Левый берег Стикса Валетов Ян

— Еще одним доказательством того, что так называемая «русская мафия» чувствует себя в Берлине, как дома, стала сегодняшняя трагедия, которая разыгралась в модном итальянском ресторане «Trenta Sei» в самом центре города.

По свидетельству очевидцев, около 22.30, в зал вошли два человека, вооруженные автоматами «Калашникова» и открыли огонь по посетителям. Полиция предполагает, что жертвой их должны были стать находившиеся в зале директор представительства российской коммерческой фирмы «Металлинтрейд», господин Фомичев, и его заместитель, господин Заславский.

Фирма «Металлинтрейд» хорошо известна в Германии и занимается поставками лома цветных металлов — из России в Европу. В последнее время господин Фомичев обращался в полицию по поводу звонков с угрозами в адрес фирмы и лично в его адрес, которые, судя по всему, исходили от одной из преступных славянских группировок.

По чистой случайности, сам господин Фомичев и его заместитель, остались живы. Но, во время перестрелки, пострадали другие люди находившиеся в зале. Полиция не сообщает общего количества убитых и раненых, но нам стало известно, что, в числе убитых оказался другой славянин, известный украинский банкир Константин Краснов, находившийся в Берлине на переговорах с представителями одного из крупных немецких банков.

Сопровождавшая его охрана открыла ответный огонь по наемным убийцам, чем спасла жизнь многим, находившимся в этот момент в зале ресторана. Нападавшие были убиты. Как сообщил наш источник в полицейском управлении, убийцы опознаны и принадлежат…

— Ну и? — сказал Краснов, успевший оправиться от неожиданности, отворачиваясь от телеэкрана. — И что Франц предъявит им вместо моего тела?

— Найдет, что, — Дитер открыл ящик стола. — Время мы выиграем, это точно. А больше нам сейчас и не нужно. Вот, держи.… Знакомься, Звягинцев Кирилл Николаевич, шестидесятого года рождения, гражданин Панамы. Паспорт выдан в прошлом году, в июле.

Костя открыл паспорт и увидел свою вчерашнюю фотографию, но уже не удивился. Запас эмоций на сегодня явно иссяк.

— Паспорт настоящий, — продолжил Штайнц, — в стоп-листах не значится, в реестрах присутствует.

— Сколько это стоило?

— Об этом поговорим позже. Если будет возможность. У меня есть заполненный бланк на твою жену. С фотографией, правда, проблема, но это Томаш решит на месте. Дети вписаны в оба паспорта. Кредитные карты…

— Дитер, я могу задать тебе неудобный вопрос? — спросил Краснов.

— Спрашивай.

— На кой черт тебе это нужно?

— Что?

— Ты влазишь в неприятности, тратишь кучу денег на документы, задействуешь связи, которые, как я понимаю, трогают не каждый день. Твои люди, явно с боевым прошлым, рискуют из-за меня жизнью и устраивают пальбу в людных местах. Знаешь, что-то не складывается. Или у меня не хватает воображения. Да, понятно, мы приятели, мы несколько лет работаем вместе. Мы оказывали друг другу услуги личного характера, но это были, — он задумался, подбирая слово, — ну, просто услуги, не более. Вот поэтому я и спрашиваю тебя, дружище, на кой черт тебе все это нужно?

— Хороший вопрос, — заметил Штайнц, вновь опускаясь в кресло. — Может быть не своевременный, ты чуть опоздал, но, несомненно, хороший.

— Это ответ?

— Нет, нет, почему же… Я, пожалуй, отвечу. До настоящего момента это был просто деловой расчет. Ну, конечно, под соусом личных симпатий.

— И в чем же расчет?

— Я думаю, что ты поймешь. Как ты теперь знаешь, я в этом бизнесе человек не случайный…

— Настолько не случайный, что я даже не знаю, действительно ли тебя зовут Дитер Штайнц.

— Логично. Но могу тебя успокоить. Меня действительно зовут Дитер Штайнц. Я не утверждаю, что всегда откликался только на эту фамилию, но мама называла меня именно так. За пару лет до того момента, когда рухнул Союз, аналитики вполне конкретно это предсказывали. Правда в то, что это произойдет быстро, никто не верил, но это уже лишние подробности.

Даже накануне переговоров Коля и Горбачева я не верил в то, что Горби отдаст нам ГДР. Никто не верил. Наши источники говорили, что в его планы не входило радикальноменять существующее положение вещей. Но, на наше счастье, мы готовились. И когда он вдруг сдал позиции, мы поняли, что империя рухнет. Это был не симптом, Костя. Это был знак. Стопроцентно осязаемый и надежный. А что такое крушение империи? Это десятки амбициозных осколков, каждый из которых уверен, что именно он наследник ушедшего величия. Это ненависть между вчерашними братьями. Это разгул преступности. Но, что касается моей службы, это, прежде всего, больные экономики этих осколков, которые бросаются во все стороны, в поисках дешевых ресурсов и настоящих денег. Именно они представляют опасность, если за ними не приглядывать. Они заразны, как грипп, аморальны, по сути, и, очень привлекательны для всех неосторожных, возможностью быстрого обогащения.И вот появляешься ты, со своими грандиозными проектами, с грамотно выстроенной системой. Настроенной не на воровство, прости, не только на воровство, так будет точнее, а и на реальную работу.

Не думай, это не лесть. Ко мне приходили очень многие. Не тысячи, конечно, врать не буду, но сотня-другая наберется. Среди них были разные, были и похожие на тебя. Но абсолютное большинство — воры. Обычные воры. Они приходили с одной мыслью. Вот, вот он, механизм, для того чтобы украсть денег. Вот она — прачечная!

— Ты идеалист, Дитер, как оказалось, — грустно сказал Краснов. — И как мне не неприятно тебя огорчать…

— Так, так, так… — перебил Штайнц. — Я кто угодно, но не идеалист. Ты хочешь сказать, что ты тоже любишь деньги и тоже их моешь. Но ты знаешь, что деньги пахнут. Ты не станешь строить схему, чтобы отмыть колумбийские деньги. Ты не станешь мыть деньги от торговли оружием. Если будешь знать об этом, конечно. Если порыться, то в трафике любого банка, и нашего, в том числе, есть наркоденьги. Но разница в том, что ты не создавал банк специально для этого. А то, что ты помогаешь своим хозяевам и другим вашим бизнесменам уходить от налогов — тоже мне, открыл Америку. Я что, не знаю твои движения по коррсчетам? Не смеши. Мне все равно не смешно.

Я, майн фройнд, тоже люблю деньги. Все любят деньги. А если кто скажет тебе другое, ты ему не верь. Просто все их любят с разной силой. И не все знают, что с ними делать. А большинство не знает, где их взять. Как заработать.

Он опять ухватил себя за нос.

— Теперь, собственно, ответ на твой вопрос. Вы опасны, но интересны. Рано или поздно, мы придем к вам в страну. С дешевым и коллосальным по объёму ресурсом. Вы будете в этом очень нуждаться. Вы будете задыхаться в своей скорлупе. Вам нужен будет капитал для движения вперед. А мы богаты. И вы будете умножать наше богатство. Что такое банкир? Это просто апргрейд ростовщика. Продукт эволюции. Наглядное пособие для того, кто хочет увидеть, что может получиться из меняльной лавки в результате совершенствования. И в тот момент, когда мы придем, нам очень нужно будет на кого-то опираться. Иметь партнера, доверенное лицо.

Он задумался.

— Агента, если хочешь. Человека, который не сможет отказать, если я его попрошу. На самом деле, мы были бы взаимно полезны. Вам тоже нужен партнер, которому можно верить. Когда вы откроете двери, первые, кто бросится к вам в объятия, будут те, с кем у нас не каждый бы имел бизнес. Извини меня за цинизм, я говорю правду. До сегодняшнего дня я растил себе опору на будущее.

— А сегодня?

— А сегодня, Костя, я точно знаю, что все пошло насмарку. И твой бизнес, и мои планы. Но возник другой фактор.

Он замолчал, потом щелкнул зажигалкой, прикуривая.

— Я потерял партнера, на которого я надеялся. Но я понял, что ко всему теряю друга. Это без пафоса.

Он встал.

— Систему ты больше не интересуешь, Костя. Теперь — это только личные симпатии.

Мужчины внимательно смотрели друг на друга, разделенные столом.

— Я ответил на твой вопрос? — спросил Штайнц.

Краснов медленно наклонил голову в знак согласия.

— Вот и хорошо. Ты вылетишь на Варшаву прямо сейчас. Томаша я предупрежу. Старайся поддерживать со мной связь. Как только ты дашь знать, что семья в безопасности, я разверну деньги.

— Странно, — сказал Краснов, — знаешь, а я совершенно забыл о деньгах. Я совершенно забыл, с чего все началось.

— А я — нет, — сказал Дитер. — Я о таких деньгах не забываю. Наверно мой предок был страшно жадным ростовщиком.

Они вышли из офиса и спустились по лестнице в ангар, к стоящему у ворот самолету.

— У меня есть план, — произнес Штайнц задумчиво, — если получится, мы используем эти деньги, как приманку. Для того чтобы поймать того, кто всю эту схему задумал.

— Поделишься? — спросил Краснов.

— Ты только вернись, — сказал Штайнц, теребя кончик носа, — а я пока подумаю. Там, в самолете, сумка. Фройлян Габи приготовила тебе все, что надо, по твоим размерам. Там же душ примешь.

— В самолете?

— Я же тебе говорил, что очень люблю деньги. — Штайнц улыбнулся. — В этом есть и своя приятность, правда? Удачи тебе, Краснов.

— Спасибо, Дитер.

Славяне, наверное, обнялись бы перед расставанием, а они просто пожали друг другу руки.

Майские ночи, конечно, длиннее июньских, но, все равно, светает рано. Уже в четыре начало развидняться, а в пять стало совсем светло. День обещал быть солнечным и безоблачным. В такой день приятно было бы пройтись по парку или лесу, посидеть с удочкой на берегу реки, выпить бутылочку холодного пива. Или кружечку кваса. Закрыть глаза, подставляя лицо прохладному весеннему ветерку. Чтобы не уснуть, Андрей старался думать о происшедшем, и, пока машина мчалась в темноте, рассекая ночь светом фар, это удавалось. Но с рассветом, мысли стали принимать совершенно мирное направление — сказывалось нервное напряжение и усталость.

Скорость — рискованное лекарство против сна, но при таких обстоятельствах, наверное, единственное. Тоцкий и машина сопровождения шли по трассе под двести в час. В город решили не заезжать, а, сверившись по атласу, ушли на Харьковскую трассу, и в пять тридцать уже сворачивали на лесную дорогу, ведущую к даче Краснова. Андрей хорошо знал подъезды, все-таки был в гостях не один десяток раз. Не доезжая до дома метров двести-двести пятьдесят, он свернул на боковой проселок, чтобы оставить там машины. Подойти надо было максимально тихо. Двое из сопровождающих остались у машин, а другие двое, вместе с Андреем, двинулись к дому. Со стороны это должно было смотреться достаточно смешно — трое мужчин, в костюмах и при галстуках, крадутся по лесу, словно индейцы, по ошибке одевшие вместо мокасин строгие кожаные туфли. Но и Тоцкому, и его спутникам было не до смеха.

Когда через листву стали видны очертания дома и, горящие бледным светом в лучах восходящего солнца, пластиковые шары светильников вдоль подъездной дорожки, Тоцкий жестом призвал спутников соблюдать тишину и сам замер, внимательно оглядываясь.

Было очень тихо, если не считать бодрого щебета проснувшихся пичуг и далекого гула от летящего где-то самолета. Дверь Костиного дома была приоткрыта, одно из окон, выходящих на фасад, разбито. На траве под ним блестели осколки стекла. На полянке, рядом с подъездной дорожкой, в тени старого вяза, стояла белая «Астра» Дианы. Ни звуков человеческого присутствия, ни движения — только бормотание леса.

Стараясь не очень шуметь, Тоцкий двинулся вокруг поляны, не выходя на открытое место. С балкончика, выходящего на лес, свисала белая толстая веревка хорошо видимая через редколесье, в которой Андрей без труда угадал связанные узлами простыни. Один из людей МММа тронул его за плечо, и жестом показал, что к дому надо подходить с трех сторон. Андрею досталось двигаться в задней части, к самодельной веревке, спускающейся к земле. Все трое шли предельно осторожно, в любой момент, ожидая окрика или появления людей, сидящих в засаде.

Под балконом Андрей присел на корточки. Он не был следопытом, но для того, чтобы разглядеть следы, оставшиеся на влажной после дождя земле с изрядной примесью песка, и не нужно было быть следопытом. Отпечатки подошв кроссовок небольшого размера. Глубокая вмятина, следы, словно кто-то тянул по земле что-то тяжелое. Добравшись до угла фасада, Тоцкий увидел дерево с несколькими сколами коры. Трава, у самых корней, была густо залита чем-то темным и кишела муравьями и мошкой. Кровь. Мимо уха Андрея с тяжелым жужжанием пролетела большая зеленая муха, уселась на перепачканные стебли и с упоением задвигала передними лапками.

Тоцкий потрогал сколы на стволе — они все еще сочились влагой, не успев заветрится. Вокруг дерева трава была основательно истоптана. Он встал и, уловив у правой ноги металлический блеск, поднял с земли рыжий цилиндрик — стреляную гильзу, остро пахнущую горелым порохом. В двух шагах он нашел еще одну. Потом еще две. Он пошел к крыльцу, отмечая на ходу россыпь гильз на ступеньках, ведущих в дом, несколько пулевых отметин на деревянной обшивке входных дверей, брызги присохшей крови на плитке и перилах.

Люди МММа были уже в доме. Один из них, которого остальные называли Виталей, по фигуре, походке и раздавленным ушам — бывший борец-вольник, при виде Андрея покачал головой укоризненно, и сказал:

— Одного не пойму, ну как может такой богатый человек, как твой шеф не иметь нормальной охраны. Здесь что, были бои местного значения? Забор трудно было поставить? Да?

— Это и была его охрана, — Тоцкий поднял с пола Дашкиного плюшевого пса, которого сам подарил ей две недели назад. — Его шеф безопасности.

Виталя с отвращением сплюнул.

— Мент?

— Бывший мент.

— Мент бывшим не бывает.

— Виталя, — позвал второй охранник с площадки второго этажа. — Тут тоже в холле — кровищи. Кого-то в кресле мочканули.

— Жмуры есть?

— Не-а. Тут к перилам веревка привязана. Спускался кто-то.

— Это хозяйка с детьми, — быстро сказал Андрей. — Я видел следы кроссовок под балконом.

— Ну, и что делать будем? — спросил Виталя, поводя могучими плечами, на которых пиджак смотрелся, как шляпка на слоне. Да и само уменьшительное имя — «Виталя» к нему совершенно не подходило. Уж скорее — Виталий Иванович, или Виталий Митрофанович, что-то такое солидное, неспешное. Но отчество ему не полагалось по статусу, и он, в свои сорок с небольшим, отзывался на мальчишеское имечко с удовольствием. Он привык получать приказы и исполнять то, что прикажут — без особых размышлений.

— Он на нашей стороне, потому, что служит МММу, — подумал Тоцкий. — А если бы служил Лукьяненко, то был бы по другую сторону. На самом деле, все крайне просто. Все зависит от кукловода. Какая мораль может быть у инструмента? Бывает ли аморальным автомат «Калашникова»? Его задача быть безотказным, а остальное — рефлексия. Люди-автоматы. Как там у Высоцкого? «Не надо думать, с нами тот, кто все за нас решит».

— Делать будем вот что, — сказал Тоцкий, входя в образ кукловода. Главное было не показать Витале и его людям, что он и сам не знает, что делать дальше. Да и приказывать не имеет права. — В темпе смотрим окрестности. Если есть кровь — есть убитые. Ищем какие-нибудь следы Красновой и детей. Тут был еще наш зампред, Гельфер. Желательно понять, увезли они его с собой или он бежал вместе с Дианой Сергеевной. Одного из своих оставь караулить подъезды, а второго, с джипом сюда. Задача ясна?

— Да, все ясно.

— Ну, тогда начали.

Следов они нашли много. Кровь на истоптанном пляжике. Кровь на траве, возле парковки. Кровь и несколько оторванных пуговиц на самой парковке. Вмятины на дверце Дианиной «астры», как будто бы кто-то в ярости пинал ее ногами. Раздавленный колесами разворачивающейся машины шариковый «паркер». Расшвырянная по кухне и первому этажу еда и посуда, со следами трапезы.

Яму нашел через полчаса, вызванный Виталей вместе с джипом, охранник по имени Рома. Слева от пляжа, на маленькой прогалине, которую и найти-то было проблемой. Но пока примятая ногами трава еще не поднялась, а сломанные ветки бросались в глаза, глазастый Рома, по этим следам нашел кусок разрыхленной земли, прикрытый срезанным дерном.

— Свежая, — доложил он, тяжело дыша от бега, хотя и бежал всего ничего. — Замаскирована по уму. Дня через четыре — трава прорастет обратно. Так чего? Копать?

— Копать, — мрачно сказал Виталя. — Лопату бери и копай.

— Лопата-то где? — спросил Рома у Тоцкого. — Где тут в доме инструмент?

Тоцкий стоял, побелев, на подгибающихся ватных ногах. У него всю жизнь было превосходное воображение. И за эти секунды, пока Рома и его квадратный босс-борец, спокойно говорили о яме в лесу и лопате, которой надо эту яму раскопать, он увидел перед глазами столько ужасных картин, столько страшных вариантов того, что лежит в этой яме, под слоем рыхлой земли и грамотно уложенного дерна, что сердце, прыгающее в груди, чуть не застряло в горле. Капли холодного пота скатились по вискам и прочертили влажные дорожки по заросшим суточной щетиной щекам. Тоцкий почувствовал, что колени у него стали резиновыми, а пальцы рук онемели, как от мороза. Это не было страхом. Это был настоящий ужас.

Но действительность была еще хуже. Яма была совсем не глубокой. Под двадцатисантиметровым слоем земли, штык лопаты натолкнулся на тряпку, которая оказалась пиджаком. Копавший землю Рома заматерился жалобно, но рыть не прекратил, уже осторожно подкапываясь под найденное тело чуть сбоку. Из-под земли показалась рука, у которой, почему-то, не было кисти. Виталя подскочил помочь, ухватился за рукав, потянул…

Андрея вырвало так внезапно и сильно, что он рухнул на колени, пачкая их свежей землей. Желчь хлынула в рот, позеленело в глазах, картинка расплылась, стала блеклой и, Тоцкий повалился на бок, теряя сознание. Но, на самом краю беспамятства, удержался, зацепился за боль, в прокушенной насквозь губе, и медленно встал, вытирая рукавом рвоту и кровь со рта.

У тела не было кистей рук. И головы. Это был обрубок, густо облепленный землей и насекомыми, почувствовавшими добычу. Жучки, муравьи и еще что-то неизвестное, полупрозрачное, спешили утолить голод, очистить лес от инородного, но такого вкусного чужака. Те, кто прятал тело, постарались сделать так, чтобы его не опознали. По хорошо известной методике, многократно опробованной тонтон-макутами и эскадронами смерти.

Но Тоцкий узнал бы его в любом случае.

Он заплакал. Ему было наплевать, что подумают насупившиеся профессионалы, стоявшие у разрытой могилы. Ему было наплевать, что мужчины не плачут. Ему было, вообще, на все наплевать. Но от слез легче не становилось. Они прожигали ему кожу.

Перед ним лежал Артур Гельфер. Истерзанный, расстрелянный, изуродованный. Артур. Веселый, неунывающий Артур. Друг. Коллега. Блестящий эрудит и сладкоежка. Любящий отец и муж. Навсегда мертвый.

— Вот, бля… — выдавил из себя Рома. — Что, суки, сделали? Это что, ваш, что ли?

Тоцкий не ответил. Больше всего ему хотелось завыть. Но ни голоса, ни сил не было.

Виталя отошел в сторону — позвонить МММу и, через пару минут, вернулся, протягивая Андрею трубку. Тоцкий, механически, словно заводная кукла, взял телефон.

— Соболезную, — сказал Марусич. Голос у него, несмотря на ранний час, был несонный. Скорее всего, он не ложился совсем. — Это Гельфер?

— Да, — выдавил из себя Андрей.

Марусич помолчал, а потом попросил, не меняя интонации:

— Ты там глупости не начни делать. Держись.

Тоцкий не ответил. Отвечать было нечего.

— Что собираешься предпринять?

— Я его здесь не оставлю…

— Милицию, что ли, вызовешь?

— Не знаю я, дядя Миша.… Но я его здесь не оставлю.

— Не горячись. Ребятам я приказал тебе помогать во всем. И по полной программе. Ты меня понял?

— Да.

— Но если ты завяжешься с телом, то повод, чтобы тебя закрыть и искать не придется. Готовая сто вторая…

— Я его здесь не оставлю, — упрямо повторил Тоцкий.

— Ну, смотри… — не стал спорить МММ. — В дом занесите, в крайнем случае. Больше никого?

Андрей сглотнул. Он не думал о том, что где-то рядом может оказаться еще одна яма, а в ней.… Нет, лучше и мысли такой не допускать. Он почувствовал, как в желудке образовался холодный липкий комок.

— Нет. Пока — нет.

— Ну и, слава Богу! Пусть ребята поищут еще. Если ничего не найдут, постарайтесь отыскать Краснову. Она с двумя детьми далеко уйти не могла. Мне ребята сказали, что лес там серьезный. Отправь машину по окружным дорогам. Они где-то рядом. Километров пять — шесть, не более.

— Хорошо.

— Я буду на связи. Виталию трубку передай.

— Да, Михал Михалыч, — почтительно сказал Виталя в микрофон. — Нет, Михал Михалыч. Голова и кисти рук. Тут река рядом. В пакет полиэтиленовый, вместе с кирпичом — и все концы в воду.

— Глубокая? — спросил он у Тоцкого, не отнимая трубку от уха. Андрей кивнул. — Глубоко, говорят, Михал Михалыч. Да, конечно, проверим. Сделаем. Спасибо, Михал Михалыч. Обязательно.

Он нажал кнопку отбоя.

— Что делать с … — Виталий замялся, — ну, с ним?

Он мотнул головой в сторону останков Арта.

— В дом отнесите, — хрипло сказал Андрей, стараясь не смотреть на то, что недавно было его другом. Чтобы не видеть комков жирной, пропитанной кровью земли, залепившей раны, и копошащихся в ней насекомых. — Наверное, простыню надо взять. Нехорошо так.

На то, чтобы донести тело до дома понадобилось почти четверть часа. Они положили сверток на кухне, прямо на пол, сдвинув обеденный стол к окну.

Когда охрана вышла, чтобы продолжить поиски, Тоцкий уселся на стул, рядом с мертвым Гельфером и, опустив голову, просидел несколько минут, то ли плача беззвучно, то ли просто прощаясь. Потом, вставая, легко коснулся перепачканного землей свертка рукой и, не оглядываясь, вышел, осторожно прикрыв входную дверь.

Вторая яма, на счастье, не обнаружилась. Зато один из охранников нашел на берегу обрывок скотча и хорошо отпечатавшийся на посохшем иле след босой ноги. Это, конечно, ни о чём не говорило, но, по крайней мере, давало слабую надежду на то, что Диана с детьми попыталась переправиться через реку.

Предположение, каким бы необоснованным оно не было, было лучше, чем мысль о том, что головорезы Лукьяненко поймали всех троих. И, главное, от этой мысли можно было отталкиваться в дальнейших поисках. Вспомнив совет МММа, Тоцкий решил направить человека с машиной объездить окрестности — мост, по карте, был в семи километрах вниз по течению. Дорога по широкой дуге огибала лесной массив. Села на ней не лепились друг к другу, а находились на солидном расстоянии — километров по десять — двенадцать. В глубине леса, отсекая его восточную часть от жилых мест, на карте была изображена цепь озер, а значит там, в низинах, были и болота. Но Виталя, даром, что бывший борец, соображал быстро. Поводив пальцем по атласу и почесав затылок, он изрек:

— Ну, атлас автомобильный, кроме дорог на нем все плюс-минус сто. Но выйти они могут только сюда, — он ткнул в распахнутую книжку мощным, толстым пальцем. — Здесь им не пройти — воды много. Здесь — просто не дойдут. Далеко. Значит сюда. Михайловка. Или Толстое. По лесу это километров пять. По дороге — семь до моста, семь от моста. И еще пять — шесть до Толстого. От Толстого до Михайловки — одиннадцать, как написано. Иголку в стоге сена легче найти. Если у них нет собак, а их нет, то они будут делать тоже, что собираемся мы. Встречать на выходе. Ну-ка, Ромчик, разделся и по речке — направо-налево. Поищи, где они вышли, если найдешь.

К удивлению Тоцкого, Роман, несмотря на жалобное выражение лица, послушался беспрекословно. И место выхода нашел — по обрывкам скотча, оброненному платку и нечетким следам в грязи.

— Метров пятьдесят ниже, — докладывал он, одеваясь и лязгая зубами от холода. Замерзший, он стал походить на мокрого хомяка, с торчащими из под посиневших губ, большими передними зубами. — Два человека. Следы маленькие. Точно — они.… Ох, бодрит водичка…

— Значит, — подумал Андрей, — они все-таки смогли переплыть реку ночью. Смелая вы женщина, Диана Сергеевна. Отчаянно смелая. Или испуганная — до отчаяния. Впрочем, это одно и то же. Трудно представить, что она должна была чувствовать. Река, в двух шагах от него, неторопливо катила свои темные, глубокие, холодные от бьющих под водой родников, воды. Метров двадцать, двадцать пять. Ерунда. Можно пронырнуть на одном вдохе. Так просто и безопасно. Но ночью, с двумя детьми решиться войти в эту черную, маслянистую в лунном свете, воду. Пусть Марк уже взрослый, но ведь он — взрослый ребенок. Ребенок — не мужчина. И Дашка. Ты умница, Диана Сергеевна, умница.

— Значит, делаем так, — приказал Тоцкий, — едем на дорогу между Толстым и Михайловкой. И двигаемся навстречу. Обратно она не пойдет. А там — ее могут ждать. Если будут — задача не дать им ее схватить. Как — мне без разницы. Хотите — стреляйте, хотите — давите голыми руками.

— Так МММ приказал, — перебил Виталя, — делать, как вы скажете. Вам и приказывать, Андрей Викторович.

— Лукьяненко — лучше живым, — Тоцкий невольно оскалился, совсем не по-человечески, так, что даже у повидавшего виды Виталия на секунду изменилось выражение лица. Больно уж нехороша была эта улыбка. — Знаю, что не знаете, как выглядит, — опередил он вопрос. — Я покажу. Я эту с-с-суку по дыханию, ночью узнаю. Остальных, как хотите — по обстоятельствам. Как получится. Поехали.

Мост через речку оказался в аварийном состоянии. Бетонное крошево сыпалось через щели между плитами. Старый мост на лесной, малопроезжей дороге, которая через пару километров примыкала к нормальной автомобильной дороге с приличным покрытием. Им даже встретился рейсовый автобус, старый, припадавший на левую сторону «ЛАЗ», окутанный сизым облаком выхлопа.

Они проехали Толстое — село дворов в тридцать, растянувшееся вдоль трассы. Потом большак уходил влево, а дорога, которая им была нужна, уходила правее, ныряя в смешанный лес, и терялась в нем. Джип уверенно свернул на нее и запрыгал на разбитом в незапамятные времена асфальте. Тоцкий свернул за ним, автоматически отметив, что электронные часы на панели высветили ровно шесть тридцать утра.

Варшава встретила Краснова проливным дождем и мутным, туманным рассветом. Пока джет выруливал на место стоянки, от терминала к нему подлетела машина VIP-службы и молодая шатенка в форме LOT на превосходном английском пригласила Краснова сесть в салон. В зале для VIP-персон, после мгновенного и необременительного паспортного контроля, к Краснову подошел молодой, коренастый мужчина в легком, расстегнутом плаще поверх темно-синего костюма, и протянул руку для пожатия.

— Здравствуйте, Кирилл. Я Томаш. Наши общие друзья просили вам помочь.

— Здравствуйте, Томаш. Дитер говорил мне о вас. Спасибо. Куда идти?

— За мной.

В его русском был слышен характерный «шипящий» акцент. Лет ему было до сорока, точнее Костя определить не мог. Короткая стрижка, стильная, строгая одежда, дорогие туфли. Для клерка — слишком шикарно. Для бандита или контрабандиста — чересчур стильно. За лицо сразу не зацепишься — обращали на себя внимание только серые, глубоко посаженные глаза под густыми, срастающимися к переносице, бровями. Между бровями лежала глубокая складка, из-за чего вид у Томаша был насупленный, и, мягко говоря, не очень дружелюбный.

Они молча дошли до стоянки под терминалом, и Томаш жестом пригласил Краснова сесть в свою машину — ухоженную, блестящую красными полированными боками, «альфу». Мотор заурчал, и машина выкатилась под струи майского ливня. На несколько секунд Томаш приоткрыл окно, расплачиваясь со служителем на выезде и на Костю пахнуло сырой утренней свежестью улицы.

— Мы едем к границе, — сказал Томаш, добавляя газа. — Кофе выпьем по дороге, на заправке. Времени нет. Нам надо успеть пересечь вашу границу до пересменки. Я могу говорить и со следующей сменой, но этой уже заплачено.

— Давай на «ты», — сказал Костя.

Томаш пожал плечами.

— Давай. Без проблемы. Скажи куда ехать после границы? Дитер сказал, по Варшавке.

— Да. Карта есть?

— Возьми в поемничке.

Карта, действительно, оказалась в бардачке.

— Смотри, это здесь. — Костя включил потолочную лампу.

Томаш скосил глаза, приглядываясь.

— Шесть часов от границы. Могу ошибаться на полчаса в любую сторону.

Они замолчали. «Альфа» вырвалась на магистраль. Несмотря на мокрый асфальт, Томаш ехал очень быстро. Гораздо быстрее, чем установленный лимит скорости. Дворники не успевали смахивать с лобового стекла потоки воды. В салоне было тепло, и Краснов почувствовал, что его неудержимо клонит в сон. Он пару раз «клюнул» носом, виновато глянул на спутника, но потом, тепло и мурлыкание радио все же одолели его, и он провалился в дрему, глубокую и тяжелую, без сновидений.

Томаш растолкал его уже на границе. От долгого пребывания в неудобной позе, шея у Краснова затекла, он неуклюже мотал головой и тер затылок ладонью.

Польские таможенник и пограничник знали Томаша очень хорошо. Вся процедура перехода не заняла много времени. Щелкнула дважды никелированная печатка, оставляя на листах паспортов отметку о пересечении границы Речи Посполитой, поднялась полосатая планка шлагбаума. «Альфа» скользнула под него и, через несколько минут, они с готовыми к проверке паспортами уже подъезжали к украинскому пропускному пункту.

Тут встреча была не такой дружелюбной. Сержант-пограничник попросил их выйти их машины, ушел куда-то с их паспортами, и вернулся уже со старшим, который, судя по улыбке, был в курсе дела. Томаш разулыбался в ответ, они обменялись рукопожатием. Сержант, семеня, бросился в будку и почти сразу выскочил обратно, со счастливым выражением на лице и отштампованными въездными визами паспортами, в руках. Старший взглянул на документы одним глазом и, заметив необычный паспорт Краснова, объявил, что для граждан Панамы виза платная. Уловив подтверждающий, едва заметный наклон головы Томаша, Краснов вручил пограничнику стодолларовую бумажку и категорически отказался от квитанции.

Он уже заготовил ответ на вопрос о своем русском происхождении, но зеленая банкнота так обрадовала служивого, что Костин русский, в который он примешал легкий акцент человека давно не говорившего на родном языке, остался без внимания. С таможенниками было еще проще.

Выехав за пределы пункта пропуска, «альфа» заковыляла по выбоинам, мимо длинной, почти километровой вереницы машин, стоящих в ожидании своей очереди. Кто из ожидавших спал в машинах, несмотря на рассвет и поднявшееся над горизонтом солнце, кто болтал с соседями, кто завтракал, разложив снедь на капотах машин. Очередь жила своей жизнью, своими надеждами. Она пахла немытыми несколько дней телами, дешевым одеколоном, жареной курицей и сухой колбасой. Это были остатки великой армии завоевателей — торговцев, наводнивших Европу в начале вольных девяностых, представители вымирающей профессии, презрительно называемой «челноками». Выжившие в этой гонке — уже не стояли у границы, в ожидании прохода. Они летали в Варшаву, Будапешт, Прагу и Стамбул, Бангкок и Пекин, Рим и Милан и в десятки других стран и городов, самолетами. И самолетами везли оттуда товары на миллионы долларов, заработанных по центу, по дайму, по квотеру на торговле польской бижутерией и косметикой, китайскими одноразовыми кроссовками, венгерским текстилем.

Эти миллионы долларов были нелегальны. Их никто и никогда не декларировал, но Костя знал о них наверняка. Его банк, как и многие другие, помогал пересылать эти деньги поставщикам товаров, за рубеж, минуя официальные рогатки и всевозможные препоны. Через систему встречных платежей Тоцкого, через «прогонные» схемы фирм, через фиктивные контракты. Здесь, в очереди, остались те, кто не успел вырасти. Или не захотел, наслаждаясь этим образом жизни. Или те, кто опоздал к «раздаче», и теперь силился догнать давно ушедший поезд.

«Альфу» трясло, Томаш ругался сквозь зубы по-польски, вдоль дороги валялся мусор, пластиковые бутылки. Чуть поодаль, стояли покосившие будочки лотков, прокаленные мангалы шашлычников, возле которых бродили собаки. Навстречу ехала телега, запряженная пегой, усталой лошадью. И Костя, глядя по сторонам, осознал, что приехал домой.

Голоса были хорошо слышны. Они доносились оттуда, где сосновый бор, именно бор, а не лес, переходил в смешанное редколесье, и мягкий, хвойный ковер из слежавшихся за десятки лет длинных, пожелтевших игл, превращался в весеннее разнотравье. Людей она не видела, но голоса раздавались достаточно отчетливо, отдельные слова можно было разобрать без труда.

Переход был тяжелым. На счастье, к болоту между озерами они подошли уже на рассвете. Перейти его в темноте было бы задачей невыполнимой. Под ногами хлюпало, пахло тиной и болотной водой. Диана не чувствовала рук, хотя Марк несколько раз нес Дашку, но ее вес был для него большим грузом. Скорость передвижения еще больше падала, и Диана, чуть передохнув, опять брала дочь на руки. Дашка проснулась, но еще не совсем отошла от воздействия лекарства и, то и дело, терла заспанные глазенки руками, и хныкала тихонечко, утыкаясь в мамино плечо.

Марик нашел нужную ему тропу, отыскав полуразрушенную кормушку для животных на краю широкой влажной низины, заросшей папоротником.

— Вот здесь, — он указал рукой направление. — Тогда в болото мы не заходим. Одно справа, другое — слева. Видишь осинник, мам? Нам через него. Ты как?

Диана, которая чувствовала себя так, как будто ее всю ночь топтали ногами, нашла в себе силы улыбнуться. Судя по всему, улыбка получилась так себе, неубедительной.

— Почти порядок. Давай остановимся. Я покормлю Дашку. И ты поешь.

Они уселись у самого осинника, так, на всякий случай, уж слишком сильно была разрыта земля возле старой кормушки — сюда приходила не одна кабанья семья, а встреча с кабанами в их планы не входила. Есть пришлось быстро. Над ними вилась целая туча комаров и мошки, голодной и кровожадной, не обращавшей внимания на репелленты.

После еды захотелось спать, несмотря на зудящие комариные укусы. Но надо было идти. Одежда Дианы и детей была в плачевном состоянии — грязная, изодранная ветками. Хуже всего было то, что от утреннего тумана и воды под ногами, все пропиталось влагой. Только ножки у Дашки оставались более-менее сухими. И у нее, и у сына — в кроссовках хлюпало, влажные джинсы липли к телу.

В довершению ко всему, уже подходя к перешейку, заросшему чахлым орешником и рахитичными осинами, Диана провалилась по пояс в ледяную жижу, прикрытую сверху плотными языками темно-зеленого мха. Дашка завизжала в голос, испугавшись стремительного падения, а Диана успела, скорее инстинктивно, чем осознанно, отбросить ее от себя. Ощущение было омерзительным, дна под ногами не чувствовалось, словно под водой плавал толстый слой желе. В первый момент она подумала, что продолжает погружаться, и едва не поддалась панике. Руки судорожно начали искать опору, но мох рвался, распадаясь на части, и она, задыхаясь от испуга и холода, ухватилась за протянутую Марком руку, как за соломинку. Болото мгновенно отпустило ее. На грудь бросилась рыдающая дочь, а Марик сидя рядом, гладил Дашку по спине. Место провала медленно затягивало ряской.

Переодеваться было не во что, но движение согревало. Дашка успокоилась и шла рядом, крутя головой от любопытства. Марк двигался чуть впереди, взъерошенный и ловкий, поминутно оглядываясь на них — проверяя, все ли в порядке. Диане казалось, что бегут они не несколько часов, а несколько суток, она чувствовала, что тупеет от усталости.

Осинник опять сменился бором. Справа и слева, достаточно далеко, скрываясь между вековыми соснами, виднелись камышовые заросли, обозначавшие границы озер. Лес был сумрачен, встававшее солнце не освещало дорогу. Тут всегда был вечер, так плотно смыкались кроны высоко вверху. Под ногами колыхался толстый слой лежалой хвои. Звуки гасли.

— Уже близко, — сказал Марк оживившись. — Мы шли отсюда до дороги минут двадцать. Видишь?

Он указал рукой на рухнувшую от старости огромную сосну, лежавшую поодаль, слева от того места, где они шли.

— Лес скоро кончится.

— Лес скоро кончится! — подхватила Дашка, чуть осипшим голоском. — Мам, мы домой?

— Домой, — сказала Диана.

И в этот момент поняла, что в действительности не знает, что делать дальше. Куда идти? Пока речь шла о спасении жизни — все было понятно, а вот теперь…. Без денег, без документов, в мокрой, изорванной и грязной одежде. В милицию ход заказан. Стоит сунуться туда и Лукьяненко тут же возникнет рядом, как чертик из коробочки. А если вспомнить про трупы, которые остались в лесном доме, то дело совсем плохо. А куда идти? К ближайшему телефону? В любом сельсовете он есть. А кому звонить? Тоцкому? Калинину? Косте? Он, наверное, с ума сходит от волнения, там, в Берлине. Может быть, позвонить в СБУ? Кто знает, замешаны они или нет? Вчерашние приезжие здорово напоминали комитетчиков. Да и то, что рассказывал Арт.… К родителям? Она много бы отдала за то, чтобы оказаться рядом с ними. За всю жизнь не было случая, чтобы они не пришли на помощь, и не пожалели в нужный момент. Но ехать к ним — подставить их под удар. А какой удар может нанести Лукьяненко сотоварищи, она уже знала. Вывод напрашивался сам собой.

Идти не куда. Только Тоцкий и Калинин. Если, конечно, с ними все в порядке. Только они могут помочь.

Завидев редколесье, они ускорили шаг, стремясь поскорее вырваться на открытое место. И в этот момент услышали голоса.

Теперь они лежали на самом краю бора, спрятавшись за толстым обомшелым стволом сосны и, со страхом, слышали, как голоса, перекликаясь, становятся ближе и ближе.

Диана достала из рюкзачка пистолет — небольшой, похожий на игрушку. После недолгих поисков нашла затвор и, передернув его, увидела как патрон скользнул в ствол, на миг, показав тупоносую пулю.

Дашка принимала происходящее за какую-то игру, но вела себя тихо, видя, что мать не на шутку обеспокоена. Нельзя было сказать наверняка, кто приближался к ним со стороны опушки, но Диана не сомневалась, что Лукьяненко просчитал единственный возможный вариант, и перекрыл путь к спасению. Это его люди перекликались между деревьями, расположившись широкой дугой. Значит, придется продать жизнь подороже. Заряженный пистолет, запасная обойма, арбалет с четырьмя тяжелыми стрелами — не велик боезапас. Но просто так они ее не возьмут.

— Надо будет потрудиться, ребята, — подумала Диана с веселой злостью.

Страха почему-то не было. В конечностях появилась легкость, и чуть вспотели ладони. Адреналин искрящейся, пряной струёй хлынул в кровь, заставляя все чувства обостриться, а сердце биться быстрее. Она была готова к бою. Готова — вне зависимости от его возможного исхода.

По плохой дороге «вольво» Тоцкого с трудом поспевало за «джипом» охраны. Несколько раз машина терлась защитой картера о вывороченные куски асфальта, гулко ухала подвеска, принимая на себя удары, но Андрей держал расстояние в двадцать пять — тридцать метров от впереди идущего «крузера» и молился, чтобы очередная кромка ямы не разрубила резину напрочь. «Тойота» резко затормозила и начала принимать вправо, на узкую обочину, притираясь вплотную к деревьям. Тоцкий повторил маневр и остановился в метре от бампера, припорошенного серой, плотной пылью. Впереди, буквально в десяти — пятнадцати шагах, Тоцкий увидел «БМВ» Лукьяненко и серую «девятку» с банковскими номерами. Людей возле них не было.

— Дверями не хлопать! — приказал выскочивший из джипа Виталя. — Здесь они, голубчики. Андрей Викторович, ты здесь останешься или пушку тебе выдать? Стрелять-то умеешь?

— Умею, — отрезал Тоцкий. — На сборах учили.

— На сборах? — переспросил Виталя. — Рома, дробовик Андрею Викторовичу выдай. И объясни, ну, так — взлет-посадка.

Подбежавший Роман сунул Тоцкому в руки короткое черное ружье с пистолетной пластиковой ручкой вместо приклада и тяжелую картонную коробку с патронами.

— Патроны сюда. Это предохранитель. Это курок. Навел — стрельнул. В гильзах — картечь. Попадешь — слона свалишь. Крепче держи — отдача чокнуться!

Сам он держал в руках большой черный пистолет.

— Двигаться тихо, в пределах видимости, — скомандовал Виталий. — Ну, как твой Лукьяненко выглядит?

— Высокий, худой, чернявый.

— Ага, — весело отозвался Рома. — Зашибись приметы. Так полгорода перестрелять можно!

— Покажешь, — резюмировал Виталя. — Пошли, пацаны!

Судя по тому, как пружинисто и бесшумно соскользнули с дороги эти четверо, опыт у них был никак не гражданский. Только заплясали ветки придорожных кустов. Тоцкий, в сравнении с ними двигался, как кабан по кукурузному полю. Благо, продравшись сквозь кустарник, он стал менее шумным, и, старательно копируя движения людей МММа, чуть пригибаясь, бросился за ними в глубь редколесья. Он уже слышал впереди перекличку голосов. Лукьяненко и его люди, не опасаясь постороннего присутствия, перекрикивались, двигаясь цепью метрах в ста от них, в сторону темнеющего чуть дальше соснового леса.

Их было пятеро. Во всяком случае, Тоцкий рассмотрел пять силуэтов на фоне листвы. Виталий взмахом руки приказал рассыпаться и они, пригибаясь еще ниже, разошлись пошире, выходя в тыл идущим впереди «лукьяновцам». Все это напоминало Андрею игру в «зарницу» знакомую по поездкам в пионерский лагерь: синие против зеленых, деревянные автоматы, атаки в лесу и строевые песни. Почему—то вспомнилась несформировавшаяся окончательно, но достаточно привлекательная грудь юной комсомолки-санитарки с посконным именем Клава, которую он тискал, просунув перепачканную травой руку под её зеленую защитную рубашку, сидя в засаде. Но игры кончились много лет назад. В руках было короткое «штурмовое» ружье, пиджак оттягивала тяжеленная коробка с патронами, колотившая по бедру. И, не к месту вспомнившаяся Клава, уже, наверное, была женщиной средних лет, примерной матерью и женой. А, может быть, и нет.

— Неужели, — думал Тоцкий, стараясь не особо топотать, — в голову от страха всегда лезет какая-то чушь? Ты ведь боишься, друг мой Андрей, ты перепуган до смерти. Ты никогда не стрелял в людей. Более того, ты и в зверей и птиц никогда не стрелял. Только по мишеням на стрельбище, и то, черт знает когда. Трусишь. А ведь придется, старик, деваться не куда. Вспомни, что эта тварь сделала с Артуром. Помнишь?

При мысли об окровавленном обрубке, лежащем на кухне в доме Кости, сердце его ударило в ребра и пропустило такт. Тоцкий спотыкнулся, но удержал равновесие. Расстояние до Лукьяненко и его людей сократилось до полусотни метров.

И в этот момент впереди, сломанной веткой, щелкнул пистолетный выстрел.

Диана не долго колебалась, кого из преследователей выбрать себе для первого выстрела. Сухопарая фигура Лукьяненко маячила в середине короткой цепи, хорошо отличимая и по росту, и по уверенной походке. Волк, преследующий добычу. Они и были похожи на стаю, неторопливо приближающуюся к жертве. Впереди — вожак, остальные — по сторонам, чуть сзади. Лесок, по которому они шли, был уже залит ярким утренним солнцем, и игра светотеней мешала рассмотреть лица. В бор, где затаилась Диана с детьми, солнечный свет не попадал и в полдень, и это давало ей определенные преимущества.

Диана нашла рычажок предохранителя и аккуратно сдвинула его вниз. Пистолет был маленький и плотно лег в ладонь. Она положила вытянутую руку на рюкзак и подхватила кисть второй, свободной от оружия, рукой. Получилось удобно. Дашка заворочалась рядом. Толстый шершавый ствол сосны, старой, в несколько обхватов, полностью закрывал ее от посторонних взглядов. Боковым зрением Диана видела Марка, лежащего слева, за такой же сосной, с взведенным арбалетом наизготовку.

— Тише, доченька, — прошептала она. — Я тебя очень прошу, тише. Если будет страшно и громко, закрой ушки, зажмурься, но ни в коем случае, не вставай и не беги, пока я тебе не скажу. Хорошо, солнышко мое?

Дашка испуганно закивала. Нижняя губа у нее начала дрожать, как обычно, когда Диана ее за что-нибудь бранила. Первый признак близких слез.

— Мама тебя очень любит, зайчонок. Очень, очень.… И папа. И братик. Сейчас просто очень нужно, чтобы ты вела себя тихо и не мешала. Я тебя не ругаю, Дашенька. Я с тобой говорю, как с взрослой. Понимаешь?

Дашка опять покивала, с глазами полными слез. Диана торопливо поцеловала ее в спутанные пряди надо лбом, и перекатилась в прежнюю позицию.

Тридцать шагов. Бежать поздно, стрелять рано. Теперь она видела и черты лиц идущих. Она подняла пистолет, нашла точку равновесия и попыталась навести прицел на грудь Лукьяненко. Целится, снизу вверх, было неудобно, силуэт прыгал перед мушкой, то вправо, то влево. А ведь Лукьяненко просто шел, не уворачиваясь, и не переходил на бег.

Двадцать пять шагов. Диана совместила мушку с прорезью и силуэтом и потянула за спусковой крючок. Пистолет в ее руках дернулся. Выстрел получился совсем негромкий, но Диана заметила, что Дашка, на всякий случай, закрыла ладонями ушки. Она еще гадала, попала или не попала, все фигуры из поля зрения исчезли, когда из зарослей раздался громкий голос Лукьяненко.