Левый берег Стикса Валетов Ян

— Это он от природы такой. Шутник.

— Ага, — подтвердил Лымарь. — Именно. Особенно после суток дежурства. На вторые. Давай к нам, Андрюха — обхохочешься.

Он появился в поле зрения Дианы и начал одевать ей на руку манжет тонометра.

— Врать не буду, больно будет. Я почищу рану перекисью и пройду канал зондом. Мне хочется верить, что там ничего не зацепило, потому что штопать кишечник или, что похуже, в этих походно-полевых условиях — просто безумие. Но на то, что ничего не зацепило надежд мало. Судя по траектории — ничего не зацепить не могло. Но то, что вы до сих пор живы — все-таки дает шанс думать о хорошем. Я не сильно вас напугал?

Зашипел стравливаемый через клапан прибора, воздух.

— Если не сильно, то это тоже хорошо. Восемьдесят пять на пятьдесят. Крови вы потеряли немало. Группа у вас какая?

— Первая, — прошептала Диана.

— Уже легче. Положительный?

— Да.

— Скажу сразу, если что-то серьезное — мы едем в больницу. Это, — он посмотрел на Тоцкого, — обсуждению не подлежит.

— Нельзя в больницу, — сказал Тоцкий. — Я понимаю, ты прав, но в больницу нам нельзя. Это, как раз, обсуждению и не подлежит.

— Почему? Я прикрою.

Тоцкий покачал головой.

— Ты мне на слово поверь, Витя, не прикроешь. Найдут. Это не пацаны шпалером баловались. Это серьезные дядьки. С большими погонами. Ни фига ты не прикроешь.

— Ее оперировать надо, — сказал Лымарь с жаром. — Я не могу ее резать здесь. Кишечник перебирать надо. А если брыжейка прострелена? Я на колене это не сделаю. Это в кино все просто.

Тоцкий и Диана молчали.

Ну, хорошо, — продолжил Лымарь с обреченностью в голосе, — я подштопаю дырки, всажу вам в ягодицу столько единиц антибиотика, что вымрет и флора и фауна, и езжайте куда хотите — дело ваше. Понятно? Но ровно через сутки, слышите, сутки, не более, вы должны быть в нормальной клинике, на операционном столе. Двадцать четыре часа. Перитонит — штука неприятная. Не пить. Не есть. Можете сосать лед. Ясно?

Диана едва заметно кивнула.

— Тебя и не спрашиваю, — сказал Лымарь Андрею. И заглянул в лицо Диане.

— Может быть, все-таки в больницу?

— Нет, — ответила она одними губами.

— Что-нибудь чувствуете?

— Нет.

— Тогда — с Богом.

Когда перекись зашипела на ранах, вскипая коричневой пеной, Диана поняла, что Виктор не шутил, когда говорил про боль. Даже через стену местной анестезии ее достало по полной программе. Но жгучая жидкость выносила из раны возможную инфекцию, да и кричать не было сил и голоса. Диана изо всех сил сжала руку Андрея и стиснула зубы. Из-под закрытых век градом покатились слезы.

Боль накатывала несколько раз, становясь менее интенсивной.

— Отличненько, — пробурчал Лымарь. — Просто здорово. Но нужно еще потерпеть. Чуток.

В ту же секунду Диана поняла, что предыдущие волны боли были прелюдией к зазвучавшей симфонии, но потеря сознания была избавлением и от боли и от мыслей о ней.

На этот раз сознание к ней вернулось быстрее, чем после ранения. Раненый бок онемел, но ощущения все равно были болезненными. Так чувствуешь рану во рту, после того, как тебе вырвут зуб — ноющая боль, против которой бессильны обезболивающие.

Лымаря и Андрея она не видела, но голоса их звучали громко — они стояли у изголовья.

— Повязка давящая, — говорил врач. — Желательно лед. Бутылки с холодной водой. Все, что угодно. Я не врал — сутки у вас, возможно, есть. А, возможно — нет. Везение не может длиться вечно. То, что не задета почка — чудо. Все остальное — тоже из ранга волшебства. Но проделать дырку в животе так, чтобы ничего не задеть — невозможно в принципе. Ей нужна операция.

— Я понимаю, Витя.

— А я ни хрена не понимаю, Андрей. Я ни хрена не могу взять в голову, что происходит. Это как-то связано с тем, что у твоего банка неприятности?

— Какие неприятности? — спросил Тоцкий взволнованно. — Ты-то откуда знаешь про неприятности?

— Ты чего, с дуба упал? В утренних новостях было. Весь город гудит. В больнице — и то говорят.

— Так. А теперь — подробненько. Что передавали? Что говорят?

— Ну, ты даешь! Говорят, что у вас там какие-то левые финансовые операции, чуть ли не воровской «общак» обслуживаете. Что банк работает с криминальными деньгами. Что-то вы там похитили…

— Ты сам слышал?

— Кое-что и сам. Говорили, что СБУ и УБОБ вами занимаются. По радио. В утреннем блоке. Сообщение пресс-центра. Ты что, Андрюха, действительно не знал?

— Что, похоже, что я прикидываюсь?

— Во, блин! Слушай, у меня у тещи деньги в «СВ» лежат, так что? Это — кранты?

За спиной Дианы зазвучал тональный набор. Тоцкий лихорадочно набирал номер.

— Не отвечает, — сказал он с отчаянием, через некоторое время. — Калинин со вчерашнего вечера не отвечает. Костя вне зоны.

Опять запищал номеронабиратель. На этот раз, на звонок ответили.

— Это я, Михал Михалыч. Да. Спасибо. Мне сказали.

Он молчал где-то с минуту, вероятно, слушая собеседника.

— Не может быть. Да, дядя Миша. Да. Я понял. Кто еще в розыске? Так. Костя жив. Не слушайте, что передают. Я с ним говорил после того. Одного не пойму, почему я живой? Да? Меня? Нет, я догадываюсь, что кто-то должен дать показания, дядя Миша, но почему я? Да. Да. Все замыкается. Да, только я. Михал Михалыч, если я только открою рот, то сядут все. Они что — идиоты?

Он опять замолчал.

— Михал Михалыч, да я все понимаю. И про методы, и про все остальное. Не ребенок. Нет. Не собираюсь. Вам Виталий звонил? Перевязали, но в течение суток нужна операция. Нет. Мой старый товарищ. Очень старый. Уверен. Мотнусь к сейфу и обратно. Понял. Если не получится — машинами. Да. Не буду я геройствовать. Спасибо. Да, дядя Миша. И вам — удачи. Я в долгу. Все! Все! Понял! Просто — удачи.

Он повесил трубку. Щелкнула зажигалка.

— И мне, — попросил Лымарь.

— Жопа, — сказал Тоцкий. — Вот какая ЖОПА! Знаешь ли ты, друг мой, Витя, что жопа — это не орган. Жопа — это состояние души.

— Что, совсем плохо?

— Ты даже не представляешь — насколько. Это не плохо. Это просто — п..дец.

— Что ты собираешься делать дальше?

— Отправить тебя домой. С благодарностью. Ты хоть от денег не откажешься?

— Ты, Тоцкий, совсем охерел? В морду хочешь?

— Не возьмешь, значит?

— Ты бы с меня взял?

— Честно? — спросил Андрей. — Смотря за что.

— Ты у нас капиталист, — сказал Лымарь. — Тебе можно. А я врач — мне тоже, вроде бы, можно, но я у тебя не возьму.

— Ты ни у кого не берешь, — констатировал Тоцкий, — ни у меня, ни у других. Не на то заточен. Ладно. Оттанцую при случае.

— Ага, — согласился Лымарь с насмешкой в голосе. — Обязательно. Если ноги не оторвут.

— Пришьешь. Ты ж у нас Айболит.

— Знаешь, Тоцкий, пришивает Айболит заиньке ножки. Ну, тому, которому их трамваем отрезало. А зайка плачет, заливается. Доктор, не надо! Не надо больше! Ну, на фига мне сорок ножек!

— Юмор у тебя черный, Витюша.

— Это, Андрей, лучше водки помогает. Ладно, посмотрю на нашу Анку-пулеметчицу еще разок.

Он опять возник перед ней, присел на корточки, чтобы лицо находилось на уровне ее лица и замер, склонив голову на бок, как птица.

— Уже легче?

Диана прикрыла веки, в знак согласия.

— Врете. Доктору врать нельзя. Я знаю, что плохо. Но могло быть хуже. Повезло.

Она опять закрыла и открыла глаза.

— Я сделал все, что было можно. Оставлю Андрею некоторые лекарства. В том числе — обезболивающие. Я бы сказал — до свадьбы заживет, — он улыбнулся, — но знаю, что вы замужем. Но, все равно, заживет. Обещаю.

Он легонько тронул ее щеку.

В комнату заглянул Роман, огляделся и поманил Тоцкого пальцем.

— Что там?

— Виталя «летуна» нашел. Только он того…

— Что того?

— Пошли, посмотришь.

— Витя?

Мимо Тоцкого и Романа в дверь протиснулся Марк, за ним и Дашка.

— Иди. Я давление еще раз проверю.

Тоцкий пробкой выскочил за дверь.

«Летун», а о том, что это был летчик, можно было только догадаться по летной тужурке и синей фуражке с «крылышками», был действительно — того. Пахло от него так, что впору было закусывать, нос переливался всеми оттенками лилового цвета и был украшен вполне объяснимыми фиолетовыми прожилками. Маленькие, блестящие, словно мытые вишни, пьяненькие глаза, то и дело исчезали за занавеской набрякших век. Портрет довершала легкая, почти недельная, небритость на бульдожьих щеках и огромные, поросшие волосами уши, топорщащиеся по обе стороны фуражки. Было этому чуду на глаз что-то между сорока и пятьюдесятью. И оно перепугано косило глазами на окружающих, явно ожидая неприятностей от непонятных мужиков недружелюбного вида. Щупловатый Тоцкий, по-видимому, опасений особо не вызывал, и, поэтому, был определен, как человек, с которым можно беседовать, не схлопотав по физиономии для начала.

Посмотрев на «летуна» внимательно, Тоцкий подумал, что разговор бесполезен, но, уловив, что взгляд у мастера пилотажа не совсем омертвевший, решил беседу все-таки начать.

— Вы летчик? — осторожно спросил Андрей.

— А что — не видно? — дерзко ответило чудо, посверкивая глазами.

— Если честно, то нет.

— Полетов до субботы не будет.

— Это вы о чем?

— Это я о том, что вы не видите. Мы с ребятами вчера малость посидели.

— С коллегами?

— Нет. У нас тут кабель прокладывали.

— Зовут вас как?

— Сергей Иванович.

— Сергей Иванович, что у вас здесь за техника?

— А вам зачем?

— Надо, — грозно сказал Виталий. — Ты отвечай, когда спрашивают.

— Я, в смысле, для чего, спрашиваю. У нас и трактор есть. Но вам же трактор без надобности?

— Трактор нам, действительно, без надобности, — Тоцкий невольно улыбнулся. Возможный способ решения проблемы уже вырисовывался. Уж больно ушлым был дядька в кожанке. — Так и вы, Сергей Иванович, не тракторист, если я не ошибаюсь?

Он постарался незаметно дать знак Виталию, чтобы тот не вмешивался.

— Вертолет есть, — продолжил летчик. — Пара «кукурузников» — мы на них парашютистов возим. «ЯК» учебный.

Он шмыгнул носом и потер щеку ладонью. Было слышно, как заскрипела щетина.

— Только на них до границы не долетишь…

— А с чего вы взяли, что нам до границы лететь? Нам до границы не надо. Зачем нам до границы?

— Да? — удивился Сергей Иванович. — Не надо? А я думал.… Ну, если не до границы.… А куда надо?

— Вы, лучше, Сергей Иванович, скажите, вы, на чем летаете?

— На всем, что летает.

Эта фраза, в сочетании с могучим перегаром и «усталым» донельзя видом, была настолько комичной, что и Виталий не выдержал, улыбнувшись уголками рта.

— Нам надо перевезти двоих взрослых и двоих детей. Потом вернетесь обратно.

— Не бесплатно, — добавил Тоцкий. — На возмездной основе.

— А куда лететь? — спросил Сергей Иванович с растущим энтузиазмом. Перспектива заработка действовала на похмельный синдром лучше, чем очищенный аспирин. Мешки под глазами, казалось, начали уменьшаться на глазах.

— Есть такой город, Коростень…

Летчик задрал голову вверх, как будто бы на потолке была изображена карта, потом на Тоцкого, потом перевел взгляд на Виталия.

— Есть, — подтвердил он. И замолчал.

— Ну и? — сказал Виталий.

— Далеко, — сказал Сергей Иванович доверительно. И добавил:

— Очень далеко.

— Пятьсот, — сказал Тоцкий.

— Пятьсот чего? — спросил Сергей Иванович и почесал кончик носа. Рука подрагивала, то ли от тремора, то ли от жадности.

— Долларов, — уточнил Тоцкий.

— Так полетное задание… — начал пилот несмело.

— Без полетных заданий, — отрезал Виталий.

— Ага, — сказал Сергей Иванович и ненадолго задумался. — А садится как?

— А на чем лететь? — задал встречный вопрос Андрей.

Летчик опять задумался.

— Можно на вертолете. Но жрет много.

— А самолет?

— Тоже много. Но, все-таки — бензин.

— Полетите, Сергей Иванович?

Летчик ухватил себя пятерней за лицо, щетина опять заскрипела.

— Чего ж не полететь? Полечу. Но бензин — отдельно.

— Сколько бензина? — спросил Виталий.

— Считать надо.

— А если на глаз?

— Ну, если на глаз — туда тонна с четвертью. И обратно — столько же.

— Сколько? — переспросил ошарашенный Тоцкий.

— «Кукурузник», — сказал Сергей Иванович назидательно и с гордостью, словно выступая перед пионерами на сборе дружины, — это вам не просто так. Такой мотор еще на «И-16», у Чкалова стоял. Триста литров на час — не меньше. Девяносто пятого.

— Хорошо, — согласился Андрей. — Бензин выдаю деньгами. Идет.

— Договорились. И на «поправиться».

— Я тебе поправлюсь, — сказал Виталий, угрожающе. — Я тебе так поправлюсь, забудешь, как поправляться.

— Можем не долететь, — сказал Сергей Иванович с убеждением. — Устал я.

— Будешь лететь обратно — хоть залейся, — отрезал Виталий. — А тут — и думать забудь. Денег хочешь?

Летчик быстро кивнул и тут же болезненно сморщился — трясти головой в его состоянии было не безопасно.

— Тогда готовь машину. Ты хоть понял, что никуда не звонить, никому не говорить, или объяснить дополнительно?

Сергей Иванович глянул обиженно.

— Не идиот. Соображаю. Мне, в общем-то, мужики, наплевать, кто вы, откуда и зачем. Я, в случае чего, косить буду, что заставили. Ну, типа, с ножом у горла, с пистолетом у виска.

— Коси, на здоровье, — сказал Андрей, протягивая деньги. — Только ничего конкретного.

— Ага. Все в масках. Машины без номеров. Вы, чего, мужики? Я ж не новенький. И морды у вас — серьезные. И тачки. Считайте, что у меня амнезия. Что везти будем? Оружие? Наркотики? Контрабанду?

— Раненую женщину с детьми. И одного из нас, — сказал Тоцкий.

— Я, в смысле того, мужики, что можете грузить, что хотите. Мне по барабану. Я, как Адам Козлевич — ух, прокачу! На когда быть готовым?

— На сейчас. Давай, готовься. И не пить, смотри у меня. Бегом!

Сергей Иванович с неожиданной резвостью взял с места.

Виталий повернулся к Тоцкому.

— Что значит — полетит один из нас? Поясни, пожалуйста.

— У меня паспорт в сейфе. Мне в город надо смотаться.

— Ну, так смотайся. И дуй обратно.

— Шеф тебе не говорил, что я в розыске?

— Да они собственную жопу найти не могут, пока носом не ткнешь. Не бзди, прорвемся.

— Прорвемся, конечно. Я на всякий случай. А случай, как известно, бывает разный. Виталий, я же не ребенок, все-таки. Но место на карте — давай я тебе покажу. Тоже — на всякий пожарный.

Виталий сокрушенно покачал головой.

— Тебе понятно, что ни домой, ни в банк соваться нельзя. Ни к маме с папой. Ни к жене.

— Нет у меня жены.

— Значит к любовнице. Сейф в твоем банке?

Тоцкий криво усмехнулся.

— Я же говорил, что не ребенок. Конечно, нет.

— Уже хорошо. На постах не светись, но и не шифруйся. Веди естественно. На чем поедешь?

— С Витей, на «Таврии».

— Разумно, — согласился Виталий. — Хотя на «джипе»… Могут они просечь, что ты на Михалыча тачке?

— Не знаю. Если честно, то не знаю. Наверное — могут.

— Давай так, я своих ребят направлю в город, за тобой. Посты пройдете отдельно. Если их «шмонать» не будут, то все чисто, и проблемы нет. Как сделаешь, что надо, они тебя подхватят и везут обратно. Годится?

— В принципе, да. Идем, сориентируемся по карте.

По дороге Тоцкий заскочил в комнату к Диане. Она спала. В кресле, сидя, спал Марик. У него на руках пристроилась сладко сопящая Дашка. Лымарь курил у окна, пуская дым на улицу.

— Пока не хуже, — сказал он Тоцкому в полголоса. — Я кольнул ещё обезболивающего. Пусть поспят.

— Хорошо, — сказал Андрей шепотом. — Поехали, Витя. Я с тобой, в город.

— Давай, — согласился Лымарь. — Довезу с превеликим удовольствием. Хоть поболтаем. Не было бы счастья, да несчастье помогло.

Лымарь ухватил свой саквояж за истертую кожаную ручку и вместе с Тоцким вышел под теплое весеннее солнце, где, разложив карту на капоте «вольво», их ждал Виталий.

Дополнительные посты, все-таки, были. Перед въездом на мост стояли машины ГАИ и микроавтобус «Беркута» и, рядом с нарядом автоинспекции, топтались трое бойцов в бронежилетах и укороченными АКМ на боках.

— По твою душу? — спросил Лымарь, когда они беспрепятственно проехали пост. ГАИшник, завидев «Лендкрузер», сделал, было, шаг вперед, но, рассмотрев номер с буквами ВР, мгновенно ретировался.

— Не только по мою, — ответил Тоцкий, оглядываясь, — ловят все, что движется. Но и нас, в частности. М-да, шуму будет…

Второй пост был уже за мостом, на набережной, но его они тоже миновали без задержек. ОМОН был занят. Обыскивали темно-зеленый «Мерседес» с донецкими номерами. Губернатор с донецкими был «на ножах» и, вполне естественно, машины из шахтерской столицы гаишники не жаловали. Симпатии и антипатии Ивана Павловича городскому руководству были известны хорошо, дополнительных указаний не требовалось. Хозяева машины стояли возле багажника, под стволом, ненароком направленного на них, автомата, и терпеливо ждали пока старший наряда внимательно, по листику, просмотрит их документы. Двое бойцов усердно шарили в салоне « сто сорокового» — только зады торчали из дверей.

— Слушай, — сказал Лымарь, — может, давай я тебя обратно вывезу? Что-то их сегодня, как клопов в диване.

— Сам вижу, — отозвался Тоцкий, сквозь зубы, — но документы у меня в ячейке. Первый раз перед командировкой не взял. Не успел заехать. Расслабился, блин, как первоклашка. Кто ж мог знать?

— Смотрю я на тебя, и думаю, — сказал Лымарь, задумчиво, — что вернусь я сегодня на приемный покой, буду резать, буду шить, буду в говне и в блевоте ковыряться. А вечерком приеду домой, бахну стопку, посижу у телека, если силы будут. Завалюсь в постель с Люськой, трахну ее с превеликим своим удовольствием. Посплю. Мне завтра с утра в профилакторий — на прием, к четырем на дежурство — на сутки. Потом опять — домой. И мне, если откровенно, нищему и заёб…ному, от этой мысли становится хорошо и покойно. Слушай, Андрюха, ну, объясни мне, поцоватому, на кой хер тебе эта «бондиана»? В гробу деньги нужны? Так я тебе авторитетно могу сказать — вся разница между людьми кончается на пороге морга. На столе все одинаковые — что бедные, что богатые. А в каком костюмчике в гроб ложиться, так это вопрос вкуса родственников. Ради чего всё это? Ты счастливее от этого стал?

Тоцкий пожал плечами.

— Не поверишь — стал. Ты, когда режешь и шьешь — счастлив?

— Счастлив. Я спасаю людей.

— И я счастлив. Я делаю свою работу. Я ловлю от нее кайф. Ловлю, ловлю, не ухмыляйся. И деньги в ней — не главное. От классно отстроенной схемы, от красивой коммерческой операции есть свой кайф — неужели ты полагаешь, что это не творчество и от этого нельзя получить удовольствие? Ты — родился врачом, я — финансистом — вот и вся разница.

— Круто. То-то ловят тебя, как уголовника.

— Путаешь, дружище. Меня ловят не за то, что я сделал что-то не то. Просто некоторые люди решили, что им нужен наш бизнес. Вот и все. Найти. Отобрать. Поделить. Посадить.

— Ты ничего плохого не сделал?

— Я не сделал ничего того, чтобы не делали другие. Ничего плохого с общечеловеческой точки зрения. Я никого не убил, не ограбил. Нарушал ли я закон? Не будь наивен, кого волнует закон? Речь идет только о зонах влияния и их переделе. О бизнесе. О деньгах.

— Которые для тебя не имеют значения.

— Я сказал не так. Я сказал, что они для меня не главное. Для меня они критерий независимости. Средство ее обрести. Гарантии моей свободы. И конечный результат моего труда. Тебе зарплату регулярно платят?

— Шутишь, наверное?

— Почему шучу. Знаю, как платят. Херово. И рассказывают, что виноваты мы, коммерсанты, ворюги, которые не платят налоги. А мы платим.

— Неужели? — с иронией осведомился Лымарь.

— Платим, Витя, платим. Не столько, сколько они хотят — была бы их воля, они бы все до костей ободрали. Но платим. И немало. Но спроси, куда идут эти деньги? Спроси? Ты думаешь, тебе ответят? Нет — тебе наврут с три короба. Расскажут сказки о расходах бюджета. А, на самом деле, бюджет — эта огромная кормушка, из которой деньги разворовываются тысяча и одним абсолютно законным образом. И таким же количеством незаконных. И срать они хотели на врачей, учителей и пенсионеров. Ты когда-нибудь поинтересуйся системой льгот.

— Где я поинтересуюсь? В операционной? У анестезиолога?

— Извини, — сказал Тоцкий. — Что-то я не то сморозил.