Левый берег Стикса Валетов Ян

— Браво, браво, Диана Сергеевна! Для новичка — совсем не плохо! Мазанули сантиметров на тридцать! Что ж ты, родная, в голову целишься? Ниже надо брать, и чуть левее.

— Спасибо, Олег Трофимович, — отозвалась она. — Учту.

— И никогда нельзя вступать в разговоры, — сказал Лукьяненко. — Так легко определить, где вы находитесь.

Над головой у Дианы «вжикнуло», по ушам хлестнуло выстрелом, более громким, чем ее. Над кустами поднялся легкий дымок. От этого «вжиканья», словно кто-то взмахнул лозиной над самой головой, захотелось вжаться в хвою и исчезнуть.

— Может быть, не будем устраивать цирк, а, Диана Сергеевна? Патронов у тебя — кот наплакал, нас здесь много, все вооружены. Сдавайся, родная, а то не пожалеем. Я тебе обещаю быструю и безболезненную смерть. И детям тоже. Ты уж извини, но никак мне нельзя вас живыми отпускать.

Диана выглянула из-за дерева, и выстрелила на голос, целясь на уровне коленей.

— Понятно. Это ответ?

Диана услышала шорох, а потом тренькнул арбалет Марка и кто-то в кустах заорал диким голосом.

Дашка заплакала, тихонько, в кулачки.

Диана опустила ствол ниже и выстрелила дважды — справа и слева от места, где слышала голос Лукьяненко.

— Ой, бля.… Ой, бля! — запричитал кто-то в кустах. — Ой, нога, нога…

Слева заскрипела взводимая тетива.

— Совсем нехорошо, Диана Сергеевна, — теперь Лукьяненко находился правее, выбирая себе точку для стрельбы. — Что ж вы, со своим пащенком, моих сотрудников калечите? Вадиму Анатольевичу ногу прострелили железякой. Это Марк Константинович балуется? Весь, падло, в папочку! В покойного.

Сердце у Дианы замерло. Воздух окаменел в легких, словно от давешнего удара в живот. Она попыталась выдохнуть, но только захрипела.

— А ты не знала, родная? Еще вчера, вечерком, хлопнули папочку, в ресторации. Так что — скорблю вместе с вами, по-семейному.

— Мамочка, не верь! — закричал Марик каким-то чужим, хриплым голосом. — Не верь ему, он врет!

Воздух со свистом ворвался в ее легкие. Дашка зарыдала в голос. Загрохотали выстрелы и в дерево, за которым прятался сын, застучали пули. Она выпустила остаток обоймы по кустам, не целясь. Затвор клацнул и замер в заднем положении, обнажив, курящийся дымком, стальной ствол.

Диана, судорожно двигаясь, нащупала новую обойму в кармашке рюкзачка. Кусты впереди и справа зашевелились — Лукьяненко встал в полный рост. В руках у него был пистолет. Она попыталась перезарядить оружие. Кнопка нашлась и, отстрелянный картридж выскользнул из рукояти, но, вставляя в пистолет новую обойму, она уже понимала, что не успевает. Лукьяненко быстро шел к ней, держа руку с оружием вдоль туловища, сосредоточенный, с застывшей на губах улыбкой, нелепо выглядящий среди леса в своем сером костюме и черных кожаных туфлях.

Опять выстрелил арбалет Марка и, судя по «мясному» звуку, стрела вновь нашла цель. Выстрелы слились в канонаду. Кто-то застонал, шумно обрушившись в кусты. Пятнадцать шагов. За спиной Лукьяненко кусты заходили ходуном. Диана, наконец-то, дослала в рукоять обойму, но затвор не становился на место, и ее пальцы дергали за все рычажки и переключатели на корпусе пистолета. А Лукьяненко, не замедляя шага, начал поднимать руку с оружием — он уже видел ее, и заулыбался, предвкушая неизбежный исход.

И тут, за его спиной, появился Тоцкий, растрепанный, грязный, с белым чужим лицом, на котором маской застыла гримаса ярости. В руках у него было короткое черное ружье, направленное в спину Лукьяненко. Ствол пистолета уже почти смотрел на нее. Затвор ее хлопушки, наконец-то, со щелканьем, скользнул вперед, досылая патрон в ствол. Из ружья Тоцкого брызнул огонь, и голова Лукьяненко взорвалась, как упавший с высоты на асфальт арбуз, но его пистолет все же успел плюнуть дымом и выбросить из чрева тупоносую пулю.

Вылетев из ствола со скоростью более трехсот метров в секунду, омедненный кусок свинца прошил спину Дианы Красновой чуть ниже ребер, вылетел, окруженный мельчайшими кровавыми капельками, через стенку брюшины и, с глухим стуком ушел в хвойный покров возле ее правого колена. Звуки замерли.

Зажав руками онемевший живот, она завалилась на бок, еще успев почувствовать щекой, уколы подопревших сосновых игл.

Наивно полагать, что массовые аресты — это просто печальный факт из нашей многострадальной, неоднократно переписанной истории. На самом деле — это не так. Масштабность акции — достаточно грозное оружие, чтобы до срока прятать его в пыльный чулан.

К сожалению карательных органов, иногда, по ошибке, называемых органами правопорядка, аресты в ночное время производить запрещено. Часть устрашающего эффекта, таким образом, теряется, но, что поделаешь, подпортили его сталинские соколы своими неограниченными полномочиями.

Массовые аресты ключевых фигур «СВ банка» и руководства связанных с ним структур, начались в шесть часов утра. Еще до рассвета к зданию Шестого управления начали подтягиваться сотрудники. «Банковский» отдел, курировавший разработку, был слишком малочислен, для того, чтобы осуществить задуманное, и, в помощь коллегам, были брошены все людские резервы. Свое место в группах занимали оперуполномоченные из «бандитского» отдела, отдела «контрабанды» и даже безусые стажеры, не определившиеся с дальнейшей стезей. Прибыли и представители «старшего брата» — хотя совместно работать конторы не любили, но ради большого дела надо было потерпеть. Подъехал доблестный «Беркут», бряцая оружием. Брать собирались коммерсантов, но чем черт не шутит? Тем более, что силовая поддержка, которой попинать кого-нибудь ногами — просто хлебом не корми, еще никому не повредила, а вот добиться сговорчивости — помогала неоднократно, чего греха таить.

Высокое начальство еще раз проинструктировало группы, составленные из людей неслучайных и случайных, самой сути происходящего непонимающих. Ордера на обыски и задержания, со всеми необходимыми печатями и подписями, были розданы. Протоколы обысков легли в тонкие папочки из кожзаменителя, которые выдают принадлежность носителя таковой к органам, надежнее, чем парадный мундир со знаками отличия.

Невод был готов к забросу, и ячейка была мелкой.

Многие, из сладко спящих в этот предрассветный час прокуроров, были бы искренне удивлены тому, кого нынче будут арестовывать по подписанным ими заранее бланкам, в нарушение предварительных договоренностей. Искренне удивлены и несказанно озабочены. Не тем, конечно, что поставили свою подпись на пустые бланки ордеров, по которым сейчас их коллеги придут к достаточно влиятельным людям — не в первый и не в последний раз делалось так. А сколько раз подмахивали бумаги не глядя — и не сосчитать. Озабочены они будут тем и только тем, что происходящее было необъяснимо с точки зрения деловой логики. Резать кур несущих золотые яйца. Кто ж такое делает в трезвом уме и твердой памяти?

Но прокурорские крепко спали в своих постелях и ввиду этого за законностью уследить не могли. В конце концов, от момента задержания до момента перехода в положение арестованного, у подозреваемых будет целых трое суток. Закон не спешит, он разберется. Потом. Если захочет. И, желательно, за деньги.

С первыми лучами солнца машины начали разъезжаться по городу. В десятках квартир и домов раздались звонки. Лязгали цепочки, гремели щеколды, щелкали стальные ригели. Вовнутрь жилищ входили доброжелательные и недоброжелательные соседи, мгновенно ставшие понятыми.

Контролирующая телефонные линии и сотовые каналы «семёрка» аж зашлась в радости — терминалы не успевали фиксировать все звонки, наполнившие эфир. Звонили напарникам, адвокатам, друзьям, знакомым из органов, мамам и папам, любовницам, женам и мужьям. Волна звонков, набирая силу, хлынула в сеть, наполняя городские линии и выплескиваясь на межгород и «международку».

Забытый всеми «ОМОН» грустно дремал в автобусе, так и не дождавшись враждебных акций и очагов сопротивления.

Летели из шкафов на пол вещи и белье, вытряхивались коробки с обувью, простукивались стены и полы. Из ящиков письменных столов и портфелей вытряхивалось содержимое и без описи сваливалось в полиэтиленовые пакеты. Изымалось до выяснения обстоятельств охотничье и газовое оружие, мобильные телефоны, паспорта, права, перетряхивались семейные фотоальбомы, книги. Все это создавало такой беспорядок и так действовало на психику людей, что если даже во время обыска и пропадало что-нибудь ценное, то иска никто не предъявлял — себе дороже. Дома тех, кто проходил по делу, как свидетели — ждала та же печальная участь. Искали, как всегда, деньги и документы. Логика была проста — если будет найдено что-то, что может вызвать интерес у дознавателей — ты уже не свидетель, а подозреваемый, а, значит, и обыск оправдан. Принципу «потом разберемся» и «все равно не накажут» следовали неукоснительно.

В течение трех часов, до девяти утра, в «шестое» управление и в здание СБУ было доставлено более 120 человек, имеющих то или иное отношение к деятельности банка. Особые бригады, сопровождаемые группами силовой поддержки, вошли в здание головного офиса банка и в помещения нескольких крупных отделений, как в Днепропетровске, так и в других городах. Работа структуры была полностью блокирована, хранилища опечатаны, началась выемка документов.

На сотовые телефоны Краснова, Тоцкого, Гельфера поступило, в общей сложности, двести семьдесят три звонка в течение двух часов, что было скрупулезно подсчитано спецами из «семерки», но ни на один звонок абоненты не ответили. Дома их тоже не было, и по городу был объявлен план «Трал» для их обнаружения и задержания. Фотографии исчезнувших подозреваемых и членов их семей, имевшиеся в наличии, и их установочные данные, ушли по специальным каналам СБУ на границы страны, с короткой пометкой — в розыск.

Задержанных было настолько много, что места для допросов не хватало на всех пяти этажах бывшего общежития. В некоторых кабинетах вели насколько «бесед» одновременно, что категорически запрещалось. Ожидающих своей очереди, перепуганных и растерянных людей, мужчин и женщин, сгоняли в освобожденные, для такой надобности, комнаты человек по десять. Это тоже было недопустимо — шел свободный обмен информацией, общение, а, значит, исчезали страх и неуверенность. Даже в туалет люди ходили свободно, что уж, вообще, было вопиющим отступлением от правил. Почти балаганом. Человек, попавший в такую ситуацию, должен быть под давлением постоянно, особенно, когда хочет справить естественную надобность. Но людей не хватало, и народ прогуливался по коридорам, как на пленэре, раскланиваясь и смущенно улыбаясь.

Несколько особо важных персон, правда, попали в оборот по-настоящему. Ими занимались, как положено, с расчетом дожать с течение трех последующих суток. При таком стечении публики бить подозреваемых было нельзя, это оставляли на вечер, когда обстановка станет более интимной, располагающей.

Попавшие к «смежникам», находились в более стесненных условиях, но таких было немного.

К одиннадцати часам город уже гудел слухами. Были, правда, в происходящем некоторые странности, но обратить на них внимание мог только очень осведомленный и очень заинтересованный в объективном анализе человек. Например, было совершенно непонятно, почему некоторые утренние газеты, в том числе — столичные, вышли со статьями, рассказывающие о начале крупных неприятностей у «СВ Банка», с намеками на криминальное происхождение денег? Ведь хорошо известно, что публикации готовятся еще вечером, когда номер подписывается в печать. Почему, несмотря на продуманность операции, ни одна из оперативных групп не была отправлена в загородный дом Краснова? Откуда начали свое хождение слухи о смерти управляющего «СВ банка» и исчезновении руководства высшего эшелона? Ответить на эти вопросы было трудно, почти невозможно, но, главное, что никто и не пытался это сделать.

Государственная карательная машина начала свою работу, перемалывая в порох еще вчера могучий и жизнеспособный организм.

Где-то плакал ребенок. Невообразимо далеко. В темноте. Может быть в небе, а, может быть, за множеством закрытых дверей. На пределе слышимости. И что-то гудело. Или жужжало. Как шмель. Большой толстый шмель ядовитой раскраски, пушистый и неуклюжий. Теплый. И в детском плаче что-то знакомое. Неужели плачет Даша? Марк уже большой, он не может так плакать. Двери мешают. Двери. И почему темно? В спальне никогда не бывает так темно. У них, с Костей, нет тяжелых штор на окнах, и в комнату всегда проникает хоть чуть-чуть света. Странно.

Она приоткрыла глаза и не сразу поняла, что за зеленая плотная масса колышется над головой. И почему она лежит на чем-то колючем. Вот только Дашка действительно плакала где-то за спиной, горько и безостановочно.

— Это деревья над головой, — подумала Диана. — Мы в лесу. Была перестрелка. Кажется, в меня попали.

В место крон сосен перед глазами возникло незнакомое мужское лицо. Совершенно незнакомое. Мужчина открыл рот и зажужжал. Диана улыбнулась. Это было удивительно весело. Люди ведь не жужжат? Жужжание стала еще ниже, Диана начала различать отдельные слова, но не могла понять их смысл. Вместо незнакомого лица возникла голова Марика. И он сказал:

— Мама!

Она попыталась ответить, но губы не слушались.

Потом вступил незнакомый голос:

— Посмотри в рюкзачке. Любые тряпки подойдут.

— Мамочка, — опять позвал Марк.

Голос Тоцкого.

— Рана тяжелая?

Опять низкий незнакомый бас.

— Да хер его знает, Андрей Викторович! Я тебе, что — Амосов? Навылет — уже хорошо. И артерию вроде не зацепило. Кровит несильно. На сантиметр вправо и все — пишите письма. Нашел? Давай. Только аккуратно.

Диана почувствовала, что чьи-то руки ее приподнимают, и бок охватило что-то теплое.

— Вот так, — сказал бас, — ну, счастлив наш Бог. Ишь, как высверлило? Это потому, что близко. Как дрелью. Не плачь, дочка, иди поближе. Жива мама, на твоей свадьбе еще гулять будет. Иди, иди, не бойся.

В поле зрения появилась Дашка — зареванная, с оцарапанной щекой. Замурзанная, как чертенок. Диана попробовала повернуть голову в ее сторону и, к своему удивлению, смогла.

Рядом с Дашкой возник Марк, а, сразу за ним — Тоцкий, перепуганный, уже без той, страшной гримасы на лице, похожий не на хищную птицу, а на воробья после дождя. Он был, почему-то, при галстуке, который сбился на бок, и в пиджаке, порванном в нескольких местах, перепачканном зеленью и бурыми пятнами.

— Диана, ты меня слышишь?

— Костя? — Сказала она и сама не узнала свой хриплый, слабый голос.

— Он жив, не бойся. Я говорил с ним сегодня ночью, когда ехал искать тебя. Сейчас он едет к месту, где мы договорились встретиться. Он будет вас ждать.

— Спасибо.

— Да, ничего. Порядок. Чуть бы раньше. Я себе простить не могу.

— Ну-ка, дайте глянуть, — загудел бас рядом. — Простите, мадам…

Это был тот крупный парень, незнакомый Диане. Он опустился на корточки с другой стороны, коснулся ее бока, и острая боль кольнула Диану в живот и спину Диану так, что она вскрикнула.

— Тише, тише… — попросил бас, будто бы уговаривал капризного ребенка. — Я аккуратненько. Тихонечко. Только посмотрю. Ну, вот и хорошо.

— Что там, Виталий? — спросил Тоцкий.

— Спирту бы, — сказал бас с сожалением. — Промыть да продезинфицировать. Вроде не льет. А видно плохо. Не водой же тереть?

Он поправил повязку, встал и сказал, обращаясь к Тоцкому:

— Отойдем. А ты, красавица, пожалуйста, полежи. Кровотечения почти нет. В рубашке родилась.

Он встал, и тяжелой, медвежьей походкой борца, пошел к кустарнику, возле которого лежал труп Лукьяненко. Тоцкому было неуютно от одной мысли, что надо приближаться к человеку, которого он застрелил четверть часа назад, но делать было нечего, и он пошел следом.

Виталий остановился в нескольких шагах от тела, и, вытащив из кармана пачку «Кемэла», закурил.

— Мне дай, — попросил Андрей, стараясь не смотреть на мертвеца.

Лукьяненко лежал навзничь. Его оттащили чуть в сторону, от места падения и на толстом хвойном ковре образовались борозды, забрызганные красным и желейным серым. В них уже суетились огромные рыжие муравьи.

— Не кури, — посоветовал Виталя, — опять стошнит. Ты ж его, браток, живым брать хотел?

— Не вышло, — сказал Тоцкий. — Не было у меня времени целиться.

— Не было, говоришь, времени? — переспросил Виталий. — А попал аккурат куда надо. Не попал бы ты, попал бы он. Так что ты, браток, особо не переживай. Повезло тебе и ей с детками. А ему, с его орлами, не подфартило. Не его сегодня день. Твой.

Он затянулся глубоко, и выпустил вверх струю сизого дыма.

— Значит так, я надеюсь, что внутри у нее кровотечения нет. Но я не врач. До точки рандеву нам переть больше шестисот верст. Даже если я ее на перину положу — растрясем, как пить дать. Дырка в животе — не дырка в ухе. Понимаешь?

Тоцкий кивнул.

— Ей врач нужен. Есть надежный врач?

Андрей задумался.

— Наверное. Только, Виталий, как вас по отчеству…

— Давай без отчества, — улыбнулся Виталий, чуть кривовато. — Отвык я, да и мы теперь почти, как братья. Общая кровь, — он кивнул на труп за спиной, — знаешь ли, роднит. А мы с тобой, браток, сегодня намолотили…

Из глубины леса выскочил Роман и, найдя Виталия глазами, подбежал к ним. Физиономия его, здорово расцарапанная ветками, была довольной.

— Есть, командир, порядочек, — начал он, приближаясь. — Тут рядом озеро. Берега заболочены, и топь подходящая есть. Метров шестьдесят, не больше. Тащить?

— Тащить, — подтвердил Виталя, — карманы проверьте, на предмет документов. И вперед, за орденами. Постарайтесь не сильно пачкаться. Нам еще неизвестно сколько по стране болтаться.

— Обижаешь, Виталя, — огорчился Роман и отошел в сторону, к ожидавшим его напарникам.

— Времени у нас нет, — сказал Виталий. — Ребята приберут и надо трогать. А ехать нам, если честно, некуда. Ее, вообще, по уму, без врача трогать нельзя, не то, что шесть сотен верст в джипе телепать. Не довезем, ежели чего внутри не так. Что скажешь?

— Друг врач у меня есть. Помочь — поможет. Костя будет ждать. Въедем в зону покрытия — я ему позвоню.

— Ну, и дальше? Что твой шеф? Хоттабыч? У него ковер-самолет есть?

Тоцкий поднял голову. И даже улыбнулся.

— А ты, все-таки, молоток, Виталий. Есть тут, неподалеку, один аэропорт, в Каменке, почти частный. Самолеты спортивные, вертолет, «кукурузники». Не ковер-самолет, конечно, но на такой случай, сойдет.

Виталий вздохнул.

— Я смотрю, у тебя точно башню сорвало. Угона нам только не хватало.

— Командир, — позвал его Рома. Он подошел, держа в руках пачку документов убитых. — Ты поглядел бы…

Паспортов, как отметил Тоцкий, среди документов не было. Удостоверения, водительские права, несколько коленкоровых книжечек, аккуратно запакованных в целлофан.

Виталий быстро проглядел всю пачку и посмотрел на Тоцкого совсем невесело.

— Угон нам уже ничего не прибавит. Все и так — по максимуму. Трое ментов, двое «смежников». Высшая мера уже есть. Чего стал? — спросил он у Ромы. — Будем, что ли, хоронить с почестями? Они женщину с детьми зарыть собирались, не забыл еще? Если они «правильные », то я балерина! Этого, — он ткнул пальцем в Лукьяненко, — обыщи, и, давайте, по-быстрому. Машины — туда же.

Он опять обернулся к Тоцкому.

— Аэропорт далеко?

— Не так, чтобы очень.

— Дорогу знаешь?

— Найду.

— Грузим ее с детьми — и вперед. На жезлы и прочую фигню — не останавливаемся. У Михалыча номера позволяют. Ты со мной — в джип. Мои ребята на твоей тачке.

Тоцкий кивнул.

— Как войдем в зону, я вызвоню Виктора.

— Врача, что ли?

— Да, пусть едет в Каменку. Он там будет раньше, чем мы. Только бы был на связи.

— Ты помолись, чтобы пилот был на месте. Я «вертушку» не вожу.

— Слишком много «если», — сказал Тоцкий.

— Это точно, — согласился Виталий. — Я, браток, на трех войнах был. На первой, когда ты еще, наверное, в школу ходил. Так я тебе вот что скажу…

Он щелкнул зажигалкой и протянул пачку Андрею.

— Вся наша жизнь — одно большое «если». И очень херово, когда это «если» кончается.

Он дождался, пока Тоцкий закурит.

— Побудь пока с ними, — он кивнул в сторону Дианы и детей. — Я ребятам помогу прибрать. А малый-то каков, а? Двоих подранил. Просто — Виннету.

Тоцкий подошел к Диане и сел на землю рядом с ней. Она была мертвенно бледной, но попыталась улыбнуться. Дашка держала ее за перепачканную кровью руку — глаза на мокром месте, губы дрожат. Марк держался лучше, но тоже подозрительно быстро отводил взгляд, стараясь не показывать покрасневшие веки.

— За что? — подумал Тоцкий. — Им-то это — за что? Это же не их игра. Есть же, в конце концов, даже у конченых отморозков правило, женщин и детей — не трогать. Или правил, вообще, уже нет? Здоровые мужики, с пистолетами, гонят по лесу женщину, с двумя детьми, как загонщики — кабана. Как кричала эта сволочь? Не входит в планы оставлять в живых? И это — не уголовники. Государственные люди. При погонах и «ксивах». Неужели Марусич прав?

Если так, то погоня еще и не началась. Мы просто чуть-чуть выбили их из графика.

Заместитель начальника «шестого» управления Григорий Иванович Кондратюк не был плохим человеком. Хорошим человеком он тоже не был. Ему, вообще, трудно было дать определение. Он был богатым человеком и искренне полагал, и был недалек от истины, что для богатых людей существуют свои критерии порядочности, доброты и человеколюбия, не применимые к простым смертным.

К своим сорока годам, Григорий Иванович подошел в превосходной материальной и неплохой физической форме, сохраняя поджарую фигуру, которую слегка портили чуть нависающие бока, впрочем, легко скрываемые хорошо скроенными костюмами или свободной спортивной одеждой. Тяжелый, квадратный подбородок с модной ямочкой посередине, глубоко посаженные глаза под густыми, привычно сведенными к переносице, бровями, гладкая кожа щек, под восточными, выдающимися скулами, седоватые волосы, поредевшие, конечно, но не очень сильно, зачесанные назад… Облик соответствовал, скорее, преуспевающему бизнесмену, чем работнику органов правопорядка с почти двадцатилетним стажем службы. Но, впечатление от значительности лица, портил тонкий, маленький, будто бы одолженный по случаю и приклеенный впопыхах, тонкий нос и выражение серых, с рыжими точечками на радужке, глаз, безошибочно выдававшее в их хозяине милиционера.

В милицию юный Гриша Кондратюк пошел осознанно, сразу после института, учеба в котором не приносила ему никакого удовольствия — он уже тогда сообразил, что ничего хорошего от распределения в проектный институт или на завод ему не светит. Сто двадцать рублей оклада молодого специалиста, жизнь от зарплаты до зарплаты и прочие скромные радости инженерного бытия его не прельщали. На это он насмотрелся в собственной семье — и отец, и мать тянули лямку проектантов, радуясь квартальным премиям и прогрессивкам, как крестьяне вовремя выпавшему дождю. То ли дело — служба в органах. Нет, Гриша вовсе не собирался работать в уголовном розыске, и, не дай Бог, ловить убийц и насильников или грабителей, рискуя своей молодой жизнью почем зря, за нищенскую зарплату. Нет, нет и еще раз нет!

Глядя на своего родного дядю, проживающего, и неплохо проживающего, в славном городе Ленинграде, и занимающего скромную должность начальника районного отдела ОБХСС, Григорий Иванович знал, чего ему хочется. Приезжавший в гости родственник, был вальяжен, богат и производил впечатление невероятно довольного жизнью человека. А как он был одет! Юный Гриша, считавший вершиной счастья носить болгарские джинсы фирмы «Рила» и польские джинсовые костюмы, которые с настоящими джинсовыми вещами роднило только название, с восхищением рассматривал дядину одежду, шикарные костюмы — настоящую диковинку для середины семидесятых, фирменные «Левис», итальянские туфли на каблуке. Дядя был малоросл — от чего страдал, лысоват — что скрывал, зачесывая боковую прядь на лысину, но, несомненно, элегантен. И подарки племяннику он привозил не скупясь — от щедрого сердца.

В свои тридцать пять, дядя Тима был подполковником, обеспеченным человеком со всей атрибутикой — машина, дача на берегу Финского залива, квартира на Васильевском, поездки за рубеж по линии «Интуриста», в общем, полной противоположностью своему брату. Оба брата были людьми пьющими, не запойно, но вполне основательно, но даже пьянели по-разному. Иван Васильевич выпивши, становился слезлив и жаловался на жизнь, а Тимофей Васильевич, опьянев, куражился, и был злобен, но весел. От дяди и отца Григорий Иванович унаследовал любовь к выпивке, невосприимчивую к алкоголю печень и злобность в состоянии «навеселе».

Так что, получив на руки синюю книжечку диплома, заместитель командира институтского оперативного отряда, комсомольский активист Гриша Кондратюк, подал заявление в милицию. Дядя, по своим каналам, поговорил с кем надо, благо, Советский Союз еще не собирался почить в бозе, до этого момента оставалось еще восемь долгих лет, и Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности принял юное дарование в свои объятия.

Ленинград, конечно, не Москва, но по тем временам, почти столица, и родственник в метрополии весьма способствовал карьерному росту. Тем более, что Тимофей Васильевич и сам на месте не стоял, заняв место в городском управлении. Гриша был в доме дяди частым гостем — авиабилет в город Революции стоил чуть больше тридцати рублей, самолеты летали регулярно — спасибо Советской власти. Летал в Питер Григорий Иванович не за тем, чтобы «похлебосольничать» да выпить дорогого коньяку в дядиной пятикомнатной квартирке, с картинами русских мастеров на стенах и щитовым паркетом невообразимой красоты. Не для того, чтобы с теткой, дочкой генерала КГБ в отставке, прошвырнуться по закромам «Гостиного двора» и базам Потребсоюза, или откушать, в закрытом для несведущего народа, ресторане «Садко». Ну и, конечно, не для того, чтобы сходить в «Маринку» или в БДТ. Балет Григорий Иванович не любил, театр не понимал, а из книг любил романы Дюма, детективы старых советских авторов и Юлиана Семенова. Из всех искусств, вслед за вождем мирового пролетариата, любил наиглавнейшее — кино, а остальные изыски — считал неизбежным злом.

Тесть дяди Тимы, съевший себе зубы на борьбе с диссидентами еще в шестидесятые (до того с ними не боролись, а просто расстреливали) дальнего родственника за это возлюбил особо, и, одобрительно похлопывая по плечу, цедил хрипло, через прокуренные желтые зубы: «Молодец, Гришка! Наш человек!».

Приезжал Григорий Иванович для того, чтобы набраться опыта. Чтобы понять, как эту самую социалистическую собственность расхищать, как сделать так, чтобы ее без твоего участия не расхитили другие и как правильно реализовывать и перераспределять уже расхищенное.

Дядя, и его самоотверженный труд на благо Родины и себя, любимого, был бесценным кладезем опыта. Сам Григорий Иванович в ту далекую, наивную эпоху, даже и предположить не мог, насколько эти знания пригодятся ему после падения империи. Да и кто мог предположить, что родной город, в котором Григорий Иванович родился и вырос, из «режимного», закрытого для посещений, станет открытым, торговым мегаполисом. А, значит, слово «контрабанда», знакомое только по морским портам, которых всего ничего, международным аэропортам, которых раз-два — и обчелся, и зарубежным кинофильмам — станет явью и на берегах Днепра.

Бизнес Тимофея Васильевича, хотя тогда это слово так свободно не употреблялось (только с толикой презрения или негодования), был сложен, многогранен и многолик. В нем были разные составляющие — и рейды по подсобкам, и тайные цеха, производившие, кустарно, дефицитные товары, (саржевые брюки ужасающего вида, пластиковые кульки с неузнаваемыми физиономиями популярных эстрадных актеров и зарубежных групп и певцов, туфли из «левой» кожи, костюмы, рубашки, трусы и носки, свитера — а что в СССР не было дефицитом?). Рынки, стройки, магазины — везде, где была социалистическая собственность, там находил свою «копеечку» бравый борец с ее расхищением — дань платилась исправно, и горе тому, кто пытался этого избежать. Это была многоуровневая, сложная система перераспределения денежных средств, система, построенная на лестнице распределения товаров, а еще точнее, параллельно ей. И кормила она множество народа — и нечистых на руку дельцов, и тех, кто должен был этих дельцов ловить — кормила досыта, поила допьяна и одевала с любовью.

Но настоящим алмазом в короне Тимофея Васильевича была контрабанда. Ленинград — город портовой, моряки — народ ушлый. Грузов приходит — великое множество, и уходит, кстати, тоже. Для человека сообразительного, облеченного властью, имеющего друзей и знакомых в таможенном комитете и КГБ, наладить встречные потоки не составляло особого труда. Завоз и вывоз обеспечивали одни, реализацию — другие, прикрытие — третьи, секретность — все вместе.

Это было любимое, пусть и не самое прибыльное дело Тимофея Васильевича. Оно было опаснее, чем все гешефты вместе взятые, но увлекался он им более всего. Оно наполняло его дом невероятными, по тем временам, новинками электроники, экзотическими предметами интерьера и, что главное, давала ему ощущение причастности к той жизни, которая протекала за границами «великого и неделимого», реального прикосновения к которой он был лишен навсегда, как тогда казалось. Зарубежные поездки были лишь аперитивом, а вот отведать само блюдо, увы, Тимофей Васильевич не мог.

Григорий Иванович быстро и успешно продвигался вверх по служебной лестнице. Этот взлет был кратковременно приостановлен во время недолгого царствования Андропова. Какой-то клеветник «сдал» Тимофея Васильевича, ему даже было заявлено служебное несоответствие. В воздухе запахло жареным, и срок с конфискацией замаячил настолько реально и близко, что впору было начать собирать «тревожный чемоданчик».

Друзей, почему-то, поубавилось, даже те, кто остался «близкими», при встрече отводили глаза, сетовали на то, что ничего сделать нельзя и готовились попрощаться с другом надолго. Но племянник, оставался верен своей любви к дяде, даже в годину опалы. Надо сказать, что, на самом деле, Григорий Иванович сделался чрезвычайно осторожен, но дяде об этом было знать вовсе не обязательно. Но, к счастью Тимофея Васильевича и его семьи, генсек преставился, дело моментально рассыпалось, «пострадавшего» восстановили на работе, правда, не на прежнем месте, оно было благополучно занято, а повыше, что никого не огорчило.

И все пошло своим чередом. К началу Великого Разлома, Григорий Иванович Кондратюк был уже майором, начальником райотдела ОБХСС и очень состоятельным человеком. Но в 1991 произошла еще одна очень знаменательная вещь — вместе с развитым социализмом бесследно исчезла и социалистическая собственность.

Это же нонсенс — борцы с ее расхищением остались, а, собственно, предмета, который надо было охранять — не стало. Нелюбимые всей милицейской когортой «бэхи», как называли, без особой симпатии, работников ОБХСС остались без работы? Но растерянность была недолгой.

Да, исчезла система распределителей. Да, наступило время того, что почему-то назвали «разгулом» демократии и свободы. Но, государство-то, осталось? И, пусть предпринимательство перестали называть спекуляцией и награждать за нее солидным сроком по статье УК, но разве умным людям, стоящим у власти, было непонятно, что карательный орган просто необходим?

И, если быть честным, он действительно был необходим — мутная волна мошенничества, «кидалова», финансового бандитизма захлестнула страну. В качестве противодействия криминалитету создавались структуры с новыми аббревиатурами — ОБЭП, ОБНОН, УБОБ, ОМОН. Вернее, они задумывались, как противодействие криминалу. А получилось, как всегда — они с ним слились.

От этого слияния выиграли все, кроме обывателя и тех, кто пытался заниматься бизнесом не «по понятиям». Бывший ОБХСС, ставший ОБЭПОМ в составе «шестого» управления, которое задумывалось создателями, как карающий меч в руках правосудия, «крышевал» экономических преступников, банковский отдел — покрывал преступления в банковском секторе, ОБНОН — взаимовыгодно сотрудничал с отечественной наркомафией. Только «бандитский» отдел, как всегда безденежный и «голимый» гонялся за шушерой, рискуя схлопотать пулю от «отморозков», коих развелось без числа.

Уважаемый человек, Григорий Кондратюк, в «шестом» управлении занимал пост заместителя начальника и, именно тут, начался его настоящий взлет. Дядя, к тому времени, персональный пенсионер МВД СССР и совладелец нескольких совместных предприятий, акционер двух банков и, даже, одной, известной на весь бывший Союз, гостиницы, мог бы гордиться племянником. Зерно упало на благодатную почву и дало превосходный побег.

Бизнес Григория Ивановича тоже был многолик, многогранен и прибылен, несмотря на отсутствие социалистической собственности. Ее место благополучно заняла собственность капиталистическая. Государственная собственность тоже, несмотря на название, приносила доходы вполне конкретным людям. Так что поле деятельности было необъятным. И особое место в душе Григория Ивановича, наверное, в силу генетической предрасположенности, занимала контрабанда.

В сравнении с бывшей империей, независимая новообразованная Украина была открыта для торговли и связанных с ней легальных и нелегальных операций, как пьяная маркитантка родному полку. Во всех смыслах. Каждый город, с помощью коммерческих структур, организовывал свое снабжение самостоятельно. Все — одежда, лекарства, продукты питания, спиртное, сигареты, электроника, что раньше завозилось централизованно, через считанные порты, аэропорты, железнодорожные терминалы, теперь поступало непосредственно в пункт назначения. В адрес частных лиц, компаний, торговых групп, которые росли, как грибы после дождя. Здесь же, на месте, грузы проходили таможенную очистку, за них платилась пошлина, налоги и прочие обязательные отчисления государству. Так как государство, что объективно, меры во взимании «доли» с торгового люда никогда не знало, то не было в стране негоцианта, который не пытался бы эту долю максимально сократить. А, лучше всего, вообще, превратить в фикцию. А превращение доли государства в фикцию в этом случае — называется хорошо известным словом — контрабанда. Есть, правда, контрабанда, в которой государство, в лице своих слуг, имеет свою часть прибыли. Именно для этого создаются разного рода привилегии — фонды, объединения, союзы, имеющие льготы. Заплати небольшую часть «прикрытию» с официальными льготами, и вези себе спокойно. Такая, легализованная, контрабанда Кондратюка не интересовала. За ней стояли силы, перед которыми он даже во сне вытягивался по стойке «смирно», а вот другая, по-настоящему «черная» — тут совсем другое дело. Тут была настоящая нажива. Тут Григорий Иванович был беспощаден к нарушителям закона. Товар конфисковывался и уходил «налево», по наработанным за годы каналам. Причем, нарушитель, у которого груз был отобран, и пискнуть супротив боялся, чтобы не схлопотать срок. И на «крючке» оставался, по причине чего или регулярно платил Кондратюку «отпускные», или, что чаще, приглашал его в «долю». В этом случае, в дальнейшем, все протекало без осложнений и «счастливчику» оставалось только решать вопросы с таможней, возможностей, к чему, была масса.

Еще одним источником вдохновения, радости и денег для Григория Ивановича была «обналичка», тут он, можно сказать, был коллегой Тоцкого. Только, в отличие от Тоцкого, для того, чтобы наладить этот бизнес, Григорию Ивановичу не надо было ничего организовывать. Достаточно было кое-чего не замечать, кое-что «спускать на тормозах», кое о чем — заранее предупреждать. Для отчетности и победных реляций — раз в пару месяцев «разрывать в клочья» независимые, то есть не платящие ему законную часть, команды «обнальщиков», возникающие ежедневно и рвущиеся в этот опасный бизнес, как мотыльки на огонь.

Для обнаружения фирм-однодневок, на самом деле, не надо быть Пинкертоном, достаточно одного взгляда на банковскую распечатку (а доступ «шестерки» к подобного рода документам был обеспечен законодательно), чтобы по обороту вычислить «бабочек». Дальше — поднять назначение платежей и, фактически, завтра можно брать всех «теплыми», вычислив только адрес, по которому производится раздача денежных средств.

Но, говоря словами классика, «если звезды зажигают, то это кому-нибудь нужно». Борьба ОБЭПА и «банковского» отдела с «обналом» носила затяжной, позиционный характер. Обе стороны, сидя в окопах, занимались своим делом, изредка имитируя боевые действия. И получая обоюдную выгоду. Те, кто не работал под «шестеркой», или не работал на тех, кто был недосягаем для рук правосудия — или садился за решетку на долго, или платил такие «отступные», что их сумма называлась почтительным шепотом. Только «подшефные» фирмы Тоцкого за месяц передавали своим «кураторам» сумму, в которой нолей было ровно пять, а первая цифра варьировалась в зависимости от месяца.

К сожалению Григория Ивановича, его структура недолго оставалась единственной на этом тучном пастбище. После непродолжительной, но жестокой войны, свое место на рынке финансовых услуг заняли «смежники» из СБУ, а, чуть позже, и налоговые службы. Все вместе, единым фронтом, они «ощипывали» попавшихся на «карандаш» бизнесменов, подминали под себя их фирмы, создавали свои предприятия, выстраивали собственные финансовые схемы.

Это не было «государевой службой». Это было сочетание приятного с полезным: властных полномочий и предпринимательской деятельности. Плюс ко всему, они обладали привилегиями «карающего молота» и, по заказу соответствующих лиц, либо просто за хорошие деньги, могли обеспечить крах любого бизнеса. Чист или нечист этот бизнес перед законом — не имело ровным счетом никакого значения. Тем более что абсолютно честных, особенно при таких законах — не бывает. И, вообще, как говорил неплохой писатель Фридрих Дюрремант: «Если любого мужчину после тридцати лет посадить в тюрьму без официальных обвинений, то, в глубине души, он будет знать за что».

Уничтожение под заказ было делом несильно сложным. Имея под рукой государственную машину, нужно было только четко понимать, насколько мощную ее часть надо задействовать. Тут прокалываться было опасно. Недооценка сил противника была чревата ответным ударом, а пропускать удар Григорий Иванович считал унижением, свидетельством некомпетентности. Вцепишься не в того, в кого надо, а потом костей не соберешь. Бывали, знаете ли, прецеденты. Кто ж знал, что за мелким «коммерсом» с уголовными повадками, которого Кондратюк «мочил» в 94-том (по хорошо оплаченной просьбе одного из городских столпов общества, освобождавшего бизнес-пространство для своего зятя), окажется член Верховного Суда, который приходился тому самому «коммерсу» родным дядей по материнской линии?

Тогда Кондратюк глубоко раскаялся в том, что до того, как его «орлы» разгромили офис племянничка, а ему самому сломали три ребра и нос за «сопротивление при аресте», не навел подробные справки. И на коврах вельможных пришлось отстоять не один час, и деньги вернуть, и … Да, что вспоминать! За всю трудовую биографию таких случаев было всего четыре, и каждый из них оставил в душе Григория Ивановича глубокий шрам. Но дал ему необходимый опыт. Картина связей и знакомств будущего подследственного должна быть полной — чтоб ни один дядя не проскочил. Табель о рангах — это вам не хухры-мухры. Заказчик должен быть всегда выше, чем возможная крыша жертвы — а там пусть разбираются между собой. Видимость законности — именно не закон, а видимость — должна соблюдаться неукоснительно. Если надо кого помять, для этого есть силовая поддержка в виде «пернатых», с минимумом мозгов и чесоткой на конечностях. А уж вечером, в кабинете, аккуратненько дожмем. Или в камере «допрессуем».

Соблюдение этих несложных правил безопасности было основой долгой и счастливой жизни в таком рискованном бизнесе. Были, конечно, исключения. Когда приказ приходил с самого верха. Но и тут, существовала метода,от которой отклоняться не стоило. На все про все, чтобы из всей массы задержанных по делу «СВ банка» выделить хотя бы десяток будущих фигурантов, времени у Кондратюка было всего ничего — семьдесят два часа. А если по уму — то меньше.

Время начала операции было определено сверху и согласованно и с СБУ, и налоговой. Будь он единоличным исполнителем, то провел бы операцию в пятницу. Тогда суббота и воскресенье, когда есть возможность поработать с задержанными без адвокатов и прочих формальностей, отрицая сам факт их присутствия в управлении, дали бы ему необходимый зазор во времени. Сейчас же, нужно было из всего человеческого материала выделить слабых, или потенциально слабых, недовольных, запаниковавших и просто говорливых. Остальных пока — на хер с пляжа. Отработаем потом. А вот с теми, кто мог расколоться сегодня — надо было работать сейчас, пока они «на измене». Пока судорожно перебирают в уме причины, почему они здесь, пока только выстраивают линию поведения, пока мочевой пузырь переполняется за считанные минуты, от страха и неизвестности. Для этого Григорий Иванович дефилировал по кабинетам, грозно сверкал глазами от дверей, прислушиваясь к допросам, изредка грозно «взрыкивал», аки лев, добавляя страха, но ни на минуту не переставал просчитывать тех, с кем надо работать дальше. Он, все-таки, был крепким профессионалом, и по косвенным признакам — по испарине на лбу, по дрожащей интонации, по нарочитой небрежности, мог определить «поплывет» ли клиент по нажимом, либо закроется, как улитка.

Был, правда, один момент, который настораживал чрезвычайно, и Григорий Иванович, не будучи набожным, был готов помолиться, чтобы в широко раскинутую сеть покане угодил Андрей Тоцкий. Больно уж он был осведомлен и языкат. И, что вполне возможно, мог не постесняться вывалить на стол такое, что мало не покажется. Чуть позже, когда уже будут получены показания его сотрудников и подчиненных, которые можно оперативно закрепить,когда материала на него будет более чем достаточно, чтобы убедить его держать язык за зубами.

Кондратюк не хотел признаваться даже себе: Тоцкого он побаивался. Не как человека — чего там бояться? Плюнуть и растереть. Не как одну из фигур в крупной, системной структуре — раз есть приказ порвать, как Тузик тряпку — значит не такие уж крупные и могучие. Или — все уже в прошлом. Но, вот знал Тоцкий много. Именно Григорий Иванович и начальник «банковского» отдела Анатолий Зуйко, обеспечивали «крышу» конторам господина Тоцкого. У него в кабинете и, иногда в кабинете одной из его «имиджевых» контор, получались толстые конверты с «кэшем». Благообразно получались. Не в торжественной обстановке, но кто его маму знает, не писалось ли что-то, не снималось ли? Клялся, жиденок, божился, а что там, в действительности — теперь и не угадаешь.

В общем, лишним был пока Андрей Викторович на этом празднике милицейской жизни, совсем лишним. И его отсутствие в списках задержанных, конечно огорчало Григория Ивановича, как должностное лицо, но по-человечески, если сказать прямо, радовало.

Пока все шло, как по маслу. Даже с перевыполнением. Для дальнейшей работы подобралось человек пятнадцать — кто еще не запел с упоением, к вечеру запоет. Еще у четверых во время обыска нашли любопытные документы, так что переночевать им придется не в теплых постелях, а здесь, на жестких стульчиках. Остальных — постепенно, с запугиваниями и оговорками — по домам. А завтра — опять в оборот. Неделька будет тяжелой.

Кондратюк тяжело вздохнул, предвидя бессонные ночи для своих следователей. И бумаги, бумаги… Кучи, горы бумаг. Да, задание было трудным, но и куш привлекательным. Денег на таком уровне не предлагают. А тут — предложили, нежданно-негаданно. И место начальника управления. И возможности роста. За это стоит и побороться.

Григорий Иванович встал и направился в кабинет Толика Зуйко, своего верного соратника. Зуй допрашивал перспективного задержанного. Его стоило послушать. Хотя, что, собственно, меняли его показания? Ведь все уже было заранее решено.

Синюю «Таврию» Виктора Лымаря, Тоцкий заметил у въезда в Каменку, перед воротами комплекса. Сам Лымарь курил, усевшись на капот, крутя во все стороны круглой головой на тонкой шее, смешно торчащей из воротника полурасстегнутой «ветровки».

Витю Лымаря Андрей знал со студенческой скамьи — он был, как и Тоцкий, КВНовец, выпивоха и бабник, но, судя по его успехам в Медицинском, это не помешало ему стать классным специалистом в своей области. На кафедре, несмотря на приглашения, он не остался, а выбрал работу в больнице «Скорой помощи» — нервную, безденежную и бессонную, но любимую еще с интернатуры.

Для того чтобы прокормить семью, а если точнее, себя, жену-биолога Люсю и маму-пенсионерку (детей у них с Люсей пока не было) Лымарь работал на трех работах одновременно. Можно сказать, не работал, а, по его собственному выражению, «ишачил до кровавых соплей». Но, даже горячо любимая «Таврия», была подарком на свадьбу от тестя — пожарника. И была она восемьдесят «лохматого» года выпуска.

Виделись они с Тоцким нечасто, графики пересекаться не позволяли, но перезванивались регулярно — на праздники и дни рождения. Есть такая разновидность дружбы — когда отношения остаются прочными, несмотря на недостаток общения. А, может быть, благодаря этому — нет возможности споткнуться на разнице интересов, уровне обеспеченности или важности решаемых проблем. Остаются только общие воспоминания и легкая тоска по прошедшим временам. Витя Лымарь оставался для Андрея двадцатилетним, вечно окруженным разнокалиберными поклонницами, любителем бардов и дешевого портвейна «Приморский». И он искренне надеялся, что и Лымарь смотрит на него из того времени — времени подконтрольной властям вольницы и «кухонного» диссидентства.

Завидев джип и «вольво», Лымарь встал, бросил недокуренную сигарету, и вперил в подъезжающие машины взгляд своих круглых, обнесенных белесым частоколом ресниц, карих глаз, явно пытаясь угадать из какой машины выйдет Тоцкий. Стекла автомобилей были затемнены — сидящих внутри не рассмотреть, выражение лица у Виктора было растерянное, до того момента пока Андрей не выскочил ему навстречу из «Лендкрузера».

Они обнялись.

— Ты пока в какую-нибудь жопу не угодишь, — сказал Лымарь, чуть заикаясь, — так и не видимся.

— Извини, что дернул, — сказал Тоцкий. — Выхода другого не было, дружище. Обожди.

Он повернулся к Виталию, вышедшему из машины.

— Открывайте ворота. И поищи, пожалуйста, кого-то из «летунов».

Виталий кивнул и, в ответ на его жест, Роман, рысцой, бросился к зданию, слева от ворот.

— Что стряслось? — спросил Виктор нетерпеливо. — Звонишь, как чумной. Бери инструменты и лекарства, дуй немедленно. Кого смотреть?

— Костю Краснова помнишь?

— Помню, конечно.

— В машине — его жена, Диана. Пулевое ранение.

Лымарь присвистнул.

— Во, блин! Вы не в Чикаго, юноша! Только не заливай мне, что она ружье чистила!

— И не собираюсь.

Ворота начали распахиваться.

— Садись в своего Росинанта и дуй за нами.

— Ага, — сказал Лымарь. — Дую. Интересная у тебя, Андрюха, жизнь, как я погляжу. Группа риска.

— Потом расскажешь про мою жизнь. Поехали!

Машины въехали на территорию аэроклуба одна за другой.

Когда они внесли Диану в здание, Роман заканчивал воспитательную работу с охранниками — двумя мужиками почтенного возраста и рыхлого телосложения. Судя по их растерянным физиономиям — понять они ничего не могли, но группа людей в видимо дорогих, но изодранных и грязных костюмах, на машинах стоимостью больше охраняемого самолета, вносящая на руках раненую женщину в сопровождении двоих детей, впечатление произвела. Испортить его не мог даже совершенно не мафиозный вид Виктора, тащившего старый докторский саквояж.

— И никуда не звонить! Надо будет — скажем, — закончил Роман речь. — Стол нужен, мужики. Тащите.

Диана полностью отдавала себе отчет, в том, что происходит. Шок от ранения прошел, только вот слабость — осталась. Она относила это и к кровопотере, она, судя по набухшей кровью импровизированной повязке, была немалая. И к колоссальному напряжению последних суток, и к болевому, и психологическому шоку.

— Способность к анализу, — подумала она с горькой иронией, — сохранилась, только от этого не легче.

Только присутствие рядом Марка и Дашки не давало ей расклеиться по-настоящему. Так — роскошно, по-бабьи, с истериками, закатываниями глаз и кратковременными потерями сознания. Наверное, ей бы полегчало. Но позволить себе такое — она не могла и не хотела. Правда, сил разыгрывать из себя настоящую героиню не было тоже — от слабости она не могла не то, что подняться, а и сесть без посторонней помощи.

Перепуганная охрана стол не внесла — они влетели в комнату, топая ногами и потея от усердия. Через минуту Диана уже лежала на столешнице, а Виталий с Тоцким оттеснили от нее детей и уговорами перевели их в холл.

Увидев рану, Лымарь зацокал языком от неудовольствия, заглянул Диане под веки и полез в саквояж, что-то бормоча под нос.

— Ну что? — спросил с волнением, вернувшийся в комнату Тоцкий.

— Не спеши, — сказал Лымарь. — Меня зовут Виктор Лымарь. Я старый приятель этого мафиози. А вас Диана, как вас по отчеству?

— Просто Диана… — попыталась сказать она, но это был даже не шепот. Что-то неразличимое, на границе слышимости.

— Ладно, — сказал Лымарь. — Пусть будет просто. Пить не дам. Пока рану не посмотрю. Я надеюсь, что воду не давали? — спросил он, обращаясь к Тоцкому.

Андрей покачал головой.

— Молодцы, — отметил Виктор. — Просто поголовная грамотность. Еще б под пули не лезли — и, вообще, молодцом.

Он с хрустом сломал какую-то ампулу и опять обратился к Диане.

— Я сейчас вам сделаю обезболивающий укол. Мне нужно прозондировать рану. Штука малоприятная, но лучше, чем роды. Вы у нас рожали?

Диана кивнула.

— Тогда — бояться нечего. Вот так.

Укола Диана не почувствовала.

— Вы на мои шутки внимания не обращайте. Это у меня реакция такая. Иначе бы свихнулся. При моей работе.

Он густо оросил большой ватный тампон спиртом и, зажав его «кёнгером» принялся очищать от присохшей крови поле вокруг ран.

Тоцкий стоял рядом с Дианой, держа ее за руку.