Карты смысла. Архитектура верования Питерсон Джордан

Великая Мать: изображение неизвестной, или неисследованной, территории

Мать Песен, мать всего нашего семени, породила нас в начале. Она – мать всех родов людей и мать всех племен. Она – мать грома, мать рек, мать деревьев и всех видов вещей. Она мать песен и танцев. Она мать камней старшего брата. Она мать пшеницы и мать всех вещей. Она мать танцевальных принадлежностей и всех храмов, единственная, что у нас есть. Она мать животных, единственная, и мать Млечного Пути. Это сама мать начала давать имена. Она дала нам известняковую посуду коки. Она мать дождя, единственная, что у нас есть. Она одна мать вещей, она одна. И мать оставила память во всех храмах. С сыновьями, спасителями она оставила песни и танцы в напоминание. Так передали жрецы, отцы и старшие братья^[289].

Представления о культуре – известном – формируются сравнительно просто. Это вторичная абстракция; изображение того, что уже подчинено порядку; краткое изложение того, к чему ранее происходило приспособление; представление предметов и явлений, чувственные свойства, эмоциональные последствия и побудительное значения которых были когда-то определены и остаются такими до сих пор. Представления о познающем (человеке, субъекте) также демонстрируют то, что постоянно встречается во всех межличностных взаимодействиях и состояниях самосознания. Это изображение деталей бесконечного множества сложных данных, того, что, по крайней мере, было пережито, если не исчерпало себя. Однако составить представление о неизвестном кажется невозможным. Возникает противоречие: как можно постичь, понять, воплотить, увидеть или приспособиться к тому, с чем люди еще не сталкивались? И все же это сделать необходимо. Диапазон нашего опыта постоянно вытесняет область определенного знания, и мы постоянно сталкиваемся с неизвестным. Это происходит каждый раз, когда человек совершает ошибку, когда его предположения неверны, когда поведение не приводит к ожидаемым и желанным последствиям. Отсутствие конкретного описания, соответствующего необъяснимым обстоятельствам, не избавляет от необходимости действовать, хотя характер нужных действий пока не определен. Необходимо представить природу неизвестного как такового, чтобы спроектировать модели поведения – условно подходящие реакции на то, что еще нельзя (и вечно нельзя) предсказать или взять под контроль. На самом деле люди обладают рядом парадоксальных способностей: мы знаем, что делать, когда не знаем, что делать; мы знаем, как представить, что надо делать, когда не знаем, что делать; наконец, мы знаем, как представлять то, с чем мы еще не сталкивались. Эти адаптивные способности (на первый взгляд нереальные) прекрасно тренируют наше умение правильно себя вести перед лицом таинственного опыта, а также передавать другим и развивать это умение.

Если происходит ошибка в суждении, толковании или действии и появляется нечто неожиданное, эта неожиданность все же имеет определенные свойства: она опасна и многообещающа. Опасность подразумевает возможность наказания, отчаяния, разочарования, социальной изоляции, физического вреда и даже смерти. Однако любая угроза – это одновременно и возможность. Перемены, которые нарушают предсказуемый порядок, также помогают сделать шаг в лучшее будущее. Неожиданность – это информация, необходимая, чтобы постоянно развивать умение приспосабливаться. Она поступает в виде угроз и обещаний. Чтобы получить обещанное знание, надо преодолеть угрозу. Благодаря этому вечному преодолению мы постоянно строим и перестраиваем шаблоны поведения и схемы представления.

Все, что в настоящее время известно о субъекте и объектах человеческого опыта, было когда-то единым неизвестным, гораздо большим, чем то, что еще предстояло узнать о коллективно воспринимаемых чувственных качествах мира. Неизвестное может проявляться в общепризнанной эмпирической сфере как часть материального пространства. Точно так же оно может стать новым значением там, где раньше ничто не было очевидным. То, что известно и знакомо, не представляет угрозы и не дает возможности выйти за пределы того, что было определено ранее. Исследуемая вещь или ситуация связана с поведением, которое делает ее полезной, идеальной или по крайней мере несущественной. Вездесущее неизвестное, напротив, представляет собой бесконечные угрозу и обещание. Ему невозможно дать четкое определение и невозможно игнорировать. Неизвестное, неожиданное или непредсказуемое есть источник всякого условного знания и место, куда это знание «возвращается», когда перестает быть полезным. Известным становится то непонятное, которое кто-то решился исследовать в благоговейном страхе. Все, что мы знаем, мы знаем потому, что кто-то создал нечто ценное в ходе встречи с неожиданным.

«Цивилизация развивается, когда растет число важных операций, которые люди могут выполнять не задумываясь»^[290]. Известное не требует внимания. Знать что-то – значит делать автоматически, не думая, определять с первого взгляда (если не быстрее) или полностью игнорировать. Нервная система «сконструирована» так, чтобы не придавать значения предсказуемому и сосредоточивать ограниченные аналитические ресурсы тогда, когда это принесет пользу. Мы обращаем внимание на те области, где происходят изменения или совершается то, что еще не было смоделировано, где неожиданное происшествие исключает привычное поведение, где рождается нечто, еще не понятое. Наше сознание специализируется на анализе и классификации непредсказуемых событий. Внимание и концентрация естественным образом направляются сначала к тем элементам эмпирического поля, которые представляют собой нечто совершенно неожиданное или наименее ожидаемое, а уже потом происходит более сложная когнитивная обработка. Нервная система реагирует на нерегулярные изменения и оставляет без внимания регулярность. Предсказуемое содержит ограниченное количество положительной и отрицательной информации. Новое событие, напротив, можно рассматривать как окно в «трансцендентное непостижимое пространство», таящее безграничные возможности получить награду или наказание.

Нечто неизвестное или новое появляется, когда рушатся планы: когда привычное поведение или схема истолкования не в состоянии принести желанный результат и невозможно предсказать, что случится дальше. Неожиданность тормозит текущую целенаправленную деятельность и невольно притягивает к себе внимание, если не будет предпринято иных сознательных действий. Новизна захватывает контроль над поведением и спонтанно порождает противоположные эмоции. Накал страстей пропорционален степени невероятности события: мы можем испытывать повышенный интерес, страх, сильное любопытство или откровенный ужас. Это побудительное значение, по-видимому, считалось внутренним свойством неизвестного (до того как эмпирический мир был строго формально разделен нашими современниками на опытный объект и субъективного наблюдателя). В сущности, оно воспринимается так и по сей день. Рудольф Отто, проводивший глубокое исследование природы религиозного опыта, называл такие эмоции нуминозными^[291], то есть вдохновляюще-возвышенными. Они непроизвольно захватывают внимание, определяют значение, выходят за пределы нормального и усредненного. Нуминозное переживание имеет два аспекта: mysterium tremendum – способность вызывать дрожь и страх; и mysterium fascinans – способность сильно притягивать, очаровывать, манить. Эта сверхъестественная, высшая сила наделяет неизвестный объект исключительной эмоциональной значимостью и подсказывает, как следует себя вести в его присутствии. Те, кого захватывает эта сила, считают ее деянием Бога, олицетворением неизвестного и конечным источник всего условного знания:

Это чувство накатывает подобно ласковой волне, вызывая в уме прилив глубочайшего поклонения. Потом оно может долгое время спокойно звучать и нежно вибрировать, пока, наконец, не затихнет навсегда и душа не вернется в «грешный мир», полный повседневных забот. Оно может внезапно вырваться из глубины сердца, заставив его болезненно сжиматься, или привести к величайшему возбуждению, опьяняющему безумию и дикому экстазу. Оно заставляет нас трепетать и холодеть от суеверного ужаса. Оно бесконтрольно, по-варварски рвется наружу и снова превращается в нечто прекрасное, великое и чистое. Оно отзывается дрожью, сковывает безмолвием, заставляет замереть в животном смирении. В присутствии кого или чего? В присутствии того, что есть невыразимая тайна, которая превыше всего сущего^[292].

Ничто из того, что не представлено, не может быть понято в привычном для нас смысле. Тем не менее понимание неизвестного, которое теоретически не может быть представлено, совершенно необходимо для выживания. Мощное желание представить неведомое, ухватить его суть, управляет строительством культуры – сети, которая опутывает непознаваемый источник всех вещей. Стимул для представления области неожиданного возник (и возникает) как следствие внутренней, биологически обусловленной эмоциональной значимости неизвестного или нового мира. Представления о неизвестном – это попытки постичь его природу, определить эмоциональное и побудительное значение (осветить его бытие с донаучной или мифической точки зрения). Это распределение по категориям всего, что еще не исследовано и не представлено, чтобы приспособиться к тому, что еще не осмыслено. Это стремление сформулировать понятие «категории всех пока еще не классифицированных вещей», с тем чтобы можно было занять нужную позицию в отношении этой категории.

Роман непрестанно вдохновляет на размышления и позволяет читателю запутать себя, но неизбежно превосходит любые попытки окончательной классификации. Поэтому неизвестное обеспечивает постоянный мощный источник энергии для исследования и накопления новой информации. Желание сформулировать представление о том, что вытесняет окончательную классификацию и остается вечным побуждением, вполне может считаться основным непреодолимым влечением. Оно составляет то, что можно было бы считать изначальным религиозным импульсом. Это универсальная попытка культуры определить и наладить отношения с Богом, а также основа установления цивилизованного исторического порядка. Продукт этого побуждения – воздвигнутая культурой система, существующая в воображении, символ, состоящий из передаваемого людьми представления всего, что постоянно угрожает и многое обещает, – воздействует на каждого человека, упорядочивает его опыт и при этом остается безличным, отдельным и обособленным:

Жизненный символ формулирует некий существенный, бессознательный фрагмент, и чем более распространен этот фрагмент, тем шире и воздействие символа, ибо он затрагивает в каждом родственную струну. Так как символ, с одной стороны, есть наилучшее и, для данной эпохи, непревзойденное выражение для чего-то еще неизвестного, то он должен возникать из самого дифференцированного и самого сложного явления в духовной атмосфере данного времени. Но так как, с другой стороны, живой символ должен заключать в себе то, что родственно более широкой группе людей для того, чтобы он вообще мог воздействовать на нее, – то он должен и схватывать именно то, что может быть обще более широкой группе людей. Таковым никогда не может быть самое высокодифференцированное, предельно достижимое, ибо последнее доступно и понятно лишь меньшинству; напротив, оно должно быть столь примитивно, чтобы его вездесущее не подлежало никакому сомнению. Лишь тогда, когда символ схватывает это и доводит до возможно совершенного выражения, он приобретает всеобщее действие. В этом и заключается мощное и вместе с тем спасительное действие живого социального символа^[293].

Это динамическое представление может включать в себя часть субъективного опыта множества людей и, следовательно, иметь свое собственное биологически и культурно обусловленное существование, независимое от конкретного человека в определенный момент времени, – и даже следовать своим собственным внутренним правилам развития – но не существовать объективно в привычном современном смысле этого слова.

Драматические или мифические представления о неизвестном (ситуации, возникающей при совершении ошибки), превратившиеся в ритуал, по-видимому, обеспечили исходный материал для формирования наиболее общих и первичных официальных религий. Понимание природы неизвестного как категории, появившейся в результате наблюдения за врожденной реакцией людей на неожиданное, выражается в виде предсказуемых эмоций и образцов поведения: страха и любопытства, ужаса и надежды, приостановки действий и осторожного исследования, привыкания и выработки новых стратегий поведения в зависимости от сложившейся ситуации. Две вещи одинаковы с эмпирической точки зрения, если они обладают общими признаками, определяемыми с помощью органов чувств. С метафорической, драматической или мифической точки зрения – с точки зрения естественных категорий – две вещи одинаковы, если они вызывают одно и то же субъективное состояние (эмоции или побуждение) или имеют один и тот же функциональный статус (создают предпосылку к действию). Переживания, обладающие общей эмоциональной окраской, относятся к одной символической категории (с точки зрения абстрактного познания) – они являются плодами культуры, которые росли и созревали в социальной среде, привычной для предков человека разумного, а потом исчезли. Такие комплексы могут содействовать формированию общей модели адаптивного поведения перед лицом пугающих и многообещающих объектов, при отсутствии подробных сведений о конкретной природе этих объектов, полученных в процессе исследования.

Эти представления можно рассматривать как следствия представлений первого порядка (имитации, как указывал Пиаже), а затем, позднее, как следствие более абстрактного представления второго порядка (символического понимания). Понимание может быть достигнуто на самом всеобъемлющем, но первичном уровне при создании обряда или посредством подражания. Неизвестное явление, захватывающее, но непостижимое, все же может быть представлено ритуально – разыграно. Его вторичная инсценировка составляет первоначальную форму абстрактного представления. Чтобы понять, например, льва (или преследуемого зверя), необходимо сначала «стать» царем зверей или его жертвой – сымитировать физически, а затем представить это в воображении. Именно так сын подражает отцу, которым он впоследствии тоже станет. Когда ребенок изображает родителей, он усваивает их знания, по крайней мере те знания, которые являются действием. Сын играет роль отца, не понимая, что тот делает или зачем нужно изображать его поведение. Образно говоря, подражающий ребенок одержим духом отца, который в детстве тоже был одержим духом своего отца. В данном представлении «дух отца» не зависит от конкретных людей. Это нечто, проявляющееся в воображении и поведении из поколения в поколение в более или менее постоянной и традиционной форме. Точно так же неизвестное, которое одновременно бывает объектом и субъектом, проявляется в воспринимаемом мире, в эмоциях, и подчиняет себе поведение, вполне может рассматриваться (или вырисовываться в воображении) как надличностная сущность (или как результат действий этой сущности). Первобытный охотник видит в зарослях нечто незнакомое, пугается и, вернувшись в общину, рассказывает о встрече с ним, изображая загадочного демона. Это разыгрывание одновременно является воплощением и представлением – изначальным предположением о природе неизвестного как такового. С другой стороны, оно может создать образ (идол) таинственного предмета или явления и придать конкретную форму тому, что до сих пор было лишь понуждением к действию. Неизвестное сначала возникает символически, как абстрактная личность (если его невозможно понять иным способом), а затем проявляется как будто это и была личность (принимает явно метафорический облик). Существует множество доказательств внедрения образа с помощью набора представлений или квазипредставлений^[294]. Такие комплексы могут создаваться веками в результате исследовательских и творческих усилий многих отдельных людей, связанных коммуникативной сетью культуры.

На протяжении долгого времени надличностная область воображения заполняется «духами». Юнг называл это пространство гностический термином плерома^[295]. Его можно определить как субъективный мир опыта в воспоминании (возможно, эпизодический мир с точки зрения современной теории памяти). Хотя его также «населяют» коллективные представления, которые возникают при некоторых особых обстоятельствах (например, образ Девы Марии в Югославии до разрушительной сербско-боснийско-мусульманской войны или НЛО во время холодной войны). Плерома – это область, в которой существуют рай и ад; «наднебесное» место, в котором обитают идеалы Платона, основа мечты и фантазии. Она, по-видимому, имеет четырехмерную структуру, подобную строению объективного пространства-времени (и памяти^[296]), но характеризуется большой неопределенностью, когда речь идет о распределении по категориям и своевременности. Духи, населяющие плерому в ее естественном состоянии, – это по сути божества (слияние субъекта и объекта, мотивационной значимости и чувственных свойств), олицетворенные в представлениях многих людей. Такие представления рождаются в обществе и уходят корнями в историю (и даже биологию), как и любая мысль о то, что дух, витающий в воображении человека, не обязательно является вымыслом. Дьявол не плод фантазий конкретного верующего. Образ дьявола (или Христа, если уж на то пошло) скорее поселился в сознании христианина (и всех христиан) как результат надличностных общественных и исторических процессов, происходящих практически за пределами индивидуального контроля^[297]. Точно так же нельзя сказать, что ребенок создает чудовищ, населяющих его воображение. Они сами «растут» там, «питаясь» случайными высказываниями взрослых и шаблонами действий, которые малыш видит, но не может объяснить, а также внезапными, непредсказуемыми эмоциями, побуждениями или фантазиями, которые навевают книги, телевизионные передачи и театральные представления.

События или переживания, которые не поддаются исследованию, усвоению и адаптации, прочно укореняются в области угрожающего и многообещающего неизвестного или автоматически приписываются ей. Категория всех событий, которые пока невозможно классифицировать, тем не менее, может быть создана по образцу метафорических представлений о частично понятных, но волнующих происшествиях, значимость которых в некотором роде совпадает с эмоциональной реакцией на неизвестное. Предмет или явление, которые сулят опасность или, наоборот, упрощают жизнь, нетрудно сопоставить с любой другой вещью, имеющей те же свойства, а также с самой новизной, по определению порождающей страх и надежду. Эти переживания, видимо, связаны между собой сходными эмоциональными состояниями или моделями поведения, а также побуждениями, которые их вызывают до того, как в ходе исследования возникает привыкание^[298]. Древняя лимбическая система по-своему классифицирует сильные эмоции или спонтанные действий, проявляющиеся вне области условных абстрактных культурно обоснованных предположений^[299]. Все новое, с чем мы сталкиваемся и чего избегаем из-за невольного или намеренно проявленного страха либо невежества, потенциально или непосредственно связано со всем, что остается за пределами человеческого понимания и/или культурной классификации. Все, что порождает страх, может субъективно рассматриваться как один из аспектов одной и той же скрытой силы. Что это за сила?

Неизвестное окружает все предметы и явления, но оно существует лишь гипотетически и представляется в символическом образе уробороса. Его распад или разделение порождает все, включая беспорядок и непредсказуемость (то есть противоположность тому, что уже было исследовано). Более узкая область беспорядка или непредсказуемости является действительно переживаемым, а не предполагаемым неизвестным. Ему приписывают женское начало: это дочь великого змея, утроба бытия. За Великой Матерью часто скрывается змей хаоса. Она может считаться его главной представительницей в так называемой мирской сфере и часто принимает (материальный) вид рептилии или (духовный) облик птицы. Это схематически показано на рисунке 32. Великая Мать предстает здесь в образе Венеры^[300], богини плодородия и любви, и одновременно олицетворяет птицу и материю, дух и землю. Ее крылья с тем же успехом можно было бы заменить изображением змеи, которая сильнее привязала бы ее фигуру к земле (и к идее перевоплощения). Ореол, который ее окружает, называется мандорла, или vesica pisces (рыбий пузырь). По-видимому, он служил сексуальным/символическим образом источника всего сущего задолго до начала письменной истории^[301]. В искусстве позднего Средневековья и раннего Возрождения мандорла часто обволакивает Христа (как сына Божественной Матери) или Деву Марию (саму Божественную Мать).

Уроборос и фигура Великой Матери обычно накладываются друг на друга, потому что хаос как первоначальное состояние трудно отличить от хаоса, возникающего в противовес установившемуся порядку. Две силы, не имеющие четких отличий (как в случае двух областей хаоса), разделить непросто. Однако разница между фигурами уробороса и Великой Матери не менее важна, чем сходство. Существует огромная пропасть между возможностью существования чего-то неизвестного и самим неизвестным (между потенциалом и реальностью). М. Элиаде приводит заимствованный у Лао-Цзы пример серьезной попытки распутать клубок этих понятий:

В другом отрывке о происхождении Вселенной (гл. 25) Дао называется «единым и совершенным существом, рожденным прежде неба и Земли… Можно считать его матерью мира, но я не знаю его имени; я назову его Дао; и если оно должно быть названо, да будет имя ему – Необъятное (ta)». Мыслитель II века до н. э. так говорит о «едином и совершенном существе»: «таинственное единство неба и Земли [Hung-t’ung] хаотично [hun-tun] предстает [перед нами] как неотесанная глыба». Поэтому Дао – это изначальная целостность, живая и творческая, но бесформенная и безымянная. «То, что безымянно, есть начало неба и Земли. То, что имеет имя, – Мать десяти тысяч существ»…^[302].

Рис. 32. Новизна, Великая Мать

Неизвестное как таковое – это вещь в себе. Когда же его встречает некий субъект в определенной ситуации, оно становится матрицей всего сущего – фактическим источником информации, которая исследуется, классифицируется и образует космос, или порядок, (и, если уж на то пошло, исследующего субъекта).

Чтобы еще больше прояснить ситуацию, Лао-Цзы добавляет:

Божество долины бессмертно: это Таинственная Женщина. Из лона ее произошли Небо и Земля^[303].

Неизвестное обычно представляется или символически изображается в женском облике прежде всего потому, что женские гениталии (скрытые, недоступные, девственные, плодородные) – это источник творения, врата, или портал, в (божественную) область неизвестного, и потому сразу приходят на ум при описании этого места. Можно сказать, что новизна и женственность относятся к одной категории понятий. Они представляют собой некое окно в запредельный мир. Женщина не просто модель мироздания, хоть и подчиняется естественным потребностям. Она – божественная природа, в воображении и в действительности. Она буквально воплощает утробу биологического бытия и является подходящей фигурой для метафорического моделирования первоосновы. Женское тело – это граница между жизненным опытом и неким единством, из которого возникают все формы существования. Матери производят на свет младенцев. Эта мысль, подтверждаемая очевидным наблюдением, объясняет условное появление человека. Происхождение по сути обладает той же самой невыразимой природой – свойством всего, что характерно для (исследуемой) матери, и других определяемых источников жизни, которые непросто описать или понять (например, пещера, в которой «растут и созревают» руды, или земля, на которой зреет урожай). Матрица всех вещей есть нечто женственное (как прародительница опыта), плодовитое и обновляющееся по своей природе (материнской и девственной). Это то, что определяет плодородие и, следовательно, саму женственность. Предметы и явления не появляются из ниоткуда, все они где-то рождаются. Отношение человека к природе, вечной матери, в широком смысле есть бесконечное подражание отношению ребенка к матери (точнее, ребенок и мать подражают жизни и миру).

Неизвестное, с которым мы сталкиваемся, представляет собой парадоксальное женское начало. Великая и Ужасная мать всех вещей бесконечно обещает и постоянно угрожает. Встреча с новизной является необходимым условием для накопления новой информации (для создания Космоса и появления исследующего субъекта). Результат такой встречи невозможно определить заранее – нечто незнакомое может принести пользу или уничтожить. Женственность разделяет эмоциональную значимость с новизной и угрозой (что оправдывает сравнение женщины с метафорическим немолотым зерном) из-за единства процесса создания одной вещи и разрушения и преобразования другой^[304]. Состав крови матери должен меняться, чтобы плод хорошо развивался. Само рождение повторяет естественную тему творения, преобразования и разрушения – это травматичный, болезненный, опасный и пугающий процесс. Питание изначально неразрывно связано с ужасом и смертью (кровь становится молоком и превращает мать в пищу для младенца). Кроме того, природа женственна из-за изоморфной связи между зависимостью ребенка от материнского милосердия и своеволия и подчинением взрослого биологической реальности. Младенец инстинктивно готов установить отношения с матерью и с живостью реагировать на проявление ее интереса. Изначальный опыт познания мира – это познание человеком своей матери, которая на начальных стадиях развития и есть мир (обладающий определенной значимостью и побуждающий к действию). Для людей, отстающих в психологическом развитии, мир никогда не превращается во что-то большее, чем мать^[305]. Кроме того, физическое взросление и симбиоз матери и ребенка сопоставимы с видовым развитием человечества, его связью с сушей или морем и зависимостью от них. Архетипическая начальная стадия развития, предшествующая становлению культуры, повторяется во взрослом возрасте, когда образ матери, вызывающий страх, уважение, надежду, любовь и благодарность, обобщается и становится опытом.

Угрожающие черты Великой Матери накапливаются как метафорические представления о пугающих местах, животных, жестах, выражениях и предметах. Эти химеры – очень разные с объективной точки зрения (с точки зрения «правильного множества») – тем не менее, объединяются, чтобы все непредсказуемое непременно ассоциировалось с потенциальной опасностью. Великая Мать (неисследованная территория) – это тьма, хаос ночи, царство насекомых, змей и рептилий, телесные увечья, маска гнева или ужаса, то есть весь возможный спектр действительных и воображаемых переживаний, вызывающих у нас страх. Динамический комплекс таких объектов является самым точным и искусным изображением неизвестного. Оно одновременно характеризует укус змеи, языки пламени, жало скорпиона или ловушку паука. Это наиболее подходящее воплощение явного волеизъявления мощных преобразующих сил природы, порождающих разруху, смерть, разложение и бесконечное творение. Наше воображение превращает испуг и переживания при столкновении с неизвестностью в устрашающих духов. Они олицетворяют особенно тревожные происшествия, очерчивают то, что иначе осталось бы за пределами понимания с точки зрения условной адаптации, действия и абстрактного мышления, но что невозможно игнорировать на уровне эмоций. «Личность» таких существ воплощает непостижимое и зачастую невыносимое побуждение к действию, сильнейшее эмоциональное переживание. Оно может спровоцировать маниакальное поведение и неутолимую жажду познания, которым нет места в привычном мире с устоявшимися культурными традициями. Комикс на рисунке 33 довольно забавно иллюстрирует этот процесс^[306]. Теми же динамическими представлениями в более серьезной форме являются божества. Это полуобъективные проявления чего-то иного, незнакомого, неизвестного и непредсказуемого, порожденного нашими переживаниями, но, подобно Слову Божьему, стоящего выше человека.

То, что сейчас называют архаичным символом или древним божеством, вполне можно рассматривать как проявление первобытной независимой личности – некоего набора явлений, имеющих схожее эмоциональное или функциональное значение, которые воплощаются в ритуале или воображении. Поскольку человечество постоянно совершенствует умение приспосабливаться, эти личности (то есть божества) со временем перестали вызывать эмоции и влиять на мировоззрение и начали «расщепляться» на более простые и понятные составляющие. Однако изначально они воплощались в творчестве выдающихся людей, которых постигла необъяснимая (хотя и вовсе не уникальная) личная трагедия. Конкретная реализация такого компенсаторного опыта – превращение переживаний в художественное произведение или, например, во впечатляющую историю – невольно привлекала внимание современников, вызывая чувство восхищения и благоговения. Культура не одну сотню лет отшлифовывала эти творения, порождая детально проработанные представления о существовании надличностных существ, высших сил, которые населяли некое пространство, отведенное им коллективным воображением человечества, и действовали по иррациональному велению мифически-загадочной души. Эти представления в деталях показывали людям то, что было известно не точно, а лишь отчасти. Они указывали, что делать при столкновении с явлениями, недоступными для сознательного абстрактного восприятия, но слишком небезопасными, чтобы их игнорировать.

Рис. 33. Спонтанное олицетворение неисследованной территории

Субъекту с ограниченными возможностями не так-то просто сформулировать четкое представление о безграничном неизвестном, о природе, об основах существования. Неизвестное – это источник появления на свет и последнее пристанище всего сущего. Оно скрывается за уникальностью нашей личности и культуры, постоянно угрожает и порождает все, что мы делаем, что понимаем и чем являемся. Его нельзя навсегда исключить из поля зрения, поскольку каждое найденное решение порождает и множит новые задачи. Неизвестное – извечный враг и лучший друг человека разумного, оно постоянно бросает вызов нашей способности к адаптации и формированию представлений, сталкивает в глубокую пропасть и поднимает на новую высоту. Таинственная мать-природа есть парадоксальная грозная подавляющая сила, действующая в противоположных направлениях. Голод и инстинкт самосохранения заставляют живых существ жадно пожирать друг друга, и охотник не жалеет свою добычу. Половое влечение неумолимо подчиняет волю человека требованиям вида и зачастую становится причиной трагедии. Наше существование – это череда бесконечных страданий и преображений, которые оканчиваются смертью. В безжалостном круговороте бытия рождение сменяется полным разрушением, и люди постоянно находятся под властью сил, не поддающихся пониманию или контролю. Жажда жизни пронизывает все сущее и выражается в ужасающих, неконтролируемых порывах, в бесконечном контрасте плодовитости и разложения. Самые основные, принципиально важные и необходимые аспекты опыта являются в то же время самыми опасными и неприемлемыми.

С эмпирической точки зрения (классический) объект – это нечто конкретное (либо одно, либо другое). Природа, напротив, – это великая неизвестность и одновременно ее (эмоциональная) противоположность. Новое, первоначальное переживание было (и остается) слишком сложным для рационального понимания в современном смысле слова. Связующим звеном между ними выступает мифологическое воображение, готовое пожертвовать недвусмысленной ясностью ради всесторонней полноты описания предметов и явлений. Поэтому в древности силы природы представляли собой комбинацию рационально несовместимых характеристик. Они принимали образы чудовищ (зачастую женского пола) – полузверей и полулюдей, символизирующих созидание и разрушение, начало и конец познания. Аналитический психолог Эрих Нойманн, написавший исчерпывающую, всеобъемлющую и очень полезную книгу о символичности женского начала, утверждает:

На ранних фазах сознания нуминозность архетипа настолько превосходила человеческое представление, что ему нельзя было придать никакой формы. И когда позже изначальный архетип оформляется в воображении человека, его представления часто чудовищны и нечеловечны. Это фаза химерических созданий, составленных из различных животных или животных и людей – грифонов, сфинксов, гарпий, например – а также таких чудовищ, как фаллические и бородатые матери. Только когда сознание приучается смотреть на явление с некоторого расстояния, реагировать более тонко, дифференцировать и отличать, смесь символов, пребывавших в изначальном архетипе, разделяется на группы символов, свойственных одиночному архетипу или группе связанных архетипов; короче, они становятся различимыми^[307].

Ужасные черты Великой Матери приобретали множество различных форм и символов, но узнать ее истинную суть и исконный образ никогда не составляло труда. Нойманн пишет:

Эти фигуры ужасающе подобны. Страх, который они внушают, бросает нас в оцепенение, изображают ли они череп, голову змеи или гиппопотама, лицо, имеющее человеческое подобие, или голову, состоящую из двух костяных ножей, порожденную телом, составленным из частей змей, пантер, львов, крокодилов и человеческих существ. Нечеловеческое, внечеловеческое и сверхчеловеческое качество этих переживаний ужаса столь велико, что визуализировать его можно только в фантомах.

Но все это – и об этом не следует забывать – образ не только Женского, но в частности и в особенности Материнского. Ибо глубочайшим образом жизнь и рождение тесно связаны со смертью и разрушением. Потому эта Ужасная Мать «Великая», и это имя также дано Та-урт, беременному чудовищу, гиппопотаму и крокодилу, львице и женщине в одном. Она тоже смертельно опасна изащищает. В ней есть пугающее сходство с Хатхор, благой богиней-коровой, которая в форме гиппопотама является богиней подземного мира. У нее есть позитивный аспект, и в то же время она богиня войны и смерти…

В процессе дальнейшего^[308] развития патриархальных ценностей, т. е. мужских божеств солнца и света, негативный аспект Женского исчез. Сегодня его можно встретить только в содержаниях изначальной эры, или бессознательного. Таким образом, ужасная Та-урт, как и ужасная Хатхор, Исида, Нейт и другие, могут быть восстановлены только по тем изображениям, которые были «закрашены», но никак не напрямую. Только чудовище Ам-мит или Амам, пожирающее души, осужденные на суде мертвых, указывает своим параллелизмом на ужасный аспект Та-урт. Ам-мит описана так: «Ее передняя часть – крокодилья, задняя часть от гиппопотама, середина – от льва». Женский, животно-материнский характер этого многогрудого создания очевиден, как и у чудовища, держащего ужасный нож, охраняющего одни из врат в подземный мир, через которые должны пройти души умерших.

Ам-мит пожирает души, которые не выдержали полуночного суда мертвых в подземном мире. Но ее роль стала подчиненной, поскольку религия Осириса и Гора с ее мистериями ныне обещала возрождение и воскрешение всем человеческим душам, а не только, как раньше, душе Фараона. Уверенность в магическом успехе в следовании по пути солнца, которая сообщалась каждому после смерти жрецами, преодолела изначальный страх, воплощенный в Ам-мит. Но изначально она была ужасным родовым духом матриархальной культуры, в которой Женское забирает себе все, что было из него рождено – как среди примитивного населения меланезийского острова Малекула или в высокой культуре Мексики^[309].

Ужасная Мать представляет абсолютную угрозу и бросает вызов человеку. Это богиня тревоги, депрессии и психологического хаоса, которая может причинять боль и убивать. Она – мыслимое воплощение и немыслимая причина ужаса, обнажающая вечную уязвимость смертности и обращающая ее себе во благо. Как ни парадоксально, она же предлагает продолжение жизни за жертвенную смерть и требует примирения, не обещая выживания. Она воплощает в себе потенциал спасения и главную проблему существования; невольно побуждает человека к дальнейшему расширению сознания или налагает ограничения, ведущие в могилу^[310]. Великая Мать подталкивает (напоминанием о смертности) к развитию сознания и самосознания и тянет за собой (обещанием искупления). Отождествление смерти с неизвестным навсегда и неизлечимо уничтожило всякую возможность окончательного привыкания – точнее, приспособления – к миру опыта. Поэтому человек всегда останется (неизлечимо) тревожным животным:

Так лоно земли становится ужасной пожирающей людей утробой преисподней, и рядом с плодородным лоном и защищающей пещерой в земле и горе разверзается бездна ада, темная дыра в бездны, пожирающее лоно могилы и смерти, тьмы без света, ничто. Ибо та женщина, что порождает жизнь и все живые вещи на земле, также забирает их обратно в себя, преследует своих жертв, ловит их западнями и сетями. Болезнь, голод, неприятности, война, наконец – ее помощники, и среди всех народов богини войны и охоты выражают человеческое переживание женщины как жаждущей крови. Эта Ужасная Мать – голодная земля, которая пожирает своих детей и жиреет с их трупов; это тигр и гриф, гриф и гроб, поглощающий плоть саркофаг, прожорливо лакающий кровавое семя людей и зверей и, будучи оплодотворен и насыщен, выбрасывает их к новому рождению, швыряя их к смерти, снова и снова к смерти^[311].

Ужасное женское начало воплотилось в образах химеры, сфинкса, грифона и горгоны. В них объединились очень разные, но связанные между собой аспекты природы (вселяющие в душу человека ужас и почтение). Образы горгон и похожих на них сестер существовали во всем мире^[312]. Например, Коатликуэ, объект жертвенного поклонения и богиня смерти и расчленения у ацтеков, изображалась в ужасающем головном уборе из черепов. Великая Мать как богиня змей почиталась на Крите и в Древнем Риме. Ее образу до сих пор поклоняются на Бали и в Индии. На рисунке 34^[313] изображена восьмирукая индийская богиня Кали, сидящая, словно паучиха, в центре огненной паутины. В каждой руке она держит инструмент созидания или оружие разрушения. У нее заостренные фаллические груди, агрессивные, пристальные глаза, а голову венчает тиара из черепов. Вокруг ее талии обвилась змея – символ древней, безличной силы, преобразования и возрождения. Она одновременно пожирает и рождает взрослого мужчину. Древнегреческая горгона Медуза в уборе из змей внушала бесконечный ужас: один ее взгляд навсегда парализовал страхом храбрецов и превращал их в камень.

Рис. 34. Неизведанная территория как Мать-разрушительница

Горгона является поздним отголоском (так сказать, рудиментарным остатком) древней богини, которая одновременно воплощала невероятную плодовитость природы и безжалостное пренебрежение к жизни. Нейропсихологическое описание реакции мозга на неожиданное, как мы уже говорили, – это одно, а мифологическое представление – совсем другое. Рассмотрение образа Великой и Ужасной Матери помогает прийти к пониманию того, от чего именно защищает нас культура (вернее, ритуальное отождествление с умершими). Привычные действия и понятия спасают нас от ужасов воображения (и от вещей, которые порождают первобытный страх). Эти защитные стены так хорошо выполняют свою миссию, что люди легко забывают о смертельной уязвимости (на самом деле мы и возводили их ради такого забвения). Почему же человек закрывает глаза на ужасные образы, порожденные его предками, но при этом так заинтересован в сохранении культуры – верований и связанных с ними шаблонов действий?

Великая Мать в своем грозном обличье – это сила, которая заставляет ребенка плакать в одиночестве, ветви, цепляющие одежду ночного путника в чаще леса. Она неумолимо провоцирует людей на совершение злодеяний – безжалостных изнасилований и зверских убийств – во время войны. Это агрессия без страха и чувства вины, сексуальное желание без ответственности, доминирование без сострадания, жадность без сопереживания. Великая Мать есть фрейдистское Ид, бессознательное, зараженное неизвестным и смертельным ужасом, мухи в трупе котенка. Она – все, что проносится в ночи, царапает и кусает, визжит и воет; она – парализующее смятение, ужас и безумный вопль. Великая Мать скидывает собственных детей, и сама является мертвым зародышем. Она – порождение и воплощение мора и чумы; устрашающий убор из черепов и сам череп. Желая раскрыть ее суть, человек рискует сойти с ума, заглянуть в бездну, сбиться с пути, вспомнить тяжелую травму, вытесненную сознанием. Великая Мать – растлительница детей, голем, монстр под кроватью, болотное чудище, восставший из могилы мертвец, который угрожает живым. Она – прародительница дьявола, чуждого сына хаоса. Она – змея и Ева-искусительница, роковая женщина, насекомое в целебной мази, недиагностированный рак, хроническая болезнь, нашествие саранчи, причина засухи, отравленная вода. Она использует эротическое удовольствие как приманку, чтобы все сущее жило и размножалось. Это готическое чудовище, которое питается кровью живых, волна, размывающая плотину; акула в морской пучине, большеглазый обитатель лесной чащи, рык неизвестного животного, когти гризли и безумный оскал преступника. Великая Мать-разрушительница – звезда каждого фильма ужасов, каждой черной комедии. Она, как крокодил в трясине, подстерегает зазевавшихся невежд. Это тайна жизни, которой никогда не овладеть; и с каждым отступлением ее грозная сила возрастает.

Я видел сон: на берегу бассейна, который также был и рекой, сидела моя бабушка по материнской линии. В реальной жизни она страдала болезнью Альцгеймера и перед смертью впала в полубессознательное состояние. Во сне она тоже была не в себе. Я смутно видел ее гениталии. Она рассеянно поглаживала густую массу волос на лобке, потом подошла ко мне с пучком этих волос, свернутых в нечто, напоминающее большую кисть художника, и сунула ее мне в лицо. Я несколько раз отмахнулся, но не хотел причинить ей боль и в конце концов сдался. Она нежно провела «кистью» по моей щеке и спросила, как ребенок: «Мягкая, да?» Я посмотрел на ее изможденное лицо и ответил: «Да, бабушка, мягкая».

Из-за ее спины появился старый белый медведь и остановился справа от нее, слева от меня. Мы все стояли у бассейна. Зверь чем-то напоминал старую маленькую собачку. Он плохо видел, выглядел жалким и вел себя непредсказуемо: зарычал и замотал на меня головой – у него была такая злая морда, как будто он приготовился кого-то укусить. Медведь схватил меня зубами за левую руку. Мы упали в бассейн, который к тому времени больше походил на реку. Отпихивая медведя свободной рукой, я громко завопил: «Папа, что мне делать?» Потом взял топор, несколько раз сильно ударил зверя по затылку, и тот обмяк в воде. Я попытался вытащить тело на берег. Какие-то люди бросились помогать, но я закричал, что должен справиться сам. Покончив с этим, я пошел вдоль реки. Отец догнал меня и обнял за плечи. Я чувствовал себя измученным, но удовлетворенным.

Неизвестное никогда не исчезает; это постоянный составной элемент опыта. Способность представлять, какие ужасы может таить новизна, позволяет людям осмысливать то, с чем они еще не сталкивались, и вырабатывать правильное отношение к тому, чего они не понимают.

 
Ибо я первая и последняя.
Меня чтут и презирают.
Я грешница и святая.
Я жена и девственница^[314].
 

Положительная сторона утробы всего сущего – так сказать, сестра-близнец Кали – резко контрастирует с Ужасной Матерью. Благое неизвестное – источник вечного изобилия и комфорта. Образно говоря, именно светлая женственность составляет основу самой надежды – упования и веры в природную доброту всего сущего, необходимую для того, чтобы сознательно поддерживать жизнь и беречь культуру. Поэтому метафорические мифические представления о благодетельной сестре по широте и глубине не уступают образам Ужасной Матери. Олицетворение милосердного начала – вечно плодовитая (потому что вечно обновляемая) Дева, мать Спасителя. Это источник помощи, облегчение мучительных страданий и жизненных тягот. Искупительное знание есть часть скрытого потенциала вещей, присущего их природе. Оно появляется при продуктивной встрече с неизвестным, подробном исследовании новых ситуаций и явлений. Это мудрость, понимание того, как нужно действовать, порожденное правильным восприятием положительного образа неизвестного, источника всего сущего:

Премудрость светла и неувядающа, и легко созерцается любящими ее, и обретается ищущими ее; она даже упреждает желающих познать ее.

С раннего утра ищущий ее не утомится, ибо найдет ее сидящею у дверей своих.

Помышлять о ней есть уже совершенство разума, и бодрствующий ради нее скоро освободится от забот, ибо она сама обходит и ищет достойных ее, и благосклонно является им на путях, и при всякой мысли встречается с ними.

Начало ее есть искреннейшее желание учения, а забота об учении – любовь, любовь же – хранение законов ее, а наблюдение законов – залог бессмертия, а бессмертие приближает к Богу; поэтому желание премудрости возводит к царству (Пм. 6:12–20).

Также:

Посему я молился, и дарован мне разум; я взывал, и сошел на меня дух премудрости.

Я предпочел ее скипетрам и престолам и богатство почитал за ничто в сравнении с нею; драгоценного камня я не сравнил с нею, потому что перед нею все золото – ничтожный песок, а серебро – грязь в сравнении с нею.

Я полюбил ее более здоровья и красоты и избрал ее предпочтительно перед светом, ибо свет ее неугасим.

А вместе с нею пришли ко мне все блага и несметное богатство через руки ее; я радовался всему, потому что премудрость руководствовала ими, но я не знал, что она – виновница их.

Без хитрости я научился и без зависти преподаю, не скрываю богатства ее, ибо она есть неистощимое сокровище для людей; пользуясь ею, они входят в содружество с Богом, посредством даров учения.

Только дал бы мне Бог говорить по разумению и достойно мыслить о дарованном, ибо Он есть руководитель к мудрости и исправитель мудрых (Пм. 7:7–15).

Мудрость можно представить как дух, который вечно дает и одаривает своих последователей неисчерпаемым богатством. Как источник всего сущего ее следует ценить выше статуса или материальных благ. При отсутствии безоговорочной ясности, характерной для метафорического мышления (и сопутствующей ей многозначности), акт оценки этого духа также является Мудростью. Таким образом, сама утроба помещается в ту же категорию, что и отношение, которое делает ее чем-то благодатным. Это слияние происходит потому, что изначальная способность к воспроизведению характеризует как источник всего сущего, так и желание исследовать и возлагать надежды, которые делают из этого источника нечто определенное. Последнюю – субъективную – точку зрения мы скорее рассматриваем как нечто явно психологическое (сродни мудрости в современном смысле). Первое, скорее всего, будет считаться чем-то внешним, находящимся за пределами субъективного вмешательства. Но бывает так, что без соответствующего отношения («Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят» [Мф. 7:7–8].) неизвестное остается бесплодной пустыней^[315]. Его характеристику определяют ожидание и вера (так как смелость побеждает тревогу ожидания, а исследование делает неожиданное чем-то ценным). Получается, что беспорядочное распределение по категориям в данном случае имеет свою ценность.

Мы стремимся защищать результаты исследований и знакомые территории, потому что непознанные явления имеют скрытый смысл и, вполне возможно, таят угрозу. Однако вероятность того, что на неисследованной территории нас будет подстерегать опасность, зависит от контекста толкования сложившейся ситуации. Если человек добровольно идет на встречу с новизной (как будто это благо), перед ним открываются многообещающие перспективы. Неизвестное сулит беду, когда появляется вопреки нашим желаниям. Значит, если мы готовы признать существование непонятных вещей, скорее всего, они будут нести в себе добро. Неприятие неизвестного, напротив, увеличивает вероятность того, что оно примет устрашающий облик, когда неизбежно проявит себя. Мне кажется, что это одно из важнейших посланий Нового Завета с его ясным (хотя и труднообъяснимым) призывом считать Бога всеблагим.

Благодатное неизвестное – это нечто вечное и чистое, недоступное всему недостойному. Оно из века в век открывается тем, кто его желает, и делает человека другом Бога. Его также можно осмыслить с помощью сексуальных образов – «познать» в библейском смысле. Если соединиться с ним, как с невестой, оно приносит лишь добро:

Познал я все – и сокровенное, и явное, – ибо научила меня Премудрость, художница всего.

Она есть дух разумный, святой, единородный, многочастный, тонкий, удобоподвижный, светлый, чистый, ясный, невредительный, благолюбивый, скорый, неудержимый, благодетельный, человеколюбивый, твердый, непоколебимый, спокойный, беспечальный, всевидящий и проникающий все умные, чистые, тончайшие духи.

Ибо премудрость подвижнее всякого движения, и по чистоте своей сквозь все проходит и проникает.

Она есть дыхание силы Божией и чистое излияние славы Вседержителя: посему ничто оскверненное не войдет в нее.

Она есть отблеск вечного света и чистое зеркало действия Божия, и образ благости Его.

Она – одна, но может все, и, пребывая в самой себе, все обновляет, и, переходя из рода в род в святые души, приготовляет друзей Божиих и пророков; ибо Бог никого не любит, кроме живущего с премудростью.

Она прекраснее солнца и превосходнее сонма звезд; в сравнении со светом она выше; ибо свет сменяется ночью, а премудрости не превозмогает злоба.

Она быстро распростирается от одного конца до другого и все устроят на пользу.

Я полюбил ее и взыскал от юности моей, и пожелал взять ее в невесту себе, и стал любителем красоты ее.

Она возвышает свое благородство тем, что имеет сожитие с Бгом, и Владыка всех возлюбил ее: она таинница ума Божия и избирательница дел Его.

Если богатство есть вожделенное приобретение в жизни, то что богаче премудрости, которая все делает?

Если же благоразумие делает многое, то какой художник лучше ее? (Пм. 7:21–30, 8:1–6)^[316].

И ужасное, и благодатное неизвестное понуждают нас создавать некий образ. Мы вынуждены представлять, что в каждом неопределенном событии скрывается возможность, что из глубин каждой тайны выглядывает обещание. Преобразование, сопровождающее любые изменения, означает конец всего устаревшего и пришедшего в упадок – смерть того, что сулит лишь дополнительные страдания людям, которые все еще стремятся к успеху. Парализующая страхом новизна также несет в себе помощь страдающим, утешение горюющим, мир воинам, прозрение и откровение озадаченным и любознательным. Это заветное сокровище в голове жабы или в логове огнедышащего дракона. Неизвестное есть огонь, который сжигает и защищает, бесконечно таинственная высшая сила, которая одновременно дает и отбирает. На рисунке 35^[317] показан положительный образ неизвестного, воплощенный в виде многогрудой Артемиды, или Дианы – греко-римской богини, повелительницы животных.

Рис. 35. Неисследованная территория как Мать-созидательница

Все, что содержит, укрывает и производит, существует как источник символического представления – занимает ту же категорию, что и сам многообещающий элемент. Семяносный плод, например гранат или мак, – это аллегория беременности. Свинья олицетворяет плодородие, а корова (священное животное в Индии) воплощает собой кормление. Вульвообразные моллюски символизируют размножение и плодовитость. Неодушевленные предметы, такие как коробки, мешки и ящики, хранят и укрывают, а кровать, колыбель и гнездо ассоциируются с защитной и, следовательно, «материнской» функцией^[318]. Древние артефакты с человеческими чертами^[319] (фигурки обнаженных богинь), по-видимому, олицетворяют плодородие и созидательную силу природы в антропоморфной форме. Создание таких статуэток и последующее поклонение им, возможно, помогли отдельным людям и обществам в целом уяснить природу связи человека с защитным аспектом бытия. В этих фигурках на первый план выходят общие, безличные символы продолжения рода – грудь, гениталии и бедра (функции которых в значительной степени не поддаются сознательному контролю), – и довольно мало внимания уделяется чертам, определяющим самосознание и индивидуальность (например, лицу). Такие предметы, по-видимому, символизировали сосуд жизни, воплощенный в образе женщины, которая рождает и вскармливает потомство. Тело-сосуд олицетворяло саму благодатную природу:

Все основные жизненные функции осуществляются в этой схеме сосуд-тело, чье «внутреннее» неизвестно. Его входы и выходы имеют особое значение. Еда и питье помещаются в этот неведомый сосуд, а все творческие функции, от выведения отходов и испускания семени до произведения дыхания и речи, «рождают» нечто из него. Все телесные отверстия – глаза, уши, нос, рот (пупок), прямая кишка, – как и кожа имеют, как места обмена между внешним и внутренним, нуминозный оттенок для раннего человека. Потому они выделяются как «украшаемые» и защищаемые зоны, и в человеческой художественной само-репрезентации они играют особую роль идолов^[320].

Неизвестное как источник определенной информации несет разрушение и созидание одновременно. Устрашающий образ Великой Матери угрожает распадом всему сущему. Ее добродетельная половина воплощает рождение бытия. На рисунке 36 показаны отношения между двумя противоположными сестрами, порожденными единым амбивалентным неизвестным, и их изначальное «происхождение от дракона хаоса».

Вполне можно сказать, что умение сдерживать гнев Ужасной Матери и поощрять действия ее благой Сестры (то есть способность уменьшать угрозу и приумножать надежду и удовлетворение) является секретом успешной адаптации. Появление представлений о двойственной природе неизвестного помогали приспосабливаться к нему. Человек учился в воображении и на практике контролировать и справляться с потенциальными ситуациями, которых ему суждено было бояться больше всего, в которых он неизбежно чувствовал себя наиболее уязвимым, но которых нельзя было избегать вечно. Подобные ритуалы лежат в основе всех видов успешной современной психотерапии. В наше время при лечении тревожных расстройств (возьмем, к примеру, десенсибилизацию – восстановление нормального психического состояния) пациент подвергается так называемому обрядовому (то есть в предсказуемых обстоятельствах, смоделированных специалистом) воздействию новых или иным образом угрожающих стимулов (с соответствующей реакцией, которую хочет спровоцировать врач)^[321]. Теоретически это вызывает привыкание, а на самом деле благодаря направленному исследованию в ходе терапии происходит переосмысление и коррекция поведения (так что некогда ужасающее явление или повторяющаяся фобия превращаются (обратно) в нечто управляемое, знакомое и известное). Добровольная конфронтация также помогает ранее напуганному человеку поверить в то, что он способен противостоять страху и преодолевать его. Управляемая добровольная конфронтация, по-видимому, приносит терапевтическую пользу, даже когда ситуация, которой избегают, является травматической^[322] – когда, казалось бы, жестоко настаивать на воздействии объекта страха и работе с ним с поверхностно-эмпатической точки зрения.

Рис. 36. Небесная генеалогия Матери-разрушительницы и Матери-созидательницы

Обряд добровольной конфронтации способствует отождествлению с героем и подражанию ему (неважно, признается это открыто или нет). Человек понимает, что мужественный исследовательский дух может вечно преобладать над угрозой. Именно отождествление и подражание, а также их абстрактные эквиваленты и последствия объясняют рост уверенности в себе и развитие и способностей, которые обычно сопровождают процесс конфронтации. Переосмысление и коррекция поведения, сопровождаемые терапевтическим воздействием, возвращают ранее пугающие силы неизвестного под власть знания, в область известного. Исследованная территория расширяется, хаос отступает, и Великая Мать попадает под строгий контроль ее супруга, Великого Отца – культуры. Благодаря исследованию происходит сотворение Вселенной из докосмогонического хаоса и формирование скрытого отождествления с Логосом, созидательным и искупительным словом.

Анализ широко распространенных, потрясающих воображение, но метафорически равноценных обрядов жертвоприношения, само существование которых заставило одного проницательного автора предположить, что человек по сути своей безумен^[323], – помогает лучше понять возможность превращения угрозы в обещание. Мы уже говорили о том, что значимость объекта зависит от контекста интерпретации. Именно это позволяет понять смысл принесения жертвы. Прекрасное лицо благодатной матери – это образ, который принимает неизвестное, когда к нему относятся правильно. Все новое одновременно ужасает и многое обещает; именно мужество и талант (и благодать Божья) определяют, какой аспект станет доминировать. Если обуздать неконтролируемую мощь и подчеркнутый эротизм жаждущего крови зверя, они послужат на благо воспитания, защиты и умножения стада. При надлежащем использовании разрушительная сила внезапного возгорания становится надежным проводником в пути. Природа превращается из горгоны в щедрую госпожу, когда к ней обращаются храбрые, честные и смиренные.

Древние религиозные обряды в первую очередь помогали приспособиться к окружающему миру. Они основывались на знании верного подхода и развивались в соответствии с пространством, окружающим первичное божество, воплощение неизвестного. Массовые человеческие жертвоприношения, (прото)типичные для первобытных религиозных практик, являются трагической иллюстрацией того, что, по сути, люди добровольно отдаются во власть разрушительной природы. Это нечто, сопоставимое с созидательной встречей со страшным неизвестным. Принесенные жертвы часто поедались, в реальности или символически, дополнительно подчеркивая воплощение бессмертия человеческого духа и действий героя. Такие ритуалы обобщались и менялись по мере развития – вместе с природой жертвенной сущности (сама же идея оставалась неизменной).

Например, в 1871 году в Индии на празднике в честь Великой Матери в облике Дурги^[324] забивали двадцать буйволов, двести пятьдесят коз и двести пятьдесят свиней. Окровавленный песок в жертвенных ямах меняли дважды в день – его убирали и закапывали в землю, чтобы та сохраняла плодородие. С психолого-исторической точки зрения убийство животных является относительно поздним явлением, которому обычно предшествует ритуальное приношение человеческих жертв. Индолог Генрих Циммер утверждает:

Ужасающая (ghora-rupa) темная богиня Кали подносит к губам череп, полный кипящей крови; облаченная в багряницу, она стоит в лодке, плывущей по морю крови, посреди потока бытия, и требует жертвенный сок, чтобы в своем милостивом проявлении (sundara-murti) как мать мира (jagad-amba) она могла даровать существование новым формам жизни в процессе непрерывного размножения, чтобы как кормилица мира (jagad-dhatri) она могла питать их грудью и давать им «сытную пищу» (anna-purna). Существует древняя концепция, уходящая корнями в каменный век: природе необходимо на каждом шагу протягивать руку помощи; даже она ничего не может сделать сама. Она не более самодостаточна, чем человек. Ничто не происходит само по себе – ни в космосе, ни у людей. Мы должны совершать шумные обряды, чтобы освободить луну из когтей затмения, чтобы одолеть ее демонов; и если солнце должно побороть зимнюю слабость и подниматься все выше с расцветом года, молодая девушка, символизирующая солнце, должна все выше и выше взлетать на качелях. Мать-земля требует, чтобы ее оплодотворяли и подкрепляли соком жизни – кровью, только так она сохранит плодородие и сможет питать жизнь^[325].

Таинственные и кажущиеся абсурдными обряды на самом деле иллюстрируют две критически важные взаимосвязанные мысли: (1) сущность человека – то есть божественный аспект – должна постоянно приноситься в жертву неизвестному и добровольно представать перед разрушительной/созидающей силой непредсказуемой Великой Матери (как мы уже говорили); и (2) чтобы увидеть положительный образ неизвестного, следует уничтожить – принести в жертву – самое любимое и дорогое.

Первая мысль основана на представлении о том, что ко всему непознанному следует подходить открыто и добровольно, чтобы получить знания или выработать новые модели поведения. Вторая показывает, что неправильная, устаревшая или иным образом неуместная привязанность (неподходящие действия или основанные на них верования) превращает мир в бесплодную пустыню, вмешиваясь в сам процесс адаптации. Стойкая, упорная привязанность к ложным благам, свидетельствующая о доминировании патологической иерархии ценностей («умерший бог»), равносильна отрицанию героя. Те, например, кому не в радость изобилие, просто не к тому стремятся и от этого страдают. Несчастье зачастую является следствием незрелого или негибкого мышления – следствием озабоченности чем-то незначительным. Невротик цепляется за то, что делает его несчастным, при этом обесценивая процессы, возможности и мысли, которые освободили бы его, если бы он их принял. Принесение в жертву самого дорогого, чтобы умилостивить богов, является воплощением теории о том, что непознанное снова будет сулить благо, если применяемая схема приспособления к нему («правящий царь») будет как следует изменена (то есть разрушена и возрождена). Человек, переставший отождествлять себя с тем, что он прежде ценил, одновременно сталкивается лицом к лицу с неизвестным и, следовательно, бессознательно подражает герою. Добровольная утрата своего «я» превращает просителя в нового человека – по крайней мере, если его жертва была искренней. Но это не значит, что такие мысли не могут выродиться в бессмысленный, пустой и жестокий ритуал.

Тесная связь между привязанностью к прошлому, отказом от героизма и отрицанием неизвестного чаще всего выражается в повествовательной форме (возможно, потому, что эта ассоциация настолько сложна, что еще не обрела четкой ясности). Следующая сказка – так сказать, утренний будильник, заведенный психоаналитическим бессознательным, – отлично подтверждает эту теорию. Как-то раз я пытался помочь одному знакомому, переживавшему психологический кризис. Привязанность к лишним и ненужным материальным вещам ставила под угрозу его будущее, но он отказывался это признавать. Я хотел предупредить, что он дорого заплатит за свою близорукость. Но он проигнорировал рассказ – и результат не заставил себя ждать.

Кукареку

Жил-был человек, которому предстояло долгое и трудное путешествие. Как-то раз он брел по тернистой дороге, усеянной валунами. Вдруг откуда ни возьмись появился маленький лоснящийся белозубый карлик в черном парике. Он сидел на обочине, барабанил белыми костями по бревну и что-то напевал себе под нос.

– Трудяга Джон, – сказал карлик, – куда ты так спешишь? Кто знает, попадешь ли ты туда вообще? Иди-ка сюда. Я тебе кое-что покажу.

И Джон сошел с дороги. Его утомил долгий путь, к тому же люди постоянно бросали в него палки и камни. Маленький карлик продолжал:

– У меня есть сверкающий красный самородок. Хочешь, продам? Я много не возьму. Смотри-ка! – Коротышка вытащил из-под плаща огромный рубин. Он весил полсотни килограммов и сиял как солнце.

– Нравится? – спросил карлик. – Это заколдованный камень. Сколько дашь за него?

– У меня совсем… совсем немного денег. Но я готов отдать все, что есть.

Карлик выглядел недовольным, и Джон добавил:

– Каждый месяц я буду прибавлять еще.

– Почему бы и нет! Покупай сейчас, плати потом. Звучит неплохо. Рассрочка так рассрочка.

Тогда человек отдал все свои деньги, а остальное обещал принести позже. Карлик щелкнул зубами, развернулся и исчез в придорожных кустах, хихикая и приплясывая.

Чем больше человек думал о своем рубине, тем счастливее он становился. Он с легким сердцем отправился в обратный путь, но вскоре обнаружил, что идти с тяжелой драгоценной ношей совсем непросто.

«Куда спешить? Я получил желаемое. Почему бы просто не постоять здесь с рубином в руках. А прохожие увидят, какой я молодец», – рассудил он и остановился. Через некоторое время к нему подошел один друг и сказал:

– Джон, пойдем со мной? Я только что открыл свое дело, мне очень нужна помощь! Идем скорее!

Человек подумал, что это хорошее предложение, но друг слишком торопил его. И разве он не видит рубин? Как он за ним поспеет с этой ношей? Куда он положит сверкающий камень?

– Спасибо, но я должен позаботиться о своей драгоценности. Может, увидимся позже?

Друг посмотрел на него как на сумасшедшего. Но дела ждать не будут, поэтому он просто пожал плечами и сказал:

– Ладно, Джон. Увидимся позже.

И побежал дальше по дороге.

Через некоторое время пришел еще один друг.

– Джон! Рад тебя видеть! Я возвращаюсь в университет! Сколького все мы еще не знаем! Сколько великих дел мы можем совершить! Мир полон нерешенных проблем! Мне бы не помешала компания! Хочешь пойти со мной?

Человек подумал, что это хорошее предложение, но друг слишком торопил его. Кроме того, стоять на обочине с камнем в руках было тяжело, это отнимало все силы. Поэтому он ответил другу:

– Спасибо, но я должен заботиться о своем сокровище. Посмотри, какая прелесть! Может, увидимся позже?

Друг посмотрел на него как на сумасшедшего. Но дела ждать не будут, поэтому он просто пожал плечами и сказал:

– Надеюсь, у тебя все будет хорошо. До скорого!

Шли годы, друзья приходили и уходили, камень становился тяжелее, но человек все больше и больше привязывался к нему. Только никто, казалось, не замечал его красоты. Люди куда-то спешили, постоянно говорили о своих планах.

И ни у кого не было большого сверкающего рубина.

Похоже, никто не смог получить такую драгоценность.

Но ведь хоть кто-то должен был похвалить его! Хотя бы сказать: «Отличный рубин, Джон. Жаль, что у меня такого нет». Но этого не случилось.

И вот однажды на дороге появился худой сутулый незнакомец с сединой в волосах, хотя на вид и не очень старый. Он бережно нес большой грязный валун и потому шел очень медленно.

Необычный странник приблизился и взглянул на Джона. Потом усмехнулся и сказал:

– Почему ты стоишь с уродливым тяжелым булыжником в усталых старых руках? Ты выглядишь очень глупо. Держу пари, ты хотел бы иметь такой же большой рубин, как у меня!

Джон подумал: «Как заблуждается этот бедолага. Ведь это у меня рубин, а он несет валун».

– Простите, но вы глубоко ошибаетесь. Рубин у меня. Как-то раз я встретил маленького карлика на обочине, и он продал мне свое сокровище. Я все еще плачу ему, но цена невысока! А вот ты несешь обычный камень!

Усталый путник раздраженно проворчал в ответ:

– Я не знаю, в какую игру ты играешь, уважаемый. У тебя – камень. У меня – драгоценность. Мне ее продал тот самый карлик, которого ты описал. Этот самоцвет единственный! Я ношу его двадцать лет и никогда не отпущу!

– Я свой тоже ношу двадцать лет, – возмутился Джон. – Моя драгоценность не может быть простым булыжником!

Так у кого сокровище, а у кого грязный валун? Они все спорили и спорили.

Вдруг откуда-то снова появился карлик, как будто никогда и не уходил! Только на этот раз он выглядел крупнее, краснее, и его грозный смех звучал как звон цепей.

– Прекратите спорить! Никогда не видел такой жалкой парочки людишек. Вы оба несете обычные камни. И если бы у вас хватило ума опустить их хоть на секунду, вы бы все поняли! Ну что ж, по крайней мере, вы были прилежны. Я сыграл злую шутку, и как-то мне не по себе… Итак, пришло время платить по счетам. Хотите получить по заслугам?

Джон и тощий незнакомец энергично закивали. «Наконец-то!» – подумали они.

– Вы еще ничего не видели. Бросайте камни!

Джон и тощий незнакомец повиновались. Ударившись о землю, булыжники раскололись пополам. Оттуда хлынуло полчище голодных белых червей. Они набросились на людей и сожрали их целиком, а те лишь метались и кричали.

Вскоре от спорщиков не осталось ничего, кроме пары костей. Маленький карлик подобрал их и сошел с дороги. Он сел у полого бревна и начал отбивать ритм.

Карлик барабанил и ждал, напевая какую-то странную песенку:

 
«Картина с яствами
Накормит голодных,
Образ добра
Подарит здоровье.
Зачем ходить за тридевять земель?
Зачем трудиться?
Улыбайся, это пригодится!
Успех в конечном счете —
Лишь причуда!
Жизнь нереальна —
Вот мое посланье.
Все будет очень просто,
И к тому же
Кому вообще охота жить?»
 

Именно убеждение в необходимости жертвоприношения лежит в основе хорошо известного, но такого непонятного таинства причащения у христиан (точнее, поведение, характерное для этого обряда, предшествовало четкому оформлению этой теории). Христианский герой – Христос – есть дух, добровольно прошедший крестные муки, страдание, смерть и погребение, то есть предавший себя Ужасной Матери. Его главное достоинство – это смирение, что в данном контексте является очень парадоксальным определением. Высокомерие есть вера в собственное всеведение. Героическое смирение, противопоставленное такому высокомерию, символизирует признание того, что человек постоянно ошибается, и веру в то, что любую ошибку можно исправить (встретиться лицом к лицу с неизвестным и, как следствие, изменить ошибочное убеждение). Поэтому «смиренный» означает «превосходящий догму» (поскольку дух человека выше законов, управляющих его поведением). Тело Христово (представленное в евхаристии пшеничной облаткой – хлебом вечной жизни) является воплощенным вместилищем духа искупительного божества. Участники таинства проглатывают, то есть принимают в себя, это тело, отождествляясь с Христом, вечно умирающим и воскресающим Богом (солнцем). Этот благоговейный обряд символизирует развитие умозрительного абстрактного представления о неизменной составляющей духовного облика (любого) человека – героического образа, Слова – индивидуально смертного, но мифически вечного деятельного участника процесса созидания, приспособления и искупления, обреченного на постоянное роковое столкновение с грозной и многообещающей новизной.

Ритуальный акт соприкосновения с неизвестным проводится, чтобы одновременно успокоить природу-разрушительницу или свести к минимуму ее воздействие и воззвать к ее милосердию. С современной точки зрения можно было бы сказать (гораздо более образно), что добровольное осторожное исследование угрожающего неизвестного составляет предпосылку для его превращения в нечто многообещающее (или, по крайней мере, обыденное) благодаря изменению поведения или толкования происходящего. Сейчас мы рассматриваем новый опыт как перемену субъективного состояния. Донаучный ум не видел четких и ясных различий между субъектом и объектом, уделял больше внимания побудительному значению происшествия и просто отмечал, что страх перед новизной отступил (потому что исследователь проявил мужество или оказалось, что изучаемая вещь сулит благо).

Ритуальное жертвоприношение было ранним (необобщенным поведенческим) вариантом воплощения героизма, веры в силу личности. В те времена считалось, что добровольное соприкосновение с неизвестным (или уничтожение чего-то самого любимого) является необходимым предварительным условием (1) для появления благодатной богини и (2) для продолжения успешной адаптации. Физическая жертва (в ритуальном каннибализме) или ее образ в религиозной церемонии (например, в богослужении) означали уподобление культурному герою. Они представляли собой неосознанную попытку воплотить героическую сущность, развеять страх смерти и тьмы, парализующий общество, укрепить человека и его окружение перед встречей с самим неизвестным. Герой сначала разыгрывал жертвоприношение, затем этот обряд представлялся более абстрактно в драматическом действе или рассказе. В еще более отвлеченных повествованиях о героической жертве появился образ щедрой богини, способной осыпать дарами своего вечного возлюбленного и ребенка – человека.

Личность, готовую пойти на самоуничтожение (выражаясь более абстрактно, перевернуть свой внутренний мир), чтобы получить искупительное знание, можно считать архетипическим олицетворением процесса адаптации как такового. Донаучный ум считал роковое соприкосновение мужественного героя с разрушительным и созидательным женственным неизвестным необходимым условием для постоянного обновления и возрождения человека и общества. Эта мысль столь же великолепна, как и та, что заложена в мифе об Осирисе и Горе. Она дополняет блестящую мораль этого древнего предания. Герой-исследователь, божественный сын известного и неизвестного, мужественно встречает неведомое, соединяется с ним в созидательном союзе, отбрасывая притворство извечного абсолютного знания, собирает новую информацию, возвращается в общину и возрождает традицию. Далее мы рассмотрим именно эту более полную историю.

Божественный Сын: образы познающего и процесс исследования

Восстань, восстань, облекись крепостью, мышца Господня! Восстань, как в дни древние, в роды давние! Не ты ли сразила Раава, поразила крокодила? (Ис. 51:9)

Великий двуполый дракон хаоса – мифическая фигура, которая охраняет сокровище, сокрытое в недрах горы, или прячет в своем логове непорочную принцессу. Это огнедышащий крылатый змей преобразования – неописуемый союз всего, что обрело различия, который постоянно замышляет забрать то, что произвел на свет. Великая и Ужасная Мать, дочь хаоса, уничтожает тех, кто приближается к ней случайно, по неосторожности или с неподобающим отношением, но изливает великие блага на тех, кто любит ее (и поступает соответственно). Великий и Ужасный Отец, сын хаоса, порождает потомство, а затем пытается сокрушить и даже поглотить его. Он – непременное условие существования и препятствие для его успешного развития. Как же нужно действовать перед лицом такого постоянного и многообразного противоречия?

В данном случае можно сказать, что человечество начинает созидать, вырабатывая модели поведения, которое приносит эмоционально желанный результат в ситуации, которая ранее отличалась непредсказуемостью, сулила опасность и многое обещала. Творческий акт уникален, но, несмотря на это, он имеет неизменно узнаваемую структуру, потому что всегда происходит в одних и тех же условиях: известное вечно извлекается из неизвестного. Следовательно, можно снова и снова выводить основные черты меташаблона поведения, который в любой ситуации непременно символизирует развитие личности. Людям интересно, как устроено и работает все на свете, и не в последнюю очередь мы изучаем человека; умение рассказывать истории отражает нашу способность описывать самих себя. Говорят, что Фрейд всего лишь переформулировал Шекспира. Но именно гений Фрейда, несмотря на его многочисленные ошибки, поднял драматургию великого классика английской литературы на один уровень абстракции с философией (или даже эмпиризмом). Фрейд перенес наблюдения о поведении людей из образного повествования в четкое научное описание (или, по крайней мере, сформировал более однозначную теорию). Шекспир, как и все рассказчики, проделывал этот трюк на более примитивном уровне – он абстрагировался от того, что все еще считалось поведенческими реакциями и не было объективно запечатлено в драматической форме.

В ходе исследования поведение и схема представления совершенствуются опытным путем, чтобы с помощью изобретательности можно было добиться результата, который воображение рисует здесь и сейчас. Пытливое изучение также приводит к перестройке мира, воспринимаемого посредством органов чувств, поскольку он меняется в зависимости от результатов передвижений и физического расположения. Исследование перекраивает предположения, которые управляют поведением, и ожидания от выполненных действий, и человек совершенствует знание того, как и знание того, что. Как правило, обучаясь, мы осваиваем новые средства достижения одной той же цели. Получается, что основные предположения, на основе которых люди создают образы настоящего и желанного будущего, в целом остаются неизменными. Эту форму повторной адаптации, которая составляет основную часть мышления, можно описать как нормальное творчество. Однако в редких случаях продолжающаяся деятельность (особенно целенаправленная или исследовательская) приводит к более глубокому и пугающему несоответствию. Усиление напряжения (и рост перспектив) требуют более радикального обновления шаблонов: перепрограммирования основополагающего поведенческого предположения, ориентированного на исследование, и связанного с ним эпизодического или словесного представления. Такая перестройка также является творчеством, но уже революционного типа, которое обычно сопутствует таланту. Поэтому исследование – это создание и воссоздание окружающего мира. Получение новой информации при соприкосновении с неизвестным подразумевает построение самого опыта. Разрушение прежних способов приспособления к ситуации и старых представлений (прежних миров) означает обратное превращение исследованной территории в область непознанного, а затем ее более тщательную перестройку. Это столкновение с Великой и Ужасной Матерью, а также смерть и воскресение Сына и Отца.

Новый способ действия (то есть поведения по отношению к возникающему неизвестному или его классификации) – это дарование героя, уникальная способность, которую следует передавать другим. Она либо прямо (скажем, через непосредственное подражание), либо косвенно (в форме абстрактного описания или повествования) побуждает к общению. Между преобразованием средств и целей (как мы уже обсуждали) нет серьезного качественного различия: то, что составляет цель на более низком уровне анализа, становится средством на более высоком уровне. Из этого следует, что дарование героя представляет собой одновременно нормальную и революционную адаптацию; нормальную – когда схемы действия и представления расширяются и неизвестное становится полезным; революционную – когда старое перекраивается, чтобы дать место новому. Такая перестройка равноценна воцарению Мира – мифического рая, где лев лежит рядом с ягненком. Он наступает как следствие иерархического объединения патриархальных богов под властью героя. Это означает, что созидательный герой-исследователь есть также истинный миротворец.

Мне снилось, что я стоял у каменного собора, во дворе, поросшем густой травой. Ярко светило солнце, пейзаж был безупречен – все утопало в зелени. Вдруг я заметил, как кусок дерна уходит под землю, словно раздвижная дверь. Под ним виднелась прямоугольная дыра. Я оказался на древнем кладбище, о котором все забыли. Средневековый король, облаченный в массивные доспехи, поднялся из могилы и величаво замер у изголовья своего захоронения. Плиты откидывались одна за другой, выпуская из недр земли правителей разных эпох.

Все они были по-своему могущественны. Оказавшись в одном и том же месте, они забеспокоились, что начнется побоище, и спросили меня, нельзя ли его избежать. Я объяснил им смысл церемонии венчания – обряда, соединяющего двух главных участников под властью героя-Христа, и сказал, что это путь к миру.

Если бы все великие правители добровольно склонились перед фигурой героя, не осталось бы больше причин развязывать войны.

Любая территория, не нанесенная на карту (то есть места, в которых еще непонятно, как себя вести), также является полем битвы венценосных предков. Усвоенные модели действий и привычные толкования, которые соперничают между собой за применение в новой ситуации, вполне можно рассматривать, образно говоря, как текущие воплощения стратегий приспособления, сформулированных в результате прошлого исследования, – как шаблоны адаптации, созданные героями прошлого, которые неосознанно копируют современники. Приспособление к новой территории, то есть к неожиданностям, также достигается при посредничестве устаревших или привычных действий, конкурирующих в новой ситуации за доминирование при достижении желанного результата. Таким образом, распределение стратегий по рангам, то есть построение поведенческой иерархии доминирования, обусловленной контекстом (которая соответствует предложенной ранее модели вложенного повествования), одновременно является и адаптацией, и созданием новых моделей поведения в сложившихся обстоятельствах или способов толкования необычной ситуации (которые, так или иначе, неизбежно состоят из отрывков прошлого). Поэтому процесс исследования (включая уподобление и приспособление) неизбежно связан с установлением мира. Его вряд ли можно считать завершенным до тех пор, пока тенденции и теории, которые стремятся выйти на первый план в текущей ситуации, не будут организованы так, чтобы положить конец внутреннему (или внешнему) конфликту и эмоциональным потрясениям.

Герой-исследователь, спаситель человечества, разрубает на части предвечный хаос и создает мир. Он вызволяет мертвого отца из преисподней и оживляет его; он создает эффективную, гибкую и динамичную иерархию, которой подчиняются первые лица его государства. Нет никакой принципиальной разницы между тем, кто исследует, и тем, кто воссоздает общество в результате такого исследования. Усвоение новой информации является неотъемлемой частью познания: анализ необычного происшествия не завершится до тех пор, пока существовавшие до его возникновения схемы толкования не будут перестроены с учетом присутствия новизны. Поэтому каждый исследователь при необходимости становится революционером, а каждый успешный революционер – миротворцем.

Мы совершаем верные поступки, прежде чем понимаем, как именно мы действуем. Точно так же дети учатся себя вести, но еще не могут описать причины своих поступков. Мы столетиями наблюдаем за действиями других, осмысливаем их, сохраняем в памяти и лишь потом приходим к пониманию собственных побуждений – к осознанию шаблонов поведения, которые характеризуют наши культуры (и которые меняются по мере того, как мы их создаем). Активная адаптация предшествует абстрактному пониманию ее основы. Это неизбежно, потому что наше устройство слишком сложно для понимания, – как и мир, к которому люди должны приспособиться.

Сначала мы совершаем действия, затем представляем модель, которой наши действия подчиняются, и только затем используем эту модель, чтобы управлять действиями. Именно установление сознательной (декларативной) связи между поведением и его последствиями (то есть создание нового процесса обратной связи) позволяет человеку абстрактно представлять цель, к которой он стремится, совершать поступки, чтобы ее достигнуть, и судить об уместности происходящих событий, опираясь на их кажущуюся актуальность для желанного будущего. Эта способность, по-видимому, появилась в результате некоего скачка в развитии, по крайней мере, потому, что история, направляющая деятельность, была осмыслена (или отложилась в эпизодической или семантической памяти, а не осталась на уровне инстинктивных поступков). По-видимому, такое не свойственно маленьким детям (или животным). Рассматривая вопрос как бы целенаправленного поведения у существ, еще не способных к абстрактному мышлению, Жан Пиаже предположил, что цели изначально заложены в чувственных и двигательных рефлексах, которые появляются инстинктивно. Значит то, что позднее станет историей, изначально является неким образцом — к примеру, образцом социально обусловленного поведения, которое составляет человеческое существо. И лишь потом, когда активизируются высшие (эпизодические или семантические) когнитивные системы, цели ясно формируются в воображении (и их можно абстрактно анализировать до реализации). То есть можно действовать, «как будто бы» стараясь достичь желаемого, прежде чем оно появится как таковое. Джозеф Ричлак так комментирует наблюдения Пиаже: «При рождении дети не кажутся логиками, они не вступают в осмысленные взаимодействия, изначально выстраивая схемы поведения. Сперва действия выполняются на биологическом уровне, и только через некоторое время ребенок упорядочивает образцы реакций, которые уже существуют»^[326].

Сначала возникает модель действия, которая управляется бессознательным инстинктом. Ее формируют последствия социально опосредованных вознаграждений и наказаний (их структура и место определяются нравами современного общества, продуктами исторических сил). Затем появляется способность представить цель, на достижение которой должно быть направлено поведение. Основой для постановки воображаемой цели служит информация, полученная в результате наблюдения за поведением. Действия, за которыми следует эмоциональное вознаграждение, складываются в шаблон, а умение обобщать позволяет нам представлять и воспроизводить этот шаблон в качестве цели. Таким образом, абстракции высшего уровня позволяют людям определять наиболее универсальную модель поведения героя, который (неизменно) превращает неизвестное в нечто безопасное и благоприятное и перестраивает его, когда оно вырождается в тиранию.

Миф о герое начал иллюстрировать сущность человеческих возможностей, проявляющихся в адаптивном поведении, как следствие наблюдения и повторного представления приспособительных действий в течение многих веков. Он обеспечивает структуру, которая управляет общим ходом истории, но не определяет его, и выражает наиболее существенное предубеждение тысячью различных способов. Эта мысль (аналогичная по структуре современной гипотезе, хотя и не так четко сформулированная и не обоснованная рационально) делает творчество отдельных людей социально приемлемым и обеспечивает предпосылку для изменений. Главное предположение мифа о герое состоит в том, что опыт человечества в целом может (должен) совершенствоваться путем добровольного изменения личных отношений и действий. Это утверждение – историческая гипотеза – отражает веру в возможности людей и составляет подлинно революционное представление о роли человека в истории.

Рис. 37. Герой-исследователь как сын Небесной Матери

Любые формы адаптивного поведения (действия, которые ограничивают разрушительную силу неизвестного или усиливают его благотворный потенциал) имеют общую схему. Шаблон, который, по крайней мере, дает желаемые результаты, неизбежно привлекает внимание общества. Поведение, вызывающее интерес или восхищение, порождает подражание и описание сначала конкретных действий, а затем целого класса поступков. Далее это перенимается как общее руководство к конкретным действиям, снова описывается, переосмысляется и копируется еще раз. Шаг за шагом образ героя становится все более четким и обобщенным. Характерный для него шаблон поведения – добровольное продвижение вперед, несмотря на опасное и многообещающее неизвестное, создание (благодаря этому) чего-то ценного и, одновременно, разрушение и перестройка привычного знания, то есть современной нравственности, – становится ядром хорошей истории, которая встречается в разных культурах. Эта история (а именно, что делать, когда вы больше не знаете, что делать) определяет основную модель поведения, встроенную во все подлинно религиозные системы. Кроме того, она учит уважать человека, а это лежит в основе концепции естественных прав личности. Уроборос, дракон хаоса, и его дочь, Великая Мать, символизируют неизвестное. Мифологическое представление о Герое и его влиянии на культуру, напротив, является исследованием и изображением познающего (кто или что познает) и того, что представляет собой познанное. В мифе созидательно-разрушительное женское начало приписывается всему неизвестному, угрожающему и многообещающему (в отношении существования и в его пределах). Созидающий разум, вечно готовый противостоять этой неведомой силе, обычно имеет мужское начало в противоположность бессознательной, безличной и непредсказуемой женственности из-за ее плодовитой, активной, плодоносящей природы.

На самых ранних стадиях образ героя принимает форму мифических представлений о младенце или отроке, полностью или частично подчиненном могучей материнской силе^[327]. Это и некая личность, находящаяся под влиянием конкретной матери, и человек разумный как биологический вид, подчиненный природе. Созидающий разум как вечный сын девственной матери показан на рисунке 37^[328]. В более зрелой форме герой (ранее сын Небесной Девы) может изображаться как возлюбленный Великой Матери: он входит в ее тело в творческом (половом) союзе, чтобы умереть и перевоплотиться (символ оплодотворения и зачатия). Великая Мать – это жрица любви, блудница вавилонская, а также девственная мать, вечно обновленная, вечно молодая Дева, принадлежащая всем людям, но никому конкретному. Миф обычно использует (символически сексуальный) мотив небесного инцеста – образ пожирающей или поглощающей встречи, несущей огромный творческий потенциал, – чтобы представить союз с изначальной женственностью, изобразить акт созидательного (или разрушительного) столкновения героя с возможностями самой жизни. Это есть знание как акт творения: добровольная репродуктивная (половая) связь разума и хаоса, благодаря которой появляются (или возрождаются) порядок и космос.

Рис. 38. Переосмысленная метамифология Пути

Мифология героя в целом отражает развитие и становление личности, способной противостоять самым экстремальным условиям существования. Поиск или путешествие героя представлены в преданиях и обрядах множеством разных способов, но все они соотносятся с описанным ранее мифом о пути: гармоничное сообщество или уклад жизни с предсказуемой и стабильной структурой неожиданно подвергаются угрозе нападения (ранее обузданных) неизвестных и опасных сил. Человек скромного или царского происхождения сам вызывается противостоять этой угрозе. Он проходит опасные испытания или претерпевает физическое и психологическое разложение. Тем не менее он преодолевает угрозу, чудесным образом возрождается (часто становится лучше прежнего) и получает великую награду. Он триумфально возвращается в свою общину и (повторно) устанавливает социальный порядок (иногда после кризиса, вызванного его приходом).

Суть этой истории схематично изображена на рисунке 38^[329]. Хаос порождает нечто новое, грозное и многообещающее, герой добровольно покидает общину, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Он исследует, творит и, наконец, подавляет угрозу, заключенную в хаосе, и вырывает нечто условленное из его цепких лап. Это обещанное освобождение (искупительное знание) преображает героя и символизирует единение с Девой или обретение сокровища. Его новые (благородные) действия служат образцом для всего сообщества, которое, в свою очередь, тоже преображается и восстанавливается.

Конечным или архетипическим воплощением изначального состояния, которое подвергается угрозе, является бессознательный (но неполноценный) рай, существовавший до грехопадения человека. Выражаясь более прозаично, это невинность и потенциал детства, слава прошлого, мощь хорошо управляемого государства, крепость города, стабильность, богатство или семейное счастье. Изначальная угроза (внезапное появление Ужасной Матери) – это потоп, землетрясение, война, чудовище (типа дракона), акула, кит, то есть все непредсказуемое или неожиданное. Оно разрушает, пожирает, захватывает, расчленяет, мучит, пугает, ослабляет, налагает заклятье, вводит в заблуждение, душит, отравляет и т. д. Герой, зачатый богами, чудом появившийся на свет и переживший опасное детство, вступает в единоборство с Ужасной Матерью и исчезает в ее утробе. Его проглатывает огромная рыба, змей или кит, он проваливается сквозь землю, оказывается в темноте, на лютом холоде, в царстве мертвых или в аду, сталкивается с драконом, горгоной, ведьмой или искусительницей, он утопает, горит, попадает в бурю или в логово диких зверей, он претерпевает мучения, его погребают заживо, околдовывают, расчленяют, потрошат, жестоко обманывают. Но он одерживает верх над чудовищем, освобождает тех, кто был ранее побежден, и получает или возвращает потерянную или ранее невиданную ценность, (девственную) женщину или сокровище. Преобразившись, став гораздо старше и мудрее, он возвращается домой с законной добычей и с триумфом воссоединяется со своей общиной, которая значительно обогащается или даже полностью преображается, восхищаясь его примером^[330].

Вдохновляясь мифами, скульпторы и живописцы часто изображают битву героя. На рисунке 39^[331] показаны все типичные элементы метамифа: обнесенный стеной город или замок (община, которой грозит беда); крылатый дракон, вышедший из преисподней (чье логово обложено костями мертвых); герой, вооруженный мечом, который разрубает Левиафана на куски и создает мир; и Дева, освобожденная из лап чудовища, которая олицетворяет благодатный, созидательный и плодотворный аспект неизвестного. (Город обычно изображается на горе, змей – в долине или за рекой. Сражение происходит на закате, когда бог солнца встречается с крылатым повелителем ночи^[332].)

Рис. 39. Замок, герой, змей и дева: битва святого Георгия с драконом

Мифы о солнце изображают путешествие героя, используя одновременно мотивы боя с драконом и морского путешествия во тьме. Герой обычно отождествляется с солнцем (светом разума), которое каждую ночь пожирает змей запада, живущий в пучине вод. Происходит жестокая схватка с чудовищем, и наутро герой выходит победителем, возрождаясь на востоке:

В последовательности «опасность, сражение, победа» центральным символом реальности героя является свет, значение которого для сознания мы неоднократно подчеркивали. Герой всегда несет свет, он его эмиссар. В самой низшей точке ночного путешествия по морю, когда герой-солнце попадает в подземный мир и должен выжить в битве с драконом, в полночь зажигается новое солнце, символизируя победу над тьмой. В самый тяжкий день года Христос рождается как сияющий Искупитель, как свет года и Свет мира, в его честь ставят рождественскую елку в день зимнего солнцестояния. Новый Свет и победу символизирует сияющий нимб^[333].

Владыка Месопотамии и фараоны Египта почитались как боги солнца. Они были воплощением этой высшей силы – вечного победителя в бесконечной битве порядка и хаоса, света и тьмы, известного и неизвестного. В аллегорическом смысле их можно считать первыми истинными личностями, по крайней мере, с точки зрения западной исторической традиции. Египтяне полностью посвятили свою культурную деятельность прославлению правителей. Люди неосознанно чувствовали свою причастность к обожествляемому фараону (отождествляли себя с ним и подражали ему). Затем эту мысль развили (абстрагировали и обобщили) древние греки, которые считали, что у каждого мужчины есть душа. Наконец, иудеи и христиане довели эту теорию до логического завершения: каждый человек получил абсолютную и неприкосновенную личную ценность в глазах Бога – или (потенциальное) отождествление с ним.

Великая Мать – воплощение непознанной новизны. Герой – ее сын и любовник, отпрыск мистического брака – это драматическое (сначала конкретное, поведенческое, затем подражательное, образное и, наконец, словесное) представление образца действий, позволяющих творчески использовать неизвестное. Потенциал для выражения (а также восхищения и представления) этого шаблона составляет наследуемую характеристику человеческой психики, которая постоянно выражается в поведении и в культурной деятельности людей. Сохранение динамического образа героя в мифе происходит благодаря многовековым наблюдениям и рождению гипотез об основной природе Homo sapiens – исторического животного. Его совершенствование шло по сложному пути все более абстрактного описания и переосмысливания себя и других.

Герой – это шаблон, с помощью которого постигается неведомое; он неизбежно появляется там, где люди добиваются успеха. Следование этой основополагающей модели гарантирует, что уважение к процессу исследования (и необходимой перестройки верований, сопровождающей этот процесс) всегда будет превосходить все прочие умозаключения, включая стремление поддерживать неизменность веры. Вот почему Иисус Христос, главный герой западной нравственной традиции, говорит: «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Ин. 14:6). По этой же причине верность восточному пути (Дао), пролегающему на границе хаоса (Инь) и порядка (Ян), есть залог существования Космоса. На рисунке 40 схематически показана высшая цель жизни, представленная следующим образом: отождествление с процессом создания и обновления общих целей, продиктованных некими обстоятельствами и особенностями среды, получает приоритет над отождествлением с какой-либо отдельной, конкретной целью. То есть дух возвышается над догмой.

Мы используем истории, чтобы управлять эмоциями и поведением, чтобы создать в настоящем, в котором мы живем, некую точку отсчета – желанное будущее. Однако идеальное желанное будущее – это не состояние, а (внутренне непреодолимый) процесс, посредничество между порядком и хаосом. Это воплощение Логоса – слова, лежащего в основе мироздания^[334]. Отождествление с самим процессом, а не с каким-то определенным результатом (то есть с любыми идолами, фиксированными системами отсчета или идеологиями) гарантирует, что эмоции не вырвутся из-под контроля и можно будет действовать независимо от того, как и когда меняется окружающая среда. В результате такого отождествления уважение к вере уступает почитанию процесса, посредством которого эта вера создается.

Рис. 40. Процесс исследования и обновления как метацель существования

В повествовании герой предстает перед нами как личность, всегда готовая творить, способная бесконечно порождать новые модели поведения и вечно стремящаяся обезвредить угрожающую неизвестность или получить от нее нечто полезное. Именно словесное представление шаблона поведения, характерного для героя, в конечном счете формирует рассказ о спасителе. За каждым конкретным (то есть историческим) искателем приключений, исследователем, творцом, революционером и миротворцем скрывается образ Сына Божьего, чья безупречность противопоставляется тирании и хаосу. Типичный ярчайший пример спасителя – это Искупитель мира, Мессия, герой-творец и освободитель, социал-революционер и великий примиритель. Именно совокупность действий Мессии, сохраненная в течение долгого времени, составляет сам порядок, культуру, Великого Отца – исследуемую территорию, область известного. Однако в метастабильном обществе отец здоров, но подчинен сыну: все незыблемые ценности ни в коем случае не противоречат образцу, представленному героем. В Граде Божьем, то есть в архетипическом царстве человеческом, вечно правит Мессия.

Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын человеческий, дошел до Ветхого днями и подведен был к Нему.

И Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его – владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится (Дан. 7:13–14).

Великий Отец: изображение известной, или исследованной, территории

Все конкретные модели адаптивного поведения (и схемы толкования – схемы ценности) строятся с течением времени по неизменному образцу действий, описанному на языке мифов как характерная особенность архетипического героя, бога солнца. Эти схемы накапливаются на протяжении веков (благодаря подражанию и другим формам передачи памяти), но не всегда согласуются друг с другом. Разные методы приспособления, наработанные с таким трудом, борются за то, чтобы стать доминирующими. Эта зачастую жестокая схватка происходит внутри каждого человека, между людьми внутри обществ и между обществами. Возникает проблема организации: как упорядочить возможности, приобретенные вами лично или скопированные у кого-то другого? Как осмыслить накопление знаний и мудрости в ходе истории? В конце концов, в любой ситуации существует множество вариантов поведения. Более того, разное толкование происшествия делает изменчивой даже саму ситуацию. Как конкурирующая множественность потенциальных вариантов может превратиться в некое единство, которое обеспечивает их мирное (и взаимовыгодное) сосуществование? Короче говоря, как можно построить общество и не дать ему распасться?

Процедурные знания, приобретаемые в ходе героического поведения, не организуются и не объединяются внутри группы и отдельного человека путем простого накопления. Процедура «А», подходящая в одной ситуации, и процедура «Б», подходящая в другой, могут столкнуться в жестоком противостоянии в третьей ситуации. В таких условиях неизбежно разгорается внутрипсихический или межличностный конфликт. Когда возникает подобный антагонизм, необходима моральная переоценка происходящего: варианты поведения строго упорядочиваются или, реже, разрушаются, реорганизуются и заменяются целые системы нравственных устоев. Эти организация и перестройка происходят как следствие абстрактной, внутренней или межличностной «войны». В основном человек становится субъектом невыносимого конфликта из-за воспринимаемой (эмоциональной) несовместимости двух или более предполагаемых результатов определенного поведения. Внутренний конфликт часто возникает, когда достижение нужного результата в настоящем неизбежно мешает достижению желанной цели (или избеганию страшных последствий) в будущем. Чтобы удовлетворительно разрешить такой конфликт (например, сделать выбор между искушением и моральной чистотой), требуется выстроить абстрактную нравственную систему, достаточно мощную, чтобы позволить будущему благу управлять реакцией на то, к чему оно приведет сейчас. Однако даже этого мало, если рассматривать противоречивую ситуацию только как внутрипсихическое явление. Человек, научившийся последовательно объединять в одну систему свои собственные конкурирующие побуждения, тем не менее, обречен на конфликт с другим людьми в ходе неизбежного преобразования личного опыта. То есть если вы пришли к согласию с собой, по крайней мере в общих чертах, вы все еще подвержены эмоциональному расстройству, неизбежно возникающему при межличностном взаимодействии. Кроме того, это свидетельствует о недостаточной внутренней организации, поскольку удовлетворить многие основные потребности можно только с помощью других.

Проблемы, поставленные будущим «я» (чье все еще потенциальное существование следует принять во внимание и использовать для управления действиями в настоящем), очень похожи на проблемы, возникающие из-за присутствия других, о чьих эмоциональных реакциях можно лишь догадываться (о них можно сделать вывод, но не непосредственно пережить). Человек, приспособленный к жизни в обществе, научился придавать «абстрактному другому» (будущему «я» и другим людям) онтологический статус, равноценный переживаемому «я». Его научили использовать существование некоего другого как руководство к правильному действию и толкованию происшествия в настоящем. То есть социальное существо оценивает все индивидуальные действия с точки зрения их вероятных текущих и будущих последствий для себя и для других, которых может коснуться возникшая ситуация. Такая оценка часто совершается непосредственно, в процессе сознательного обдумывания. В качестве альтернативы человек, прекрасно уживающийся в обществе, действует, «как если бы» он обдумал вопрос, не сворачивая с проторенного нравственного пути (который был проложен под совокупным давлением истории из необходимости поддержания внутренней гармонии и социального порядка).

Более скрытая информация (как в последнем случае) появляется благодаря обмену эмоциональными сведениями, сопутствующими данным шаблонам действий, при потенциальном отсутствии четкого обоснования. Кто-то, например, уловил тонкий презрительный жест и понял, что его поступок (теоретически правильный и даже очевидно безвредный) просто неуместен, а значит, традиция считает его вредным для человека и общества. Это не так легко понять, но все же это важно. Именно такие необоснованные правила составляют скрытую информацию, закодированную в социальной структуре и далеко не всегда помещенную туда рациональными средствами. Эти знания необязательно постигаются с помощью повествования, но тем не менее они передаются и находят отражение в мифах и преданиях вследствие расширенного распознавания и анализа образцов действия.

Таким образом, истории, которыми живут отдельные люди (составляющие схемы толкования событий, направляющие действия и регулирующие эмоции), появляются неожиданно и формируются из-за необходимости упорядочить противоречивые внутренние биологические потребности в течение переменных промежутков времени в присутствии других людей, попавших в ту же ситуацию. Сходство запроса (ограниченного физиологической структурой) и контекста (ограниченного социальной реальностью) порождает сходство ответных реакций, которое, в свою очередь, лежит в основе возникновения общих нравственных убеждений. Именно они объясняют, почему в разных культурах появляются похожие мифы. Получается, что такие общие точки зрения относятся к чему-то реальному, поскольку неожиданные свойства появляются в обычной жизни (и большинство вещей, которые мы рассматриваем как реальные, имеют именно такие неожиданно всплывающие особенности).

Реакция первенца на новорожденного брата или сестру отлично иллюстрирует взаимодействие между внутренним, межличностным и социальным. Старшего ребенка тянет к малышу: ему любопытно, он чувствует родственную связь. В то же время грудничок зачастую получает львиную долю внимания родителей, иногда в ущерб более взрослым детям. Из-за того что мама и папа заботятся о ком-то другом, старший брат или сестра чувствуют себя брошенными и начинают капризничать. У них возникает внутренний конфликт: дети чувствуют любопытство, раздражение и привязанность к новому члену семьи, потому что это существо требует внимания и оказывает влияние на (когда-то) предсказуемые отношения в семье. Защитное поведение родителей, которые стараются ограничить агрессию со стороны старшего ребенка, еще больше усложняет ситуацию (появляются дополнительные требования социальной единицы, хотя положение и без того непростое). Как ребенку разрешить свои конфликты? Он должен создать себе образ, который поможет принять новорожденного (стать настоящим старшим братом или сестрой). Это значит, что он может подчинить свою агрессию чувствам страха, вины и стыда, которые породило решение родителей, принятое от имени ребенка. По крайней мере, он будет относиться к малышу «по-человечески» в присутствии папы и мамы. Он может научиться вести себя так, как будто агрессивная реакция, вызванная изменением его статуса, в целом менее желательна, чем родственные чувства. Эта позиция «как будто» может легко подкрепиться, если ситуация несколько изменится: старший ребенок станет получать от младшего брата часть внимания, которое ему больше не уделяют родители, по крайней мере, если он прилежен и искренен в своих попытках быть дружелюбным. У него также могут появиться более независимые интересы, соответствующие новому положению относительно зрелого члена семьи. В первом, простейшем случае (когда агрессия подчиняется страху) ребенок упорядочивает свои побуждения, проявляющиеся в поведении. В последней, революционной ситуации он перекраивает скрытые предпосылки конфликта. В любом случае проблема разрешается (переосмысливается) в ходе так называемой внутренней войны, неизбежно сопровождаемой яркими вспышками боли, страха и ярости. Личность, рождающаяся в этой схватке (по крайней мере, при революционном развитии событий) становится в чем-то больше похожа на героя, чем существо, жившее до изменения внешних обстоятельств.

Еще один наглядный пример для взрослых – это вступление в брак. Стремление к индивидуальному самовыражению неизбежно ограничивается желанием поддерживать близкие межличностные отношения и, соответственно, примерить на себя респектабельную роль в обществе. Женатый мужчина может продолжать вести образ жизни холостяка, полностью подчиняясь личным желаниям и прихотям, ограниченным минимальными социальными обязательствами, которые он мог взять на себя ранее. Вскоре он обнаружит, что его (до сих пор личные) желания и стремления порождают конфликт, семейные распри и неконтролируемые эмоции.

Столкновения, которые зачастую неизбежны в семейной жизни, возникают в результате несовместимости (скрытой и явной) индивидуальных нравственных убеждений и взаимных ожиданий (внутренние божества развязывают войну). Существуют разные способы разрешения таких конфликтов. Один партнер может применить некоторое физическое или психологическое воздействие и сделать другого своим жалким подчиненным, постоянно расстроенным, несчастным, тревожным и враждебным. Таким образом, брак может потерять большую часть своей ценности или вообще распасться. Это не является решением проблемы, просто перед лицом возникающей аномалии партнер регрессирует и возвращается к состоянию «единой личности». С другой стороны, каждый супруг может всерьез принять другого и перестроить свое поведение (а также пересмотреть возникающие ценности). Для этого им необходимо умение участвовать в открытом конфликте (то есть обмениваться информацией) или мужество добровольно подчиниться отрицательным эмоциям, включая тревогу, вину и стыд, сопровождающие выявление бессознательных (неявных) ошибок и недостатков. Мифическое подчинение жениха и невесты высшей власти культурного героя – Христа, ритуально представленное в церемонии венчания, символически помогает им преодолеть трудности^[335].

Добровольное подчинение личных желаний двух людей высшему нравственному закону, воплощенному в образцах действий христианского Спасителя, означает принципиальное согласие (скрытое или явное) с природой божественных устоев, на которые можно ссылаться, когда необходимо найти баланс между несовместимыми желаниями. Это означает, что личность, рожденная в мистическом союзе мужа и жены, должна стать ближе к Христу, превосходя менее полноценных отдельных людей, которые составляют супружескую пару. Процесс добровольного подчинения высшему божеству параллелен более глобальному межличностному историческому развитию событий при возвеличивании Мардука, описанном в поэме «Энума элиш». Через конфликт (и сотрудничество) внутри «ячейки» семьи создаются новые моральные устои – новые внутренние и внешние модели поведения (а также предположения и ожидания). Этот процесс может привести к положительному результату благодаря совместному участию в религиозных обрядах, организуемых общинами. С другой стороны, люди могут сами по себе одерживать победы и терпеть поражения.

Различные побуждения соревнуются за первенство в личной и межличностной областях как в настоящем, так и в будущем. Можно перетерпеть то, что сейчас вызывает страх, потому что в будущем это означает меньшую вероятность наказания (испуга) или обещает большее удовольствие (надежду). Такое суждение выносит разум или подтверждает традиция. Точно так же мы терпимы к социальной группе и дополнительному давлению, которое она оказывает, потому что, проанализировав все имеющиеся данные, мы понимаем: участие в ней обещает наиболее эффективное в настоящее время решение проблемы адаптации. Эта группа – современное воплощение человеческих обычаев – складывается в результате борьбы между различными способами существования, ведущейся из поколения в поколение.

Хотя битву за первенство при обмене нравстенно значимой информацией можно легко представить как войну (и порой она действительно происходит как настоящее сражение), чаще она проявляется в виде борьбы между убеждениями. В последнем случае именно потеря веры, а не жизни определяет исход битвы. Люди могут заменить смерть утратой веры отчасти потому, что они способны абстрактно очерчивать свои «территории» (создавая из них верования) и абстрактно покидать их, как только они теряют надежность. У животных менее развита способность к обобщению, но порой они также теряют лицо, а не жизнь, хотя и выражают эту потерю поведением, а не словами (не в спорах). Именно умение «символически капитулировать» и «символически разрушать» в значительной степени лежит в основе способности отдельных животных организовываться в группы (которые требуют иерархической организации), а также поддерживать и обновлять эти группы. То же самое можно сказать и о людях (которые также участвуют в абстрактной битве на процедурном уровне, ведут реальные войны и вступают в споры).

Значимые убеждения вызывают проявления глубокой веры. Иначе говоря, непоколебимая вера указывает на силу мысли (или ее конкретный процедурный эквивалент). Ее можно измерить способностью подавлять противоречивые импульсы, особенно если те мотивированы страхом. Рассмотрим, к примеру, проявление доминирования в группах приматов и других высокоразвитых социальных животных. Большинство споров о первенстве у них разрешаются без физической агрессии. Именно животное, лучше всех умеющее устоять перед вызовом – несмотря на угрозу и страх, – вероятнее всего победит в борьбе за власть. Таким образом, способность отстаивать оспариваемую территорию указывает на степень слияния внутреннего состояния и текущей мотивации (и показывает, насколько убеждено данное животное в том, что оно может или должно удерживать свою позицию). У человека такая интеграция представляет собой силу – харизму, наиболее ярко проявляющуюся в поступках. Уверенность, с которой отстаивается некая позиция (будь то конкретная территория, ниша иерархии доминирования или абстрактное понятие), заметная по поведению (например, отсутствию страха), действительно указывает на ее потенциал, на то, насколько существо, занимающее эту позицию, верит в ее правильность, справедливость и честность. Объединяющую силу таких убеждений можно точно определить, бросив им вызов, поскольку именно от этой силы зависит способность вступать в противостояние. То есть умение без колебаний отстаивать свои принципы является [не эмпирическим (?)] эмоциональным критерием истинности этих убеждений или, по крайней мере, их пользы для развития личности. В этом заключается источник силы мученика, и именно поэтому даже современные тоталитаристы стараются не позволять своим врагам публично приносить себя в жертву.

Распределение моделей поведения по рангам с точки зрения их сравнительной полезности составляет (процедурное, эпизодическое или семантическое) суждение о ценности. Это твердое представление о природе добра и зла с мифической или повествовательной точки зрения. Мерилом ценности служат решения, управляющие поступками человека в настоящем ради будущего, они принимаются в (неизбежно) социальном контексте и основываются на мудрости прошлого. Содержание моделей поведения, представленных в мифах, и определение их ценности, как правило, остаются неявными. Его сложно выразить в понятиях из-за чрезвычайно сложной структуры, которая невербально формировалась в процессе эволюции. Эмоциональный переворот, вызванный одновременным применением несоизмеримых стратегий поведения или толкования ситуации, дает толчок для упорядочивания этих стратегий. Иерархическая организация возникает в результате внутренней или межличностной борьбы за господство – в результате квазидарвиновской битвы за выживание.

На протяжении веков действия героев-предков сначала копировались, затем изображались в мифе, переосмысливались, упрощались, упорядочивались и повторялись все чаще, то есть все более точно сводились к своей «платонической» форме. Таким образом, культура складывается из уцелевших исторически обусловленных иерархически организованных моделей поведения и их абстрактных представлений второго и третьего порядка. И даже больше: в ходе бесконечного социального и внутреннего конфликта создается единый шаблон действий – система морали, которая одновременно управляет поступками человека, межличностными взаимоотношениями и их образным/словесным описанием. Она воплощает идеал культуры (способ превращения невыносимого настоящего в желанное будущее), ее направляющую силу и выдающийся характер, выраженный в поведении. Сначала общество наделяет особыми чертами царя или императора (так закладывается основа суверенитета). Абстрактно представленный, скопированный, разыгранный, превратившийся в ритуал и повествование образ приобретает все больше психологических черт. Представления о культуре передаются из поколения в поколение. Они меняются по форме, но не по существу, воплощаясь в наставлениях, подражании и, как следствие, способности человека описывать в повествовании временно бесплотные черты личности.

Уникальный характер культуры формирует многовековое противостояние сложных убеждений, которые необходимо объединить. В мифологии этот процесс преподносится как битва высших сил на небесах, которую М. Элиаде назвал «конфликтом божественных поколений»^[336]. Он анализирует хеттско-хурритскую и ханаанскую мифологию (около 1740–1200 до н. э.) и ее связь с похожими преданиями в Древней Финикии и других государствах. В хеттской теогонии относительная власть богов определялась борьбой, которую они вели между собой:

Вступительный эпизод «О царствовании на небесах» описывает смену первых богов. Вначале царем был Алалу, и Ану, самый значительный из богов, склонялся перед ним и служил ему. Но спустя девять лет Ану напал на него и одержал победу. Тогда Алалу бежал в подземный мир, и Кумарби стал новым слугой. Прошло девять лет, и Кумарби, в свою очередь, напал на Ану. Спасаясь бегством, последний взлетел на небо, но Кумарби преследовал его, схватил за ногу и, откусив его «филеи», швырнул на землю. Поскольку он смеялся и ликовал, Ану сообщил ему, что он забеременел. Кумарби выплюнул то, что у него оставалось во рту, но часть семени Ану вошла в его тело, и он разрешился от бремени тремя богами. Остальная часть текста, к сожалению, утрачена, но предполагается, что «дети» Ану, ведомые Тешубом, богом грозы, объявили Кумарби войну и свергли его с трона^[337].

Элиаде продолжает, опираясь на древнюю финикийскую историю Филона Библоса:

…первым верховным богом был Элиун (в Греции – Хипсистос, «всевышний»), соответствующий Алалу в хуррито-хеттской мифологии. От его союза с Берут появились на свет Уран (соответствующий Ану) и Ге (Гея). В свою очередь эта пара имела четырех сыновей, первый из которых – Эл (или Крон) соответствует Кумарби. Поссорившись с женой, Уран решил уничтожить свое потомство, но Эл выковал себе пилу (или копье?), изгнал отца и стал править сам. Наконец, властителем становится Ваал (представляющий четвертое поколение и соответствующий Тешубу и Зевсу); в виде исключения он получил власть без борьбы…

Важно сразу же подчеркнуть «обособленный» и в то же время синкретический характер этого мифа, и не только в хуррито-хеттской версии (где, кроме того, имеется некоторое количество шумеро-аккадских элементов). В «Энума элиш»^[338] подобным же образом представляется: 1) ряд божественных поколений; 2) борьба молодых богов против старых богов; 3) победа Мардука, который таким образом приходит к власти…

Подводя итог, отметим, что все мифы, повествующие о борьбе между сменяющими друг друга поколениями богов за главенство, с одной стороны, оправдывают позицию последнего победившего бога, а с другой стороны, объясняют существующее строение мира и актуальное состояние человечества^[339].

Боги – это надличностные силы, они представляют собой инстинктивные, переосмысленные обществом, универсальные составные элементы человеческого опыта. Их битва и последующее распределение по значимости являются отвлеченным и поэтическим описанием того, как возникающие шаблоны поведения и схемы толкования (так называемые нравственные позиции) борются за то, чтобы выйти на первый план, и с течением времени систематизируются. Способ, которым отдельное общество сформировало иерархию моделей поведения, скрыто используется при восприятии ценности объекта (то есть неявно очерчивает приемлемый диапазон значимости предметов и явлений). Грубо упорядоченные последствия битвы богов формируют традицию, которая определяет структуру внутренней иерархии ценностей, регулирует взаимодействие между людьми и держит под контролем личные эмоции (поскольку последствия поведения человека или группы, направляемого традицией, остаются предсказуемыми). Поступки, совершаемые в одиночку и в присутствии других, не обязательно приводят к тому же результату. Два ребенка и одна игрушка – это не то же самое, что один ребенок и одна игрушка (потому что в некотором смысле игрушка в разных ситуациях – это не один и тот же предмет). Поведенческие склонности отдельных членов общества постоянно меняются, поскольку сам факт существования социума влияет на побудительную значимость всех его объектов в определенной ситуации. Двое детей с одной игрушкой должны прийти к соглашению, им обоим следует переосмыслить поведение, чтобы игрушка стала тем, чем она является для одного человека, – предметом, который дарит удовольствие, а не провоцирует неприятности.

Поведенческие склонности людей – это имитация образцов действий, которые в какой-то момент в прошлом стали следствием героического поведения. Однако когда разные модели поведения, приемлемые в обществе, вступают во взаимодействие, они неизбежно меняются. Например, поступки, вызванные агрессией, любовью или страхом, имеют надличностную основу, которая частично объясняет их олицетворение в образах богов (или, с более либеральной точки зрения, их существование как богов). Именно постоянное столкновение высших сил допускает их сосуществование и социальную организацию. Несколько «божеств» могут одновременно сражаться за игрушку, появившуюся на неизвестной территории и ставшую чем-то желанным и единственным. Бог войны (скажем, Арес) может проснуться внутри одного ребенка или обоих, и тогда начнется драка. Победитель (при условии, что он появится) в будущем может стать более боевым в социальной ситуации, характеризующейся двусмысленностью. Проигравший может предаться другим мыслям (например, попасть под власть Пана (паники) в разгар спора за игрушку с незнакомцем, то есть заплакать и уйти). С другой стороны, при благоприятном исходе один или оба малыша сумеют договориться о справедливом разрешении возникшей ситуации – оба будут удовлетворены, и никто не пострадает. Такие мирные переговоры предполагают, что дети ценят друг друга. Учет мнения других людей является признанием их скрытой значимости – то есть уважения основных прав человека как (мифологически равноправного) члена общины. Такое признание приходит и разыгрывается до того, как оно будет осмыслено, и создает основу для организации общества без применения силы. Однако, несмотря на отсутствие очевидного понимания, проведение переговоров указывает на отождествление с героем (вечным средством воцарения мира), поскольку Божественный миротворец – это одно из его многочисленных обличий. Таким образом, стремление договориться в споре является как спонтанным воплощением Спасителя, так и источником информации для создания историй о природе героя (которые будут приносить пользу в будущем).

В случае с детьми, не поделившими игрушку, родитель может (чисто гипотетически) предоставить более сильному ребенку приоритетное право доступа к желаемому объекту. Этим он сформирует моральное убеждение в том, что вещь (и агрессивное желание, которое вполне может быть «объединено» с вещью) является чем-то более ценным, чем эмоциональное или физическое состояние побежденного. Родитель может (также гипотетически) авторитетно вмешаться в ссору детей, попросить их разрешить возникший конфликт интересов, не опираясь на утверждение «сильный всегда прав», и выстроить иерархию ценностей, управляющую поведением при хаотично возникшем обоюдном желании обладать привлекательной, но единственной игрушкой. Сформированная иерархия суммарных взаимодействий в некогда неисследованной области составляет нашу культуру.