Карты смысла. Архитектура верования Питерсон Джордан

Большинство объектов опыта имеют как общие, так и отличительные свойства (и все они весьма значительны). Так же обстоит дело с отдельными личностями и культурами. При этом мы, кажется, лучше замечаем различия, а не сходства. Группы людей, у которых много общего, по крайней мере с точки зрения более далеких от них чужаков (например, ирландские католики и протестанты), достаточно ясно видят свою социальную уникальность. Гораздо неохотнее мы замечаем то, что нас объединяет. Думаю, отчасти это происходит потому, что мы не привыкли фокусироваться на предсказуемом и знакомом. Внимание человека само собой притягивается к природным и социальным явлениям окружающего мира, которые содержат информацию. Сербов и хорватов разделяет стена привычки. Они не видят собственного сходства, но при этом замечают малейшие различия.

Вопрос «что общего есть у двух разных существ, предметов или ситуаций» на самом деле значит следующее: «на каких уровнях анализа две или более вещи можно считать одинаковыми, а на каких – разными». Именно индивидуальность – определенное время и место в жизни – отличает людей друг от друга. При этом нас объединяет сам факт того, что каждому человеку отведено особое время и место существования, а также то, как этот факт влияет на природу бытия. Жизнь открывает перед нами множество дорог, но на любом пути встречаются болезни, смерть и необходимость следовать законам общества. Люди – изменчивые, ограниченные, социальные существа, вовлеченные в групповую, совместную и конкурентную деятельность. В конечном счете мы не понимаем правил, которые управляют нашими стремлениями, и не можем ясно объяснить, почему мы делаем то, что делаем. Демократические конституции, например, содержат самые непреложные своды правил, которым мы подчиняемся (и которые управляют нашим поведением). Они прочно встроены в концепцию естественных прав: люди твердо верят в самоочевидность этих истин. В результате мы все разыгрываем историю, которую не понимаем. Она охватывает максимальный объем времени и пространства (по крайней мере, тот отрезок, который имеет к нам отношение) и все еще неявно «хранится» в нашем поведении, хотя и бывает представлена в эпизодических образах и словесном описании. Это отчасти скрытое ограничение составляет мифологию и обряды людей, обеспечивая «верхний уровень», бессознательные границы системы взглядов, в которых условные, поддающиеся выражению личные истории сохраняют свою значимость.

Невозможно правильно оценить природу категорий мифологического воображения, не развив некоторого понимания процесса категоризации. Он позволяет нам спокойнее относиться к таинственному и сложному окружающему миру и считать его более понятным. Мы упрощаем его, воспринимая предметы и ситуации, имеющие некоторое общее устройство, назначение или значение, как нечто схожее. Люди настолько преуспели в умении классифицировать, что оно воспринимается как должное и кажется легким. Однако все не так просто. Оказалось, что описать правила, которые следует разложить по категориям, или сам акт категоризации, совсем не легко. Выдающийся психолингвист Роджер Браун отмечал:

Примерно до 1973 года люди задумывали психологические эксперименты по формированию категорий, следуя модели «правильного множества». Треугольники – это правильное множество, то есть принадлежащие к нему фигуры точно определяются сочетанием атрибутов, неизменных для всех членов множества и не присущих не членам. Треугольник – это замкнутая трехсторонняя фигура. Из этого четкого определения следует, что членство во множестве не является вопросом степени; один треугольник не более треуголен, чем любой другой. Объект просто является или не является треугольником.

Оглядываясь назад, удивительно, что психология так долго могла думать о категориях реальной жизни как о правильных множествах. Мы должны были бы больше беспокоиться о том, насколько трудно человеку определить нечто «естественное». Используемое здесь понятие «естественного» включает не только собаку и морковь, но и такие предметы, как стул, автомобиль или карандаш. Я знаю, что вы можете сказать, описывая кого-то, но вот попробуйте перечислить атрибуты, которые верны для всех собак, а не для кошек, волков или гиен, или для всей моркови, а не для редиски или репы, или для всех стульев, а не для маленьких столиков, пуфиков, скамеек^[201].

В естественном состоянии люди думают не так, как логики или даже эмпирики. Для этого нужна подготовка. В ее отсутствие мы мыслим более субъективно – как «неразумные», удивительно эмоциональные существа, которые населяют тела определенного размера с индивидуальными и ограниченными свойствами. Наши естественные категории – это спонтанно определяемые группы признаков. Но они состоят не только из общепринятых свойств, характерных для встреченных нами вещей или явлений. Естественные категории имеют довольно размытые границы, которые перекрывают друг друга. Построение правильных множеств вполне возможно (и очевидно, поскольку они существуют). Способность создавать и использовать такие множества оказалась во многом полезной. Тем не менее, с филогенетической точки зрения, это относительно новое умение. Оно зависит, по крайней мере частично, от способности мыслить эмпирически и рассматривать вещи объективно. При отсутствии этого навыка, который требует специальной подготовки (или хотя бы погружения в культуру, подобную нашей, где такое мышление стало обычным делом), люди естественно склоняются к развитию так называемых моделей познания. Они характеризуются рядом интересных и отличительных свойств (если переформулировать, в частности, Джорджа Лакоффа^[202]):

1. Их содержание воплощается в жизнь, то есть их не обязательно определять, чтобы использовать. Их действие неявно, при этом они не всегда четко описаны. Две вещи, классифицируемые в рамках одной и той же модели познания, провоцируют одинаковое поведение и поэтому могут рассматриваться как одна вещь по крайней мере с точки зрения действия. Если человек использует модель познания и кто-то просит описать ее содержание («что делает собаку собакой?»), он может ответить: «Не могу сказать, но я узнаю собаку, когда вижу ее». Для многих собака – это дружелюбное существо, его приятно гладить, с ним можно поиграть. Хотя такое знание и не охватывает всего, что составляет признаки собаки. Большинство используемых понятий облечены в конкретную форму на самом исходном уровне – они привычные, упорядоченные, двигательные, поведенческие. Мы используем их не думая. Понятия, не попадающие в эту категорию, применяются с трудом и требуют полного внимания и усилия сознания.

2. Модели познания характеризуются категоризацией и первичностью исходного уровня. Это означает, что наиболее естественные для человеческого ума явления – воспринимаемые в целом или, как гештальт, поддающиеся наименованию, передаче, управлению и запоминанию – служат материалом для первоначальной разбивки по категориям и основой для формирования более абстрактных понятий (даже в целях сравнения, для определения того, что мы считаем «абстрактным»). Воспринимаемый естественно – значит выученный и названный первым (обычно коротким именем), осмысленный на уровне «отличительного отчетливого действия» в ассоциации с характерным поведением (например, поглаживание для категории «кошка» или вдыхание аромата для категории «цветок»). Категории исходного уровня отражают наше внутреннее устройство так же, как и структуру внешнего мира: мы наиболее точно представляем себе то, что наиболее просто представляется нам. По словам Роджера Брауна^[203], «высшие» и «низшие» категории, которые окружают естественно воспринимаемые явления исходного уровня, можно рассматривать, напротив, как «достижения воображения». Мы видим кошку и определяем особенности ее биологического вида или подтипа, которые делают ее сиамской. Категории исходного уровня обычно занимают середину иерархии осмысления: мы обобщаем, когда движемся «вверх», и уточняем, когда движемся «вниз».

3. Модели познания могут использоваться в метонимических, или ссылочных, рассуждениях. Такие рассуждения символичны в психоаналитическом или буквальном смысле. Метонимические средства взаимозаменяемы; более того, их применение в модели познания означает, что любой или все объекты могут служить для обозначения каждого конкретного из них или всех остальных. Предметы и явления определенной категории изначально рассматриваются как эквивалентные в некотором незаурядном смысле (чаще всего с точки зрения предпосылки к действию). Наша склонность к иносказаниям, метафорам и эстетическому восприятию, по-видимому, неразрывно связана со способностью к метонимическому мышлению и использованию содержательных моделей познания.

4. Модели познания характеризуются плавно меняющейся степенью принадлежностии первостепенности. Страус, к примеру, – это птица, но менее типичная, чем малиновка, ведь у последней больше свойств, которые являются главными для категории «птица». Вещь может быть лучшим или худшим образцом своей категории, но даже худший образец все равно поддается определению.

5. Модели познания содержат явления, связанные посредством семейного сходства (термин впервые использовал в этом контексте Людвиг Витгенштейн)^[204], то есть они потенциально похожи на некий условный объект. Братья Смит^[205], к примеру, могут иметь темные усы, глаза-бусинки, лысеющую макушку, темную бороду, тощую шею, большие уши, мягкий подбородок и носить очки в толстой роговой оправе. Предположим, что существует шесть братьев, ни один из которых не обладает всеми чертами условного мистера Смита. У Адама мягкй подбородок, большие уши, лысеющая макушка и тощая шея, но нет ни очков, ни усов, ни бороды. У Джозефа есть очки, усы и борода, и при этом у него густая шевелюра, маленькие уши и нормальная шея. У Финеаса редеющие волосы, глаза-бусинки, темная борода и усы. У Джорджа, Эверетта и Сэма также имеются одни отличительные черты и отсутствуют другие. Ни один из братьев в точности не похож на другого, но если бы вы увидели их вместе, то поняли бы, что эти люди – братья.

6. Модели познания порождают явления полисемии – определяющей характеристики мифа. Любой рассказ многозначен и может быть прочитан на нескольких «уровнях». Полисемия (мы подробнее поговорим о ней далее) возникает, когда связь объектов в пределах одной модели познания в некотором смысле аналогична связям, возникающим между несколькими моделями познания. Таким образом, великие литературные произведения всегда многозначны: персонажи повести так же относятся друг к другу, как и обобщенные явления на более обширной территории. Борьба Моисея против египетского фараона, например, также может считаться аллегорией борьбы угнетенных против поработителя или даже восстанием Спасителя мира против человечества.

Сказать, что две разделяемые вещи принадлежат к одной и той же категории, – дело непростое. На первый взгляд мы, не задумываясь, группируем вещи на основании чего-то содержащегося в них, а не в результате того, что есть в нас самих. Тогда что общего у всех стульев? Любой конкретный стул может не иметь некоторых из наиболее характерных атрибутов: ножек, спинки или подлокотников. Пень – это стул? Да, если на него можно сесть. На самом деле не что-то в некой абстрактной вещи делает ее стулом, а скорее что-то в потенциале ее взаимодействия с нами. Категория «стул» содержит объекты, которые выполняют определенную ценную функцию. На этих предметах можно удобно сидеть, по крайней мере теоретически. Наше действие по отношению к объекту составляет элементарную, но основополагающую классификацию (исходный признак, из которого выводятся все более общие подвиды). Категория «все, при виде чего хочется убежать» может рассматриваться, например, как основное понятие. С ним может быть тесно связана (хотя и на несколько более высокой ступени обобщения) категория «всех объектов, которых следует опасаться» или «всего, что, с одной стороны, вредно, с другой – полезно».

Это значимая, но «иррациональная» схема классификации, которую Юнг описал как комплекс – один из составных элементов коллективного бессознательного, группа явлений, связанных общей значимостью (которая, по существу, подразумевает действие или его эмоциональный эквивалент). Юнг считал, что многие комплексы имеют архетипическую (или универсальную) основу, уходящую корнями в биологию, и что корни эти имеют какое-то особое отношение к памяти. Истина представляется несколько более сложной. Мы классифицируем вещи в соответствии с тем, как они выглядят, как действуют и какое значение для нас имеют, чтобы понять, как нужно себя вести в их присутствии. Человек может иррационально (но осмысленно) соединять любую из этих характеристик или их все в одну схему. В разных культурах люди одинаковым образом определяют предметы и явления, потому что разделяют структуру памяти и физическую форму, проявляющуюся в процессе наблюдения. Мы разграничиваем схему восприятия, мотивационное побуждение и эмоциональное состояние. Воображение имеет свои естественные категории, в которые более или менее предсказуемым образом попадают отдельные явления. Их существование зависит от взаимодействия между воплощением разума и миром совместного опыта. Истории описывают взаимодействие содержания категорий воображения, воплощая их в образах драматических персонажей. Эти действующие лица имеют предсказуемую природу и повсеместно снова и снова разыгрывают перед зачарованным зрителем извечные модели отношений.

Итак, мы составили представление об общности структуры и вывели правдоподобную теорию, которая объясняет наличие этой общности. Возможно, мы разумно описали природу универсальных шаблонов повествования, установив, ради осторожности, ряд дополнительных и довольно жестких ограничений (мы же помним, как трудно проверять теории толкования). Во-первых, давайте сделаем описание рационально приемлемым и внутренне согласованным, то есть найдем способ осмысления мифа, который не противоречит опытно-научным принципам и, по-видимому, может применяться к историям, происходящим в разном месте, в разное время. Далее сделаем описание простым (ведь простота – верный признак правильной теории), чтобы запомнить структуру толкования было намного легче, чем сами истории. Давайте сделаем его убедительным и с эмоциональной точки зрения. Удачные теории всегда красивы. Эта красота проявляется одновременно как эффективность, характеризующая любой хорошо созданный инструмент, и как «окно в возможность». Верная теория позволяет использовать то, что раньше казалось бесполезным для достижения желанных целей. Она дарит надежду и вызывает приятное возбуждение. Правильная теория о структуре мифа позволяет увидеть, как некогда непонятная история озаряет светом истинный смысл жизни. Наконец, давайте ограничим описание, соотнеся его с тем, что нам уже известно о работе мозга, и убедимся, что мир мифа толкуется так же, как мир, воспринимаемым умом.

Действуя в пределах этих ограничений, можно выдвинуть следующую простую гипотезу: «частично скрытые» мифические истории или фантазии, которые управляют нашим приспосабливанием к действительности, по-видимому, описывают, изображают или воплощают три неизменных составных элемента человеческого опыта: неизвестное, или неисследованную территорию; известное, или исследованную территорию; и познающего, или процесс, выступающий посредником между ними. Эти три кита составляют космос, то есть мир опыта, с точки зрения повествования или мифологии.

Где бы и когда бы ни жили люди, они сталкиваются с одними и теми же проблемами или, возможно, метапроблемами, поскольку их детали бесконечно различаются. Человек – культурное существо и должен смириться с существованием культуры. Он должен овладеть областью известного – исследованной территорией, набором толкований и моделей поведения, которые разделяют его соотечественники. Он должен понять свою роль в окружающем мире – роль, определяемую необходимостью сохранения, поддержания и передачи традиций, а порой и радикального обновления этих традиций. Кроме того, он должен уметь терпеть и даже извлекать пользу из существования туманного неизвестного – неисследованной территории, неожиданности, с которой нельзя справиться с помощью заученных и привычных алгоритмов действия. Новый опыт является той частью «среды», которая требует активного, добровольного и мужественного исследования. Наконец, человек должен приспособиться к присутствию самого себя – столкнуться с бесконечно трагической проблемой познающего, с процессом постижения истины, с ограничениями и смертностью. Он должен служить вечным посредником между созидательным и разрушительным «нижним миром» неизвестного и безопасным, но угнетающе-патриархальным царством культуры. Мы не можем видеть нечто непознанное, потому что защищены от него чем-то знакомым и неоспоримым.

Люди привыкли к тому, что им по определению хорошо известно, и поэтому часто не в состоянии понять его структуру (и даже понять то, что оно вообще существует). Они пребывают в неведении относительно своей истинной природы из-за ее внутренней сложности. Мы воспринимаем себя и других так, как принято в обществе, то есть предсказуемым образом, и тем самым отгораживаемся от нашей внутренней тайны. Персонажи мифа воплощают «видимый» и «невидимый» миры. Анализируя их взаимодействие, можно прийти к пониманию того, что означает значение и как оно проявляется по отношению к действиям. Именно так человек начинает осознавать потенциальную широту и глубину собственных эмоций и природу истинного бытия, способность творить страшное зло или великое добро и чувствовать побуждение участовать в этих грандиозных деяниях.

Обратимся еще раз к древнему шумерскому мифу о сотворении мира:

До сих пор не найдено еще ни одного собственно космогонического текста, однако некоторые намеки позволяют реконструировать решающие моменты творения, каким его представляли себе шумеры. Богиня Намму (чье имя передается пиктограммой, обозначающей изначальное море) считается «породившей Небо и Землю» и «прародительницей всех богов». Тема Изначальных Вод, воображаемых как целое, одновременно космическое и божественное, характерна для архаических космологий. И в нашем случае тоже водная стихия отождествляется с Первоматерью, порождающей путем партеногенеза первую пару сущностей – Небо (Ан) и Землю (Ки) – воплощение мужского и женского начал. Эта первая пара связана, вплоть до слияния в иерогамии. От их союза происходит Энлиль, бог воздуха. Из другого фрагмента мы узнаем, что этот последний разъединил своих родителей… Космогоническая тема размежевания Земли и Неба тоже довольно широко распространена^[206].

«Небо» и «Земля» здесь – это категории восприятия, характерные для культуры шумеров, и их не следует путать с «небом» и «землей», воспринимаемых современным эмпирическим мышлением. «Ан» и «Ки» – драматические образы Великих Отца и Матери всех вещей (а также Сына, который дает им «рождение»). Такое парадоксальное повествование характерно для многих мифов о сотворении всего сущего. Например, в месопотамской поэме «Энума элиш» герой/божество Мардук сражается с водной драконицей Тиамат (матерью всего сущего, включая самого Мардука), разрубает ее на части и создает из них мир^[207]. Мардук служит наглядным примером для правителя Месопотамии^[208], задача которого состоит в том, чтобы обеспечить существование и стабильность космоса, как следствие надлежащего нравственного поведения, определяемого подражанием Мардуку. В иудеохристианской традиции именно Логос^[209] – Слово Божие – создает порядок из хаоса, и именно по его образу и подобию сотворен человек («сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему» [Быт. 1:26]). Эта мысль дополнительно подтверждается в ранней и поздней египетской космологии (как мы увидим позднее). Похожим образом обстоят дела на Дальнем Востоке. Космос там представляется как взаимодействие Ян и Инь, хаоса и порядка^[210], то есть неведомой, неисследованной и известной, исследованной территорий. Посредником между ними выступает Дао (аналогично Энлилю, Мардуку и Логосу) – сила, постоянно порождающая и возрождающая Вселенную. Для восточного человека жизнь в Дао – это высшее благо, путь и смысл. Это цель, которой должны подчиняться все остальные цели.

Мир, описываемый в наших повествованиях, имеет широкое, но определимое значение для двигательной реакции – он обладает смыслом. Мы собираем информацию о природе вещей, поскольку она обозначает поведение и управляет тем, как мы (наряду с другими членами нашего общества) действуем. Люди делают выводы об исконных значениях предметов и явлений, наблюдая за своими реакциями на них. Таким образом, неизвестное классифицируется, потому что мы предсказуемо откликаемся на его проявление. Оно побуждает к действию и заставляет чувствовать. Оно парализует страхом и одновременно манит вперед, разжигает любопытство и обостряет эмоции, предлагая узнать нечто новое и обрести благополучие, возможно, ценой жизни. Мы наблюдаем за своими биологически обусловленными реакциями и делаем выводы. Неизвестное по своей сути интересно, и это создает бесконечную дилемму. Оно одновременно многое обещает и бесконечно угрожает, выступает как условный первоисточник конкретной информации и предельное единство всего познанного на сегодняшний день. Новизна вечно окутывает вещи, порождает их и забирает назад. Как ни парадоксально, мы знаем кое-что об области неизвестного – мы сохраняем некое понимание того, как в ней действовать, и частично представляем неисследованную территорию. Эта непостижимая способность присуща всем людям. Поскольку непознанное составляет нечто вроде исконного компонента «среды», мы должны знать, чем оно является и что означает; должны понимать его влияние на поведение и эмоциональные реакции.

Исследованная территория – это нечто совершенно иное. Там полезно совершать устоявшиеся действия, а не робко исследовать место, в котором нет ничего определенного. Привычки появляются, как правило, потому, что ранее они оказались успешным опытом – достаточно поступить как обычно, чтобы превратить в безопасное убежище то, что в противном случае стало бы неисследованной территорией. Мы уже знаем, что неизвестное не теряет своего первичного побудительного значения (обещания и угрозы) из-за пассивного процесса привыкания. Адаптация всегда активна. Приспособление (не в самом буквальном смысле) есть результат успешного творческого исследования – создание моделей поведения, которые превращают неопределенность новизны в нечто положительное (в лучшем случае) или хотя бы нейтральное. Огонь плох или хорош? Смотря для чего, ведь потенциал вреда и пользы определяется контекстом. Проявление одного из его многочисленных свойств становится последствием нашего поведения. Пламя в камине согревает холодный дом, но, если зазеваться, он может сжечь его дотла. То, что делает огонь, – что он собой представляет с точки зрения побудительной значимости, – зависит от того, как человек к нему относится.

Мы утратили первобытный страх перед огнем не потому, что просто привыкли, а потому, что овладели им, научились определять и ограничивать его «внутреннюю» амбивалентную эмоциональную значимость и подстраивать свое поведение. Горящий костер (который мы можем контролировать) стал явлением неопасным – даже знакомым и умиротворяющим. Все, чем мы можем управлять (то есть что подчиняем собственным целям), по определению становится предсказуемым. Поэтому площадь «исследованной территории» в целом определяется безопасностью. Мы точно знаем, как действовать в безопасной зоне. «Знать, как действовать» означает «быть уверенным в том, что поступки, совершаемые в осмысленном контексте настоящего, приведут к желанным результатам в будущем». Эмоциональное значение явлений, составляющих «исследуемую территорию», наносится на карту, которая принимает форму истории – описания значимости текущих событий, образ желанного будущего и избранных средств, которые помогут превратить первое во второе. Территории, которые такие истории делают полезными, – это наша «родная земля».

В привычном пространстве человеку все знакомо. Однако многие так называемые вещи, с которыми он сталкивается (если не большинство из них), – это другие люди. То есть на исследованной территории не встречается незнакомое поведение. На родной земле мы спокойно занимаемся привычной деятельностью вместе с другими людьми (которые преследуют те же цели, чьи эмоции легко понять, чьи убеждения совпадают с нашими, чьи поступки предсказуемы). Наши знания и умения зачастую отражают то, что принято в обществе, мы подстраиваем свои поступки под совокупное поведение окружающих. Таким образом, «исследуемое» обязательно означает «то, где человеческая деятельность стала предсказуемой», а также «то, где ход “естественных” событий может быть точно определен». Карты, которые делают территорию знакомой, во многом состоят из представлений о поведении: поведении конкретного человека и тех, с кем он постоянно сталкивается, к кому старается приспособиться. Мы сопоставляем свои поступки с поступками других и наносим на карту стереотипы поведения, потому что из них складывается окружающий мир. Однако люди не всегда ясно понимают, что делают. Шаблоны поведения чрезвычайно сложны, а психология как наука еще очень молода. Бытовая мудрость выходит за рамки того, что может быть ясно истолковано. Мы действуем сами, учим других и все же не понимаем и не можем объяснить своих поступков. Как такое возможно?

Мы уже говорили о том, что можем представлять нечто непонятное – получать знание о природе неизвестного (о том, что оно вечно пугает и многое обещает), наблюдая за своими действиями в его присутствии. Нечто подобное происходит в отношении общества и принятого в нем поведения. Люди наблюдают, как поступают другие, подражают им и в результате учатся сами. Более того, мы изучаем и постигаем социальный мир (который в значительной степени является областью исследованного), наблюдая за действиями, которые в нем происходят. Наши представления сначала складываются в модели поведения, а затем в истории – после того как природа алгоритмов действия четко определяется и принимает форму повествования. Хорошая история представляет образцы поступков, уместных на достаточно большой территории. Из этого следует, что величайшая из всех историй описывает шаблон поведения в самой обширной области, какую только можно представить.

Мы копируем и наносим на карту адаптивное поведение, которое ведет к достижению заветной цели, чтобы преобразовывать таинственное неизвестное в нечто желанное и предсказуемое, чтобы контролировать аспекты опыта, связанные и не связанные с жизнью общества. Конкретные поступки, которые мы повторяем, перенимаем у других, складываются в единое целое и составляют культуру, упорядочивающую существование человечества. Наши карты адаптивного поведения содержат описания мира, в котором оно проявляется, – описания исследуемой и неисследованной территорий, – а также представления о самом поведении. Люди рассказывают о прошлом (личном и коллективном). Эти предания отражают содержание декларативной памяти, то есть систему знания того, что. Истории об одушевленных объектах – существах, наделенных чувствами и стремлениями, – могут рассматриваться как описания поведения, включая предпосылки, последствия и контекст. Они изображают результат применения алгоритма действий, то есть систему знания того, как, и выводы (явные и неявные) о существовании и природе побудительных и эмоциональных факторов (скрытых, невербальных, неповествовательных «исходных предпосылок»), которые направляют и управляют такими результатами. Получается, что система знания того, что содержит сложное социально и исторически сконструированное (но все же несколько бессознательное) словесное и образное описание действий системы знания того, как, принимающее форму повествования. Возможность составлять такое представление возникает как следствие сложного и длительного процесса развития, который начинается с действия и заканчивается выработкой способности к абстрактному познанию.

Событийная память порождает представление о мире опыта. Тщательно выстроенная модель описания и классификации явлений окружающей действительности во многом основывается на шаблонах поведения конкретных людей и их окружения – наиболее сложных и эмоционально уместных составляющих человеческого опыта. Это представление принимает образную, драматическую, а затем повествовательную, мифическую форму, поскольку оно сначала появляется в фантазии, а затем описывается с помощью семантической системы. Повествовательная/мифическая реальность – это мир, задуманный в воображении, образное представление о нравственном поведении в условиях вечного взаимодействия известного и неизвестного. Такая реальность есть мир как арена действий, а не вместилище объективных вещей.

Весь мир – театр,
В нем женщины, мужчины – все актеры.
У них свои есть выходы, уходы.
И каждый не одну играет роль^[211].

До появления опытной методологии, допускавшей раздельное описание субъекта и объекта, модель мира содержала абстрактные умозаключения о природе существования, полученные в первую очередь из наблюдений за поведением людей. С донаучной точки зрения человек отмечал нравственность в своем поведении и выводил (посредством описанного выше процесса) существование источника этой нравственности в устройстве Вселенной. Конечно, эта Вселенная составляет эмпирическое поле (эмоции, воображение и т. д.), а не объективный мир, сконструированный продвинутым умом. Донаучная модель реальности в первую очередь состояла из повествовательных представлений шаблонов поведения (и окружающих их контекстов) и касалась прежде всего побудительного значения событий и процессов. По мере того как она становилась все более абстрактной (по мере того как семантическая система анализировала недоступную для понимания информацию, представленную в форме повествования), человек создавал образные предположения о природе идеального поведения в архетипической среде. Это первичное пространство состояло (и состоит) из трех областей, которые легко превращаются в три действующие силы бытия.

Неизвестное – неисследованная территория, природа, бессознательное, дионисийская сила, Оно (id), великая богиня-мать, царица, чрево, матриарх, вместилище, объект для оплодотворения, источник всего, непознанное, чувственное, чужое, место возвращения и отдыха, утроба земли, брюхо зверя, дракон, суровая мачеха, глубина, плодородие, беременная женщина, долина, расщелина, пещера, ад, могила и смерть, луна (повелительница ночи и тьмы), неконтролируемые эмоции, материя, почва^[212]. История, содержащая намек на любой из этих феноменов, немедленно подразумевает их все. Могила и пещера, например, означают разрушительную сторону материнства: боль, горе и утрату, глубокий омут и дремучую чащу. Родник в лесу (образы, противоположные омуту и чаще), напротив, напоминает о святилище, мире, возрождении и обновлении.

Познающий – творческий исследователь, эго, Я, глаз, фаллос, плуг, субъект, сознание, светящийся или просветленный, обманщик, дурак, герой, трус; дух (в противоположность материи или догме); солнце, дитя неизвестного и известного (сын Великой Матери и Великого Отца)^[213]. Главный персонаж истории должен играть роль героя или обманщика. Он – свет или его исконный противник (сила, которая вечно противостоит «владычеству света»).

Известное – исследуемая территория, культура, аполлонический контроль, сверх-Я, совесть, разум, король, патриарх, мудрый старик и тиран, великан, огр, циклоп, порядок, власть и тяжкое бремя традиции, догма, дневное небо, землепашец, остров, высота, духи предков и царство мертвых^[214]. Власть и опасности, которые оно таит, играют ключевую роль в захватывающих историях, потому что социальная организация присутствует всегда и человеческое общество представляет собой иерархию. Мы никогда не жили и не смогли бы жить без других людей. В основе любых отношений лежат (явно или скрыто) авторитет и власть. Их присутствие – это вечный вызов и неизменная составляющая жизненного опыта.

Неизвестное – это Инь, холодное, темное и женское; известное – Ян, теплое, яркое и мужское; познающий – это человек, живущий в Дао, идущий по острию бритвы, по прямому и узкому праведному пути в Царство Небесное, стоящий на вершине горы, распятый на ветвях древа мира. Это личность, которая добровольно высекает пространство между природой и культурой. Толкование слов, относящихся к этим прототипам (неизвестное, познающий, известное), осложняется тем, что их значение может смещаться. Земля, например, неизвестна (женское начало) по отношению к небу, но известна (мужское начало) по отношению к воде. Дракон – это одновременно женское и мужское начало, а также субъект познания. Такая многозначность не является нелогичной, она просто иногда «неуместна»^[215]. Смысл бесконечно меняется в разных контекстах толкования – отчасти он определяется конкретными обстоятельствами (системой взглядов, историей). Одно и то же слово, произнесенное иронично или серьезно, может иметь два совершенно разных, даже противоположных значения. Аналогичным образом предложение, вырванное из контекста, может быть истолковано совсем не так, как задумывал автор. Признание того, что значение зависит от контекста, вполне логично, оно не делает суждение небрежным или примитивным и указывает лишь на то, что обстоятельства определяют значимость. Однако это затрудняет толкование символов, особенно если они были удалены из соответствующего культурного окружения или среды.

Неизвестное, известное и познающий являют уникальную эмоциональную двойственность. Область природы, Великая Мать, одновременно представляет собой все созидательное и разрушительное, потому что эти процессы неразрывно связаны. Старое обречено на смерть, оно должно быть уничтожено, чтобы освободилось место для нового. Таинственный источник всех вещей (то есть неизвестное) также является их конечным местом назначения. Аналогично область культуры, Великий Отец, есть беспрестанная тирания и порядок, потому что обеспечить безопасность личности и собственности можно лишь ценой абсолютной свободы. Вечный субъект, Познающий, находится в неменьшем противоречии: это маленький бог земли и смертный червь, храбрец и трус, герой и лжец, некто сильный и опасный, познавший добро и зло. Неизвестное нельзя описать по определению. Известное слишком сложно для понимания. Познающий – человеческое существо, личность, наделенная сознанием – бросает вызов даже своей способности понимания. Взаимодействие между этими непостижимыми «силами», тем не менее, составляет мир, в котором люди живут и к которому должны приспособиться. Мы выстроили правильную модель поведения; ее конфигурацию отражают естественные категории^[216], которые мы используем для восприятия мира.

Дао существовало до того, как получило название,

из названия развились противоположности,

дав начало трем разделениям,

а после – и множеству имен.

Они чутко сплетаются,

достигая внутренней гармонии,

и в единстве создают

внутренний мир человека^[217].

Мифологический мир – драматическое представление, повествование, арена действий – состоит из трех элементов – и «четвертого», который их окружает и одновременно является их предпосылкой и следствием. Наиболее существенная взаимосвязь этих элементов показана на рисунке 17. На нем вы видите три диска, уложенные один на другой и покоящиеся на аморфном фоне. Этот фон – хаос, первоисточник и место назначения всех вещей – охватывает мир и включает в себя все, что поддается определению: субъект и объект, прошлое, настоящее и будущее, сознательное и бессознательное, материю и дух. Великие Мать и Отец – прародители мира (неисследованная и исследованная территория, соответственно, природа и культура) – могут рассматриваться как изначальное потомство первобытного хаоса. Великая Мать (возникающее на пути неведомое) – это женское божество, которое все рождает и все пожирает. Она непредсказуема, и потому имеет одновременно крайне положительную и крайне отрицательную значимость. Великий Отец – это порядок, противопоставленный хаосу, цивилизация, возведенная наперекор природе и с ее помощью. Он – добрая сила, которая защищает людей от катастрофического столкновения с тем, что еще не понято. Это иудейский Эдем и стены, которые окружали взрослеющего Будду. Одновременно Великий Отец – это тиран, который запрещает появление (и само существование) чего-то нового. Архетипический Сын – это дитя порядка и хаоса, культуры и природы, и поэтому ясно, что он – их продукт. При этом, как божество, отделяющее Землю (мать) от Неба (отца), он также является процессом, порождающим своих родителей. Эта парадоксальная ситуация возникает потому, что некий порядок и определенная в противоположность ему неисследованная территория могут возникнуть только в свете сознания – нашего дара знать (и не знать). Первичный Сын, как и его родители, имеет положительное и отрицательное лицо. Он постоянно воссоздает определенную территорию вследствие приспособления к неизвестному (в результате кровосмесительного, сексуального, то есть созидательного союза с Великой Матерью). И при этом он отвергает или разрушает все, чего не понимает или не хочет понять.

Рис. 17. Составные элементы опыта

На рисунке 18^[218] изображена французская скульптура XV века – «Открывающаяся Богоматерь». Она представляет собой «составные части мира» в исключительно положительной форме. Олицетворение такого рода является правилом: объединение по значимости, то есть включение или исключение только хороших или только плохих элементов, происходит в равной степени часто. В конце концов, все положительные вещи (как и все отрицательные) разумно воспринимаются как сходные или тождественные. Именно по этой причине страх перед неизвестным, тирания государства и склонность человека ко злу накладываются друг на друга – и вот мы уже проводим параллель между дьяволом и незнакомцем. Открывающаяся Богоматерь – странное произведение с христианской точки зрения. Дева Мария здесь ставится выше Бога Отца и Сына Христа. Эта неожиданная позиция, однако, совершенно справедлива с более общей мифологической точки зрения (хотя и не исключительно верна). Каждый «составной элемент опыта» может рассматриваться как прародитель или как потомок по отношению к любому другому (прародители мира дают жизнь божественному сыну, а тот разделяет своих родителей; порядок происходит из хаоса, а хаос определяется порядком). Таким образом, наиболее известная христианская «генеалогическая последовательность» (Бог Отец Дева Мария Иисус Христос) является лишь одной из многих «правильных» конфигураций (и даже не единственной отличительной особенностью христианства).

Рис. 18. Положительное олицетворение составных элементов опыта

Мир опыта, в целом, состоит из известного – исследованной территории – в парадоксальном сопоставлении с неизвестным – неисследованной территорией. Архаические представления о реальности предполагают, что знакомый мир – это священное пространство, окруженное хаосом (населенным демонами, рептилиями, духами и варварами, ни один из которых на самом деле не различим). Мир порядка и мир хаоса представляют нечто вроде театрального действа для человека, точнее, для двух аспектов его природы: любознательного исследователя (который добровольно расширяет область и структуру порядка, культуры) и ярого противника преобразований и новизны. Таким образом, великая история – это борьба добра со злом в бесконечном потоке бытия, наделенного смыслом. Силы добра существуют вечно (как и платоновские идеи, бытующие в наднебесных местах); к сожалению, то же самое справедливо и для сил зла. Эта бесконечность объясняется тем, что все представители вида Homo sapiens, по сути, равны перед Богом. Люди – это уязвимые, смертные создания, брошенные во Вселенную, тяготеющую как к созиданию и защите, так и к перестройке и разрушению. Наше отношение к амбивалентному Космосу может принимать лишь одну из двух прототипических форм: положительную или отрицательную. Самая суть этих двух форм (этих сложных движущих сил бытия) и фона, на котором они взаимодействуют, составляет основную тему мифа (а также, осмелюсь сказать, гуманитарных наук и изящных искусств).

Изучив несколько мифов, которые, по моему мнению, лежат в основе самой западной цивилизации, мы увидим, что все эти заключения до боли очевидны. Начнем с обсуждения «Энума элиш». Это месопотамское предание о сотворении мира, которое кропотливо создавалось в течение многих веков, вляется самым древним космогоническим мифом. Мы обратимся к шумерским легендам и древнеегипетской космологии и наконец перейдем от конкретных примеров к более общему обсуждению мифологических представлений.

«Энума элиш»: универсальный пример категоризации повествования

Мифы о сотворении мира обычно считаются примитивными или суеверными попытками постичь чудеса науки. Мы думаем, что несколько тысячелетий назад люди пытались сделать то же самое, что и современные ученые, выдвигающие теории зарождения объективного мира. Это предположение неверно. Наши предки не были столь простодушны, и их истории о появлении Космоса не отличались примитивностью. Древние теории творения пытались объяснить всю полноту бытия (в том числе и его смысл), а не изолированный факт появления материальной Вселенной. Их мир складывался из знакомых нам физических свойств вещей и их значимости (на которую мы обычно не обращаем пристального внимания). Он объединял существование объектов опыта и познающего субъекта. Старинные предания описывают мир явлений и анализируют все детали (в том числе и те, что нам кажутся чисто субъективными). Доисторический ум еще не научился забывать то, что важно. Поэтому древние истории о сотворении всего сущего фокусируются на бытии целиком, а не на абстрактных аспектах реальности, которые мы считаем чисто объективными.

Науку можно охарактеризовать как «описание деталей мироздания, которые совершенно доступны пониманию» или как «определение наиболее эффективного способа достижения цели (заданной определенной цели)». Повествование, и тем более миф, является скорее описанием значимого мира. Мифическая Вселенная есть место действия, а не восприятия. Она рассматривается с точки зрения уникальной или общей эмоциональной значимости вещей, их ценности и побудительной важности. Если мы можем рассказать (или разыграть) историю о каком-то предмете или явлении, значит, мы уже нанесли их на карту, по крайней мере частично. Слагая повествование о неизвестном, познающем и известном, мы приспособились (несколько парадоксальным образом) к непредсказуемому, даже к самому умению приспосабливаться к непредсказуемому, а также к исследованной территории, где все стало безопасным. Хотя неизвестное действительно неизвестно, в более широком смысле оно обладает некоторыми постоянными признаками. Они проявляются в действиях, которые мы совершаем в ответ на появление неожиданных вещей.

Познаваемый мир состоит из знакомых вещей, которые мы классифицировали в соответствии с их уместностью, из незнакомых вещей, которые имеют свою собственную значимость, и из процесса, который делает незнакомое знакомым, а порой превращает предсказуемое в нечто новое. Область неизведанного можно считать первоисточником всего сущего, поскольку мы приобретаем определенное знание, исследуя то, чего не понимаем. В равной степени процесс исследования должен считаться плодотворным, поскольку непредсказуемое не станет привычным в отсутствие исследовательской деятельности и осмысления. Область известного, созданная в процессе исследования, – это знакомый мир, твердая почва под ногами, отделенная от материнского моря хаоса. Эти три области являются краеугольными камнями мифологии. Мы уже вкратце обсудили шумерское предание о сотворении мира, возникшего при разделении космических прародителей – Ан (Неба) и Ки (Земли) – их сыном Энлилем (богом атмосферы). Древние египтяне имели схожие взгляды:

Подобно многим другим традициям, египетская космогония начинается с возникновения холма из первичных вод. Появление этого «Первого Места» над необъятными водными просторами означало возникновение земли, но также и начало света, жизни и сознания. В Гелиополе место, называвшееся «Песчаный Холм» и являвшееся частью храма солнца, считалось первичным холмом. Гермополис был знаменит своим озером, на котором взошел космогонический лотос. Но и другие местности претендовали на те же привилегии. Действительно, каждый город, каждое святилище рассматривались как Центр Мира, место, где началось Творение. Первичный холм становился иногда космической горой, на которую взбирался фараон для встречи с богом солнца.

В других версиях говорится о первичном яйце, в котором находилась «Птица Света» … или о первичном лотосе, породившем Дитя-Солнце, или, наконец, о первобытном змее, первом и последнем образе бога Атума (в главе 175 «Книги мертвых» читаем: когда мир вернется в состояние хаоса, Атум снова станет змеем. В Атуме мы можем признать верховного и скрытого бога, в то время как Ра, Солнце – это прежде всего открытый бог…) Фазы Творения: космогония, теогония, создание живых существ и т. д., – представлены по-разному. В соответствии с солнечной теологией Гелиополя, города, расположенного в верховье дельты, бог Ра-Атум-Хепри [три формы солнца – полдень, закат и восход соответственно] создал первую божественную чету – Шу (Атмосферу) и Тефнут, которые стали родителями бога Геба (Земля) и богини Нут (Небо). Демиург осуществил акт творения, мастурбируя или выплюнув слюну. Эти выражения простодушно грубы, но их значение ясно: божества рождаются из самого вещества верховного бога. Так и в шумерской традиции – Небо и Земля находились в неразрывной иерогамии, пока их не разделил Шу, бог погодных явлений [в других подобных традициях, Птах]. От их союза родились Осирис и Исида, Сет и Нефтида [к которым мы обратимся позже]^[219].

Первобытные мифы о сотворении мира склонны изображать происхождение вещей как следствие одного (или более) из двух связанных событий. Вселенная символически возникла от деяния первобытного гермафродитического божества. С другой стороны, она появилась в результате взаимодействия несколько более различающихся мужских и женских духов или начал (часто потомков бога-прародителя), например, от союза Неба (отца) и Земли (матери). Эти образы скрыто присутствуют в древнейшем мифе о сотворении мира (Яхвисте) из ветхозаветной Книги Бытия. В 4-й строфе главы 2 есть описание Бога (мужского начала), который вдыхает жизнь в адаму, мать-землю, и тем самым создает первого человека (гермафродита) – Адама^[220]. В более драматических повествованиях (таких, как «Энума элиш», вавилонский миф о сотворении мира) творческий демиург убивает дракона или змею и возводит Вселенную из частей ее тела. Эти две очень разные, на первый взгляд, формы повествования имеют общее грамматическое построение; они используют тесно связанные психологические и исторические метафоры, чтобы донести ключевую мысль.

Вавилонский гимн о сотворении мира «Энума элиш» («Когда наверху…»^[221]), записанный около 650 года до нашей эры (единственная сохранившаяся форма предания, которому по меньшей мере на две тысячи лет больше), повествует об убийстве бога пресноводного моря Апсу. Его вдова Тиамат, богиня «горьких» или соленых вод, угрожала богам уничтожением. Мардук, защитник богов, убил ее и рассек надвое. Из одной половины он создал небо, из другой – землю. Аналогично в Книге Бытия в начале творения «твердь», отделила воды вверху от вод внизу. До этого мир был безвиден и пуст (tohu), и тьма носилась над бездною (tehom). Говорят, что эти древнееврейские слова этимологически связаны с Тиамат, и в Ветхом Завете есть много других намеков на творение как убийство дракона или чудовища…^[222]

Кажется, нетрудно понять, почему донаучное мышление зачастую связывало сотворение с женским началом – источником новой жизни через рождение (наиболее очевидной причиной происхождения всего живого). Роль мужчины, точнее, мужского начала, в первичном творении сравнительно трудно понять (роль мужчины в деторождении также менее очевидна). И все же самые распространенные предания о сотворении мира (и, возможно, оказывающие наиболее мощное влияние), по существу, переворачивают стандартную модель мифического происхождения и уделяют особое внимание мужскому элементу. В иудеохристианской традиции творением управляет Логос – Слово: мифическое, характерно мужское сознание, или исследующий дух, неразрывно связанное с языковой способностью. Вот что написано у Иоанна Богослова (возможно, вступительное слово Нового Завета должно было стать параллельным по структуре началу Книги Бытия)^[223]:

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.

Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть.

В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его (Ин. 1:1–5).

Явное подчеркивание первичности слова и его метафорических эквивалентов выделяет иудеохристианскую традицию из пантеона мифов о сотворении мира. Древние евреи, возможно, самыми первыми выдвинули постулат о том, что деятельность в мифически мужской области духа каким-то образом неразрывно связана с построением и становлением опыта как такового. Невозможно понять, почему иудеохристианская традиция обладала такой огромной силой, – или осмыслить природу отношений между внутренним и внешним миром – без анализа переплетений смысла, из которых складывается учение о Слове.

Месопотамские и египетские размышления о метафизике психологически предвосхищают иудейскую (и более позднюю христианскую) философию. Это подтверждают их обряды, образы и абстрактные словесные представления. Древний месопотамский миф «Энума элиш» изображает изначальное сотворение мира как следствие (сексуального, воспроизводящего, творческого) союза первичных божеств Апсу и Тиамат. Апсу, мужское начало, считался родителем неба и земли еще до того, как они получили названия. Его супругой была «праматерь Тиамат, что все породила»^[224]. Изначально Апсу и Тиамат существовали необделимо друг от друга – «воды свои воедино мешали»^[225], когда «тростниковых загонов еще не было, тростниковых зарослей видно не было, …из богов никого еще не было, ничто не [было] названо, судьбой не отмечено…»^[226] Их уроборический союз послужил источником, из которого возникли более определенные исходные структуры и творения, или духи: «тогда в недрах зародились боги»^[227]. Первичный мир божеств появился из «докосмогонического яйца» – обители Тиамат и Апсу. Этот процесс схематически изображен на рисунке 19.

Рис. 19. Рождение мира богов

Месопотамские боги (как и прочие подобные им божества) представляют некоторую тайну для современного ума. Для древних культур был характерен политеизм. Современным людям практически невозможно понять, какое место можно отвести неким высшим фантастическим существам – они не кажутся частью объективного внешнего мира. Поэтому очень заманчиво рассматривать их как фигуры воображения: олицетворения эмоциональных состояний и влечений или воплощение личных переживаний. И все же термин «олицетворение» подразумевает добровольное и сознательное использование метафоры человеком, который испытывает побуждение представить что-либо и при этом знает, что он представляет. Однако нет никаких указаний на то, что именно акт сознательного творения порождает архаичное божество. На самом деле, кажется, что все происходит совсем наоборот: действие божества дает начало творческому усилию. Следовательно, бог должен быть чем-то большим, чем субъект, чем первоначальное повествовательное представление субъекта о самом себе.

Явления, которые мы назвали бы эмоциями или движущими силами, с точки зрения современного, сравнительно развитого и критического самосознания, по-видимому, изначально не воспринимались как нечто «внутреннее». Они, скорее, были неотъемлемой частью породившего их опыта (события или последовательности событий) и первоначально воплотились в виде образа. Современное понятие «стимул» можно рассматривать как пережиток мышления, наделявшего объект эмоциями и способностью управлять поведением (мышления, которое не может отличить то, что вызывает ответ, от самого ответа). Взрослые больше не одушевляют силы природы, за исключением моментов слабости, или делают это в шутку. Мы обычно приписываем побуждение и эмоции своим действиям, а не возбудителю, который изначально их провоцирует. Современный человек освоил эмпирическое мышление и подходит ко всему с точки зрения опытной науки, а значит, умеет отделять вещи от их смысла. Мы не приписываем побудительной или эмоциональной силы объекту, воспринимая его общепринятые свойства лишь с помощью органов чувств. Люди научились различать, что есть они и что есть мир. Донаучный же разум не мог (не может) этого делать, по крайней мере последовательно, – он не в состоянии отделить предмет от его влияния на поведение. Именно совокупность объекта и последствий столкновения с ним (точнее, целый класс объектов и их следствий) составляет образ Бога.

С этой точки зрения божество (могущественное и влиятельное высшее существо с определенной историей) представляет собой некий способ, с помощью которого группа схожих побуждающих стимулов появляется и захватывает коллективное (передающееся от человека к человеку) воображение представителей той или иной культуры. Это своеобразная смесь – с более поздней, эмпирической точки зрения – психологических и общественных явлений и объективного «факта» – слияние воедино субъекта и объекта (эмоций и чувственного опыта), надличностная по своей природе (структура, отшлифованная историей, и общие образные представления). Тем не менее первобытное божество прекрасно олицетворяет основы бытия, ведь оно представляет собой и субъективные эмоции, и чистый объект (до того, как их разграничили или отделили друг от друга) – первичный опыт, а не просто исходное явление.

Поэтому первых детей Тиамат и Апсу – «старших богов» – следует рассматривать как воплощение свойственных многим людям архаичных внутренних переживаний, которые побуждают к действию, а также тех аспектов объективного мира, которые приводят в движение душевные силы. Шумеры считали своим долгом «одевать и кормить» таких богов – они были «слугами» того, что современный человек назвал бы спонтанными порождениями окружающей среды. Если принять их точку зрения, эти силы вполне можно считать некими божествами, населяющими наднебесное пространство, которое существовало до рассвета человечества. Например, половое влечение – это могущественный бог, ведь его развитие предшествовало появлению человечества и было связано с относительно «врожденным» высвобождением «возбуждающих стимулов» (определяющих сексуальную привлекательность). Оно обладает страшной силой и берет верх над всеми, кто им одержим. Древнегреческий бог природы Пан воплощал «панический» ужас, Арес, или Марс (в римской мифологии), – воинственную ярость и агрессию. Современные люди олицетворяют побуждения лишь в художественных целях и не верят, что они «живут» в каком-то особом месте (например, в раю). И все же представление о том, что такие инстинкты обитают в пространстве (и что в нем разгораются войны), – это мощная метафора, чрезвычайно полезная для истолкования. Силы, имеющие власть над личностью, борются друг с другом с незапамятных времен. Каждая из них вынуждена примириться с присутствием могущественных «противников» в душевной иерархии. Битвы между разными образами жизни (или философскими убеждениями), характерные для любого общества, можно представить как войну между мерилами ценности (и, следовательно, различными иерархиями побуждений). Противоборствующие силы, участвующие в этих сражениях, бессмертны. Вовлеченным в них людям – пешкам богов – зачастую везет гораздо меньше.

Вернемся к поэе «Энума элиш». Вторичные (патриархальные) божества месопотамского пантеона – пары Лахму и Лахаму, а также Кишар и Аншар – явились результатом любовного единения Тиамат и Апсу. Это нераздельное «докосмогоническое яйцо» (распространенная метафора в других мифах о творении) представляет собой сочетание порядка (мужской природы) и хаоса (женской природы) – союз прародителей мира, слившихся в созидательном объятии (дух и материя, выступающие как одно целое). Тиамат и Апсу рождают детей – первобытные инстинкты, или жизненные силы, которые, в свою очередь, производят на свет существа с более яркой индивидуальностью. Само повествование довольно абстрактно, в нем нет подробного описания второстепенных персонажей. Лахму, Лахаму, Кишар и Аншар – лишь посредники между настоящими героями драматического действа: Мардуком, несколько позже появившемся на свет богом с человеческими чертами, и Тиамат, его мятежной праматерью. Поэтому Кишар и Аншар упоминаются лишь как родители Ану, который, в свою очередь, «сотворил по своему подобию» Эйа^[228], рожденного «отцами своими»^[229]. Он «разумом светел, многомудр и всесилен, Аншара, деда его, превзошел он премного»^[230] и «меж богов-сородичей нет ему равных»^[231].

Старшие боги в целом только размножаются и буйствуют. Они «тревожат Тиамат, снуют, суетятся»^[232]. Непрекращающийся разгул расстраивает божественных родителей. Тиамат и Апсу сговариваются пожрать своих детей. Это обычное мифологическое явление; оно повторяется в преданиях о Яхве, Ное и Великом Потопе. Боги рождают Космос и непрестанно пытаются уничтожить его.

Однако Эйа прознал о сговоре, убил Апсу и добавил оскорбление к своему злодеянию – построил дом на его останках (и назвал его «Апсу» в насмешку или в память о своем прародителе). В этот дом он приводит невесту – Дамкину, которая вскоре дает жизнь Мардуку, герою истории, «мудрейшему из мудрых»^[233], исполненному величия («благоговея, мать его питала»^[234]). Эйа очень обрадовался, увидев сына:

Весельем и радостью наполнилось сердце.
Он воспринял его совершенство,
Наградил его божьей силой двойною.
Он ростом велик, среди всех превосходен,
Немыслимо облик его совершенен —
Трудно понять, невозможно представить.
Четыре глаза, четыре уха!
Он рот раскроет – изо рта его пламя!
Он вчетырежды слышит мудрейшим слухом,
И всевидящи очи – все прозревают!
Средь богов высочайший, прекраснейший станом,
Мышцами мощен, ростом всех выше!
«Малыш мой, сыночек! Малыш мой, сыночек!
Сыночек-солнце! Солнышко божье!»^[235]

Мардук обладает метафорическими свойствами сознания. Его чувственные способности обострены, слова обладают созидательной и разрушительной силой (преобразующей мощью огня). Он прежде всего бог Солнца и ассоциируется с оком, зоркостью, просветлением, рассветом, рассеиванием тьмы и победой над ночью (или, точнее, занимает то же самое понятийное пространство).

В разгар этих событий – заговора, смерти и рождения – Ану (дед Мардука, отец Эйа) сотворил четыре ветра. Они вздымают волны на поверхности вод, в которых обитает Тиамат со своей свитой, первичными/матриархальными мелкими божествами (ранее неизвестными). Это новое вторжение переполняет чашу терпения праматери, и без того огорченной буйством своего потомства и смертью мужа. Тиамат решает раз и навсегда избавить Вселенную от несносных (вторичных/патриархальных) старших богов и создает ужасающее «войско»:

Неотвратимое множит оружие, исполинских делает змеев!
Остры их зубы, их клыки беспощадны!
Она ядом, как кровью, их тела напитала,
В ужас драконов свирепых одела,
Окружила нимбами, к богам приравняла.
Увидевший их – падет без силы!^[236]

Разгневанная Тиамат – неизвестное, устрашающий и разрушительный хаос – производит одиннадцать видов чудовищ, чтобы одержать верх в битве (в том числе гидру, дракона, огромного льва, свирепого пса, человека-скорпиона и демона бури). Она избирает перворожденного по имени Кингу, чтобы тот правил ими, и вручает ему «таблицы судеб»^[237], обозначая его возвеличивание и приход к власти. История продолжается:

Тиамат приготовилась вступить в битву с богами, своими отпрысками.
Чтобы отомстить за Апсу, она сотворила великое зло.
Эйа узнает о приготовлениях Тиамат к бою.
Оцепенев от страха, он предается молчаливому унынию.
Поразмыслив и успокоившись, он отправляется к Аншару, своему прадеду,
И рассказывает ему все, что задумала Тиамат^[238].

Как вы помните, Эйа расправился с Апсу. Хотя последний довольно скупо описан в «Энума элиш», ясно, что он является супругом Тиамат. Мужчина-спутник богини неизвестного – это, безусловно, божество известного (либо его «прародитель» и подчиненный – Познающий). Именно известное служит защитой от неизвестного (и неважно, присутствует понимание этого или нет). Эйа убивает Апсу, то есть бессознательно лишается защиты.

Эйа можно сравнить с той частью человечества, которая (в своем невежестве) вечно презирает, подрывает и пытается уничтожить традицию, не понимая ее необходимости или природы. Те, кто бессознательно защищен от внешнего мира «стенами культуры», могут принимать в штыки ограничения, которые накладывают эти стены, и неосмотрительно разрушать их. Сокрушение устоев, замаскированное под борьбу за свободу, освобождает дорогу ужасающему неизвестному. Великая Мать – страшная сила при отсутствии патриархальной защиты. «Энума элиш» прозрачно намекает на эту важную мысль. Такое положение дел схематично представлено на рисунке 20.

Рис. 20. «Смерть» Апсу и (повторное) появление грозной Тиамат

Аншар ужасно расстроен известием о гневе Тиамат. Он просит Эйу, победившего Апсу, выступить против праматери. Эйа терпит заслуженное поражение, и Аншар посылает вместо него Ану. Но он тоже разбит и возвращается охваченный ужасом. В отчаянии и последней надежде Аншар и Эйа призывают Мардука, молодого бога солнца:

Эйа приглашает Мардука в свои покои.
Он рассказывает ему свой заветный план:
«Мардук, выслушай отца, обдумай мои слова.
Сын мой, ты утешение родительскому сердцу.
Как только будешь готов к битве, подойди к Аншару.
Смело молви слово и выступи вперед.
При виде тебя он утешится».
Слова отца пришлись по душе [Мардуку];
Он приблизился и встал перед Аншаром.
Сердце Аншара наполнилось радостью.
Он поцеловал его в губы, и страх отступил.
«Аншар, не молчи, отверзи уста свои;
Я пойду и исполню все, что ты пожелаешь!
Какой муж смеет выступить против тебя?
Это женщина, Тиамат, подняла на тебя оружие!
Радуйся, отец мой и создатель. Радуйся!
Скоро ты наступишь на горло Тиамат!
Радуйся же, отец мой и создатель. Радуйся!
Скоро ты наступишь на горло Тиамат!»
Аншар отвечает:
«Сын мой, кладезь извечной мудрости,
Усмири Тиамат священным заклятьем»^[239].

«Волшебные слова» Мардука (помните, он говорит огнем) ясно и обоснованно называются одним из самых мощных орудий в битве против сил хаоса. Аншар продолжает:

Лети вперед на грозной колеснице бури! […]
…поверни ее вспять!
Бог солнца обрадовался слову отца; сердце его возликовало,
И он сказал отцу своему:
«Повелитель богов, властитель их судеб,
Если я стану вашим мстителем,
Падет Тиамат, а вы будете жить.
Соберите Совет и возвысьте мой жребий [курсив автора].
Когда вы, ликуя, воссядете вместе,
Позвольте мне, как и вам, вершить судьбы.
Все, что создам я, пусть пребывает вовек,
Повеление мое непреложно… да останутся неизменными слова мои»^[240].

Александр Хейдель, выполнивший перевод «Энума элиш» на английский, так комментирует этот отрывок:

Мардук вызывается вступить в бой с Тиамат, рискуя жизнью. В качестве платы он требует наделить его высшей и неоспоримой властью. Поэтому, когда боги собрались вместе на праздновании нового года [см. объяснение ниже], они благоговейно ожидали Мардука, «царя богов неба и земли», чтобы вершить судьбы мира. Боги, действительно, «продолжали определять судьбы еще долгое время после того, как Мардук получил желанную власть»^[241]; но окончательное решение оставалось за Мардуком, так что в конечном счете именно он вершил судьбы^[242].

Подобная «иерархическая организация богов» часто встречается в мифологии (и мы вернемся к ней позже). Все изначальные дети Тиамат – это могущественные и безличные старшие боги, психологические силы, высшие создания, которые вечно правят и олицетворяют побуждения и эмоции людей. Вопрос о верной расстановке таких сил («кто или что должно править?») вскрывает основную проблему нравственности и главную задачу, стоящую перед человеком и обществом. Шумерским решением этой проблемы было возведение Мардука – бога солнца, добровольно противостоящего хаосу, – в ранг царя богов:

Аншар отверз уста.
И обратился с такими словами к своему советнику Гаге:
«Гага, советник, радующий сердце мое,
Я пошлю тебя к Лахму и Лахаму.
Ты различаешь их и умеешь молвить верное слово.
Пусть боги, отцы мои, предстанут передо мной.
Пусть приведут ко мне всех богов!
Пусть беседуют и садятся за стол.
Пусть едят хлеб и пьют вино.
Пусть решат они судьбу Мардука, их благородного мстителя.
Ступай, о Гага, и встань перед ними.
Повтори им то, что я скажу тебе.
Аншар, твой сын, послал меня.
Он поручил мне передать веление его сердца:
Праматерь Тиамат возненавидела нас.
Преисполнившись ярости, она созвала Совет.
Ее поддержали все божества,
Даже ваши создания выступают с ней рядом.
Все они разделились и перешли на сторону Тиамат;
День и ночь они без устали говорили о страшной мести;
Кипя гневом и яростью, держали они совет;
И твердо решили вступить в битву.
Матерь Хубур [Тиамат], создательница всего,
Сотворила неотразимое оружие:
Беспощадных, острозубых, чудовищных змей.
Она наполнила их тела ядом вместо крови.
Свирепых богоподобных драконов она одела в устрашающую броню
И увенчала грозным сиянием.
Те, кто взглянет на них, тотчас умрет от ужаса,
Они идут только вперед, их не повернуть вспять.
Она создала гадюку, дракона и лахумума – огромного льва,
Свирепого пса и человека-скорпиона,
Демонов бури, стрекозу и бизона.
Они потрясают грозным оружием и не боятся битвы.
Велики ее создания, их невозможно одолеть.
Всего она произвела на свет одиннадцать разных чудищ.
Из богов, ее первенцев, пришедших на зов, она возвысила Кингу;
И поставила его над ними. Она вверила ему свою армию:
Он возглавит ее и поведет в битву,
Поднимет оружие и начнет сражение.
Она призвала его на Совет и молвила:
“Я произнесла заветное заклинание, сделала тебя великим в собрании богов.
Власть над всеми богами я отдала в твои руки.
Да возвысишься ты, мой единственный супруг!
Пусть твои имена возвеличатся больше, чем имена Аннунаков!»
Она вручила ему таблицы судеб, прикрепила их на грудь его и сказала:
«Повеление твое и слово уст твоих пусть будет непреложно!»
Когда Кингу возвысился и получил верховную власть,
Они вместе вершили судьбы богов, ее сыновей, говоря:
«Пусть слово из уст наших успокоит бога огня!
И всепоглощающий яд победит мятежную ночь!»
Я послал Ану, но он не смог предстать перед ее ликом.
Эйа тоже устрашился и повернул назад.
Тогда Мардук, мудрейший из богов, твой сын, выступил вперед.
По велению сердца он возжелал встретиться с Тиамат лицом к лицу.
Он отверз уста и молвил мне:
«Если я стану вашим мстителем,
Падет Тиамат, а вы будете жить.
Соберите Совет и возвысьте мой жребий.
Когда вы, ликуя, воссядете вместе,
Позвольте мне, как и вам, вершить судьбы.
Все, что создам я, пусть пребывает вовек,
Повеление мое непреложно… да останутся неизменными слова мои».
Поспеши ко мне, да наделим мы его этой властью,
И пойдет он навстречу твоему могущественному врагу!^[243]

На рисунке 21 схематично представлена иерархия пантеона богов. Мардук изображен на ней как высшая личность или «пример действия». Его предназначение – преобразовать невыносимое настоящее в желанное будущее. По существу, в «Энума элиш» звучит такая мысль: когда все спокойно, править может любой бог. Но когда наступает истинный кризис, каждый призывает на помощь бога солнца (воплощение сознания). Поэтому вполне разумно предположить, что он всегда должен быть верховным правителем. Эта поистине гениальная гипотеза стала решающим шагом в истории развития западного ума.

Рис. 21. Иерархическая организация мира богов

Советник Гага отправился в путь по повелению Аншара. Он держит слово перед (вторичными/патриархальными) старшими божествами, которые собираются, чтобы созерцать предстоящую битву:

К Аншару пришли, Убшукину заполнили.
Поцеловали друг друга, обнялись в Совете.
Повели беседы, на пиру воссели.
Вкусили хлеба, вина испили.
Сладкое питье в нутро их бежало.
Отяжелели плотью они от пива.
Взвеселились весьма, взыграла их печень,
И Мардуку, мстителю, вручили судьбы,
Ему воздвигли престол почета.
Пред отцами он сел для участья в Совете.
«Сколь же славен ты меж богов великих!
Несравненна судьба твоя, твое Слово – Ану!
Мардук, славнейший средь богов великих!
Несравненна судьба твоя, твое Слово – Ану!
Непреложно отныне твое повеленье,
Вознести, ниспровергнуть – в руке твоей ныне!
Твои истинны речи, слова не ложны,
Ни один из богов твоих границ не преступит!»^[244]

Боги расстилают «звездный покров ночного неба»^[245]. По велению Мардука – по его слову – оно появляется или исчезает, «как отступает тьма при восходе солнца»^[246]. В пантеоне Мардук, очевидно, является божеством, которое вечно побеждает дракона ночи. История продолжается:

Боги-отцы, силу Слова увидя,
Ликовали и радовались: «Только Мардук – властитель!»
Дали жезл ему, трон и царское платье,
Оружье победное, что врагов поражает.
«Ступай же, жизнь прерви Тиамат!
Пусть ветры развеют ее кровь по местам потаенным!»
Как боги-отцы решили судьбу Владыки [Мардука],
Путем удачи, дорогой успеха пустили^[247].

Мардук собирает оружие – лук, булаву и молнию, – вспыхивает, как пламя, и плетет сеть, чтобы пленить Тиамат. Он – повелитель огня и оружия, то есть ему подвластны основные способы превращения «неведомого и страшного мира» в привычное, щедрое и уютное пространство. Он способен накрепко «связать» неизвестное, ограничить и держать под контролем его влияние. Он поднимает ветры и бури, призывая на помощь силы природы против самой природы. Он облачается в устрашающие доспехи, его чело венчает «внушающее ужас сияние». Собравшись на битву и защитившись от яда, он «прямым путем» отправляется к Тиамат. Мардук сталкивается с новизной добровольно, по своему выбору. Он тщательно подготовился и не пытается избежать встречи. Одно его появление вселяет ужас в сердце Кингу и его легиона чудищ (точно так же Христос намного «позже» заставляет Дьявола и его приспешников трепетать от страха). Мардук бросает вызов Тиамат, обвинив ее в предательстве.

Когда это услыхала Тиамат,
В мыслях помутилась, потеряла рассудок.
Взревела, вверх взвиваясь, Тиамат,
От подножья до верха сотряслась ее туша:
Чары швыряет, заклинанья бормочет.
А боги к сраженью оружие точат.
Друг на друга пошли Тиамат и Мардук, из богов он мудрейший,
Ринулись в битву, сошлись в сраженье^[248].

Подвластный Мардуку «злой ветер» раздувает чрево Тиамат. Когда та открывает рот, чтобы сожрать противника, он выпускает стрелу, которая разрывает ее плоть и попадает прямо в сердце. Он одерживает сокрушительную победу, низвергает противницу и встает на ее тело. Его добровольное столкновение с силами неизвестного увенчалось полным успехом. Мардук пленит и опутывает сетью приспешников Тиамат во главе с Кингу и отбирает у него таблицы судеб. Затем он возвращается к трупу праматери:

На ноги Тиамат наступил Владыка,
Булавой беспощадной рассек ей череп.
Он разрезал ей вены, и поток ее крови
Северный ветер погнал по местам потаенным.
Смотрели отцы, ликовали в веселье,
Дары заздравные ему послали.
Усмирился Владыка, оглядел ее тело,
Рассек ее тушу, хитроумное создал.
Разрубил пополам ее, словно ракушку.
Взял половину – покрыл ею небо.
Сделал запоры, поставил стражей —
Пусть следят, чтобы воды не просочились.
Пересек небосвод, обозрел пространство.
Подобье Апсу, чертог Нудиммуда, он измыслил.
Размеры Апсу измерил Владыка.
Отраженье его – Эшарру [Землю] создал^[249].

Мардук приступает к устройству божественного порядка: создает год и двенадцать знаков Зодиака, определяет движение звезд, планет и Луны^[250]. Наконец он решает сотворить человека (из Кингу, самого великого и виновного союзника Тиамат) и наказывает людскому племени почитать богов: «Пусть богам послужат, чтоб те отдохнули»^[251]. Затем Мардук возвращает богов-союзников в их небесные обители. В благодарность они делают ему подарок:

«Ныне владыка ты наш, как вольности нам ты назначил,
Благодарностью нашей тебе что еще будет?
Кумирню [жилище] воздвигнем, наречем ей имя!
Почивальню твою…»^[252]

Это жилище – Вавилон, венец цивилизации, мифическое священное пространство, навечно посвященное Мардуку.

Поэма «Энума элиш» описывает природу вечных отношений между (непознаваемым) источником всего сущего, «богами», которые управляют жизнью человека, и субъектом или процессом, который обретает определенный опыт, решившись на добровольную встречу с неизвестным. Вся история, рассказанная в шумерском мифе о сотворении мира, схематично показана на рисунке 22. Тиамат изображается одновременно как первоисточник всего (матерь богов), как сила, которая все разрушает, как супруга патриархального духовного начала, от которого также зависит творение (Апсу), и, наконец, как субстанция, разрубаемая на части героем – строителем мира. Мардук, последнее дитя инстинктивного творения, – это персонаж, который добровольно сталкивается с созидательной/разрушительной силой «места», из которого возникают все вещи. Он – воинственное божество, прототип западной культуры, который яростно разрубает на части неизвестное и создает из них предсказуемый мир.

В этом предании скрыто сложное и тонко сбалансированное понятие причинности. Ни один из элементов повествования не противоречит другому, хотя они подчеркивают различные стороны одного и того же процесса. Что-то должно существовать до создания известных вещей (что-то, что невозможно представить в отсутствие субъекта). Это загадочное нечто можно изобразить как всепожирающую праматерь всего сущего. Однако отдельные, различимые, знакомые элементы человеческого опыта существуют сами по себе, потому что мыслящая личность может их обнаружить, выстроить и преобразовать. Таким образом, роль сына-героя в сотворении вещей столь же первична, как и роль матери, хотя понять это несколько труднее. Тем не менее шумеры отлично выразили эту мысль в повествовательной форме. Создавая драматический образ героя-созидателя, они совсем недалеко ушли от ключевого христианского учения о Логосе – творческом Слове (а значит и от современного понятия «сознания»).

Рис. 22. Схематическое изображение «Энума элиш»

Мифическая притча о Мардуке и Тиамат повествует о том, что личность способна по доброй воле исследовать непознанное и, как следствие, созидать. Герой расчленяет мир непредсказуемого (неисследованную территорию, условно названную Тиамат) на некие различимые элементы. Он плетет сеть определенного смысла, способную охватить необъятное неизвестное, и воплощает божественное мужское начало, призванное творить порядок из хаоса. Убийство вездесущего чудовища и построение Вселенной из его частей – это символический образ (метафора) отважной встречи с глобальным неизвестным, приспособления к нему и в результате построения или порождения определенности и порядка. Обряд, который выполнял правитель Месопотамии (ритуальное воплощение Мардука), олицетворял его могущество. На нем до сих пор основываются наши представления о законной власти. Отождествление царя с самым величайшим из божеств – провозглашенного и избранного теми же высшими силами – обеспечивало его авторитет и помогало поддерживать общественный порядок и душевное спокойствие населения страны. Более того, правитель Месопотамии был для своего народа тем же, чем был для него Мардук: ритуальным образцом для подражания, человеком, чьи поступки служили мерилом всех действий, совершаемых на территории царства, личностью, которая была государством, поскольку именно государство определяло и разрешало взаимодействия между людьми (что в конце концов и является его основной функцией). Поэтому Вавилон считался воплощением «царства бога на земле», то есть имитацией небесного порядка, а его правитель – олицетворением Мардука, по крайней мере, если он почитал устои, был справедлив, мужествен и созидателен. М. Элиаде так описывает сакральность владыки Месопотамии и обряды, призванные поддерживать этот образ:

В Вавилоне поэму «Энума элиш» читали в храмах на четвертый день празднеств Нового года. Этот праздник – по-шумерски загмук («начало года»), по-аккадски акиту [шумеры и аккадцы объединились и образовали Вавилон] – длился первые двенадцать дней месяца нисан. Он включал целый ряд действий. Назовем наиболее важные из них: 1) день царского искупления, соответствующий «заточению» Мардука; 2) освобождение Мардука; 3) ритуальные битвы и триумфальная процессия в Бит Акиту (дом новогоднего празднества) под предводительством царя, завершающаяся пиршеством; 4) иерогамия царя с храмовой жрицей, олицетворяющей богиню; 5) определение судеб богами^[253].

Здесь необходимо пояснить значение некоторых терминов и смысл двух последних действий.

Во-первых, относительно 4 пункта следует отметить, что иерогамия – это мистический брак царя и царицы или богини, символический союз жажды исследования (воплощенной царем) с положительной стороной неизвестного, воплощенной верховной жрицей. Мардук (царь) изначально находится в заточении (см. описание Осириса, приведенное ниже), что означает его временное отстранение от привычных повседневных государственных дел. Он освобождается, чтобы встретиться с Тиамат и соединяется с ней в акте любви. Этот сексуальный (читай – творческий) союз символизирует соприкосновение процесса познания, воплощенного царем (Мардуком), с неизвестным, воплощенным Тиамат (верховной жрицей), в результате которого мы получаем новую информация и формируем модели приспособления. Порождение знания ассоциируется с изначально созидательным половым актом. Божество хаоса, или неведомое, обычно предстает в женском обличии (наполовину отрицательным, наполовину положительным), как только устанавливается первоначальное разделение между порядком и хаосом. Этому божеству приписывается женская природа в основном потому, что неизвестное служит матрицей (утробой), из которой рождаются определенные формы. Непознанное наделяют отрицательными чертами (вспомните грозную Тиамат), потому что оно несет разрушение, а положительными (верховная жрица, Исида в египетском мифе об Осирисе, Дева Мария в христианстве) – потому что оно также является творческим и воспроизводящим началом.

Во-вторых, в отношении пункта 5 следует отметить, что правитель (как воплощение божества) должен был определять судьбы, потому что он одновременно был героем – ритуальной моделью для подражания – и обладал абсолютной властью. Управление жизнью людей было его святым долгом. В теории и на практике он был самым могущественным членом общества и олицетворял доминирующую стратегию в иерархии поведенческой адаптации. То, что он не мог определить законом, он должен был показать на примере (поскольку свод законов как воплощение мудрости прошлого не всегда помогает в решении проблем настоящего). Эту мысль (как мы увидим далее) гораздо яснее выразили древние египтяне. Вернемся к описанию Элиаде:

Первое действие мифо-ритуального сценария – унижение царя и заточение Мардука – обозначает регрессию мира в докосмогонический хаос. В святилище Мардука первосвященник снимал с царя символы его власти (скипетр, кольцо, меч и корону) и бил по лицу. Затем, стоя на коленях, царь делал заявление о своей невиновности: «Я не совершал греха, о Господь моей страны, я не оставлял заботу о твоей божественности». Первосвященник отвечал от имени Мардука: «Не бойся… Мардук услышит твою молитву. Он расширит твое царство…»

Тем временем народ искал Мардука, «заточенного в горе», – формула, обозначавшая смерть божества [вследствие нисхождения]… далеко от солнца и света.

Когда великое неизвестное одерживает верх и мир возвращается в состояние докосмогонического хаоса, герой временно отсутствует, ведь именно он воплощает процесс, превращающий хаос в порядок. Поэтому повторное появление Великой Матери в устрашающем обличии, смерть Великого Отца (который служит защитой от своей созидательной и разрушительной супруги) и исчезновение героя (который превращает хаос в порядок) представляют собой разные способы рассказать историю о том, что в мире сложился угрожающий жизни дисбаланс составных элементов опыта. Далее Элиаде описывает повторное появление или возрождение Мардука:

В конце концов его спасали и боги воссоединялись (т. е. их статуи ставили рядом) для определения судеб. Этот эпизод соответствует утверждению Мардука в качестве верховного божества в «Энума элиш». Царь ведет процессию к Бит Акиту, зданию, расположенному за пределами города. Процессия представляет воинство богов, выступающее против Тиамат. По одной из надписей Синнахериба можно предположить, что так имитировалась первоначальная битва. Царь олицетворял Ашшура (бога, который сменил Мардука). Иерогамия происходила после возвращения с пиршества в Бит Акиту. Последним актом было определение судеб каждого месяца года. «Определяя» их, осуществляли ритуальное сотворение года, т. е. обеспечивали благополучие, плодородие, богатство вновь рожденного мира…

Роль царя в акиту недостаточно известна. Его «унижение» соответствует возвращению мира в «хаос» и заточению Мардука в горе. Царь изображает бога в битве против Тиамат и в иерогамии с храмовой жрицей. Однако идентификация с богом отмечается не всегда: по сценарию своего унижения, как мы видели, царь обращается к Мардуку. В то же время сакральная природа месопотамского суверена подтверждается совершенно достоверно…

Хотя признавалось земное происхождение царя, он рассматривался как «сын богов»… Это двойное происхождение делало царя наилучшим посредником между богами и людьми. Царь представлял народ перед богами и брал на себя грехи своих подданных. Иногда он должен был принять смерть за их преступления; по этой причине у ассирийцев был «заместитель царя». В текстах говорилось, что царь живет в непосредственной связи с богами, в сказочных садах, где растет Древо Жизни и течет Живая Вода… Царь – «посланец» бога, «пастырь народа», призванный богом установить на земле справедливость и мир…

Можно сказать, что царь разделял с богами их природу, но богом не становился. Он представлял бога, и на архаических стадиях культуры это подразумевало, что в каком-то смысле он был тем, что представлял. Во всяком случае, месопотамский царь как посредник между миром людей и миром богов осуществлял собственной персоной ритуальный союз между двумя модальностями существования, божественной и человеческой. Благодаря этой своей двойной природе царь рассматривался, по крайней мере метафорически, как творец жизни и плодородия^[254].

Мардук, воплощенный в образе Намтиллаку, есть «бог, сохраняющий жизнь»^[255], который может возродить всех низложенных и умертвленных высших существ^[256] как свое собственное творение. Это перекликается с древнеегипетской теологией (о чем будет рассказано ниже). Мардук также носит имена Намшуб, «сияющий бог, что наши пути освещает»^[257] (отождествление с солнцем) и Асар, бог воскресения, который «повелевает расти зеленой траве»^[258]. Все, что олицетворяет Мардук, также ассоциируется с изобилием^[259], милосердием^[260], справедливостью^[261], семейным счастьем^[262] и, что самое интересное, с «созданием искусных вещей из противостояния с Тиамат»^[263]. На самом деле жители Месопотамии называли этого бога пятьюдесятью разными именами. Каждое из них означало присущее ему ценное свойство, качество или образ действия (которые, вероятно, когда-то олицетворяли отдельные божества). Наречение Мардука множеством имен, очевидно, отражает движение к монотеизму, происходящее в месопотамском обществе на личностном и историческом уровнях и описанное в самой поэме «Энума элиш» (боги добровольно объединяются под властью царя-победителя). Можно сказать, что вавилоняне пришли к осознанию того, что все процессы поддержания жизни, которым они поклонялись, представляли собой вторичные отличительные черты исследовательского/творческого/омолаживающего процесса, воплощенного Мардуком (по крайней мере, это проявляется в ритуалах и образах).

Древние египтяне также следовали обрядам и формировали вторичные представления. В египетской космологии, возникшей около 2700 года до н. э., бог Птах (аллегорическое воплощение Атума, всеохватывающего змея) создает мир «своим разумом (сердцем) и словом (языком)»^[264]. Элиаде пишет:

Птах объявляется самым великим богом, тогда как Атум почитается только как создатель первой божественной четы. Это Птах «дал богам существование»…

Коротко говоря, теогония и космогония были осуществлены созидательной силой одного бога. Здесь мы весьма определенно сталкиваемся с наивысшим проявлением египетского метафизического мышления. Как замечает Джон Вильсон^[265], уже в начале египетской истории мы находим доктрину, которая приближается к христианской теологии Логоса [или слова]^[266].

Египтяне поняли, что сознание и речевые способности жизненно важны для существования, как и непознаваемая матрица их бытия. Мы еще не до конца уяснили эту мысль (люди приписывают существование вещей исключительно их материальной составляющей), несмотря на то что на ней во многом основывается философия христианства. Египтяне считали Птаха – оплодотворяющее слово – изначальным, или исконным (то есть «небесным»), царем. Как и в Месопотамии, в земных владениях он уступал эту власть своему преемнику, фараону, который фактически или буквально считался его сыном и почитался как бог. Переданная таким образом творческая сила была названа способностью создавать порядок (маат) на месте хаоса («он заменил Хаос порядком…»^[267]). Элиаде пишет:

…то же самое говорится о Тутанхамоне, который восстановил порядок после «ереси» Эхнатона, или о Пепи II: «Он поставил маат на место лжи (беспорядка)». Подобным же образом глагол «khay» («светить») используется для описания солнца в момент творения или каждого рассвета, равно как и для описания появления фараона на церемонии интронизации, на торжествах или на тайном совете.

Фараон является воплощением маат, слова, переводимого как «истина», но главное значение которого – это «добрый порядок», и отсюда «право», «справедливость». Маат относится к первоначальному творению; следовательно, отражает совершенство «Золотого Века». Составляя самую основу Космоса и жизни, маат может познаваться каждым индивидуумом отдельно. В текстах различного происхождения и различных периодов встречаются такие выражения: «Побуждайте ваше сердце познать маат», «Я сделаю так, чтобы ты познал маат в своем сердце; чтобы ты делал то, что для тебя правильно». Или: «Я был человеком, который любил маат и ненавидел грех. Ибо я знал, что это (грех) есть оскорбление Бога». И действительно, лишь Бог дарует необходимое знание. Принца характеризуют как «того, кто знает истину (маат) и кого учит Бог». Автор молитвы, обращенной к Ра, взывает: «Вложи маат в мое сердце!»

Как воплощение маат, фараон является парадигматическим образцом для всех своих подданных. По выражению визиря Рекмира, «он бог, который дает нам жизнь своими деяниями». Дела фараона обеспечивают прочность космоса и государства и, следовательно, непрерывность жизни. В самом деле, космогония повторяется каждое утро, когда солярный бог «отвращает» змея Апопа, не имея, однако, возможности уничтожить его; ибо хаос (первоначальная тьма) представляет собой виртуальность; следовательно, он неразрушим. Политическая деятельность фараона воспроизводит подвиг Ра: он (фараон) также «отвращает» Апопа – иными словами, следит за тем, чтобы мир не был ввергнут снова в состояние хаоса. Когда на границах появляются враги, они уподобляются Апопу [богу изначального хаоса], и победа фараона воспроизводит триумф Ра [курсив автора]^[268].

Мысли о царствовании, созидании и обновлении нашли более замысловатое выражение в главном мифе об Осирисе (представляющем другую ветвь египетской теологии). Предание об Осирисе и его сыне Горе во много сложнее месопотамского мифа о сотворении мира или истории Ра. Оно описывает взаимодействие между составными элементами опыта в чрезвычайно сжатой форме. Осирис был легендарным предвечным царем, который мудро и справедливо правил Египтом. Но он не понимал^[269] замыслов своего злобного брата Сета, и тот поднял восстание. На рисунке 23 этот конфликт представлен как война в «царстве (небесного) порядка». Сет убивает Осириса (то есть отправляет в загробный мир) и расчленяет его тело, чтобы его никогда не нашли. Рисунок 24 изображает условное существование низверженного и расчлененного Осириса в подземном царстве хаоса.

Рис. 23. Битва между Осирисом и Сетом в царстве порядка

Рис. 24. Низвержение и расчленение Осириса

Смерть Осириса символизирует две важные вещи: (1) (статичная) господствующая теория, система оценки или конкретная история со временем становятся все более неуместными, и неважно, какими прекрасными или целесообразными они изначально были; и (2) нельзя отказываться признавать существование бессмертного божества зла или забывать о нем – это неизбежно приведет к опасным последствиям. Сет, брат и противоположность предвечного царя, представляет собой мифического враждебного близнеца или соперника, который вечно противится созидательной встрече с неизвестным. Это образец адаптации, находящейся в абсолютной оппозиции установлению божественного порядка. Если он обретает контроль, то есть узурпирует трон, законный правитель и его царство будут неизбежно уничтожены. Сет и подобные ему персонажи (часто появляющиеся в повествованиях в образе продажного слуги или советника некогда великого царя) презирают само существование человека. Они хотят лишь одного: защищать и укреплять свое положение в иерархии власти, даже когда господствующий порядок явно не приносит ничего хорошего. Их действия обязательно ускоряют процесс распада, свойственный всем структурам. Великий Осирис был бесконечно наивен: он совершенно не замечал существования «бессмертного» зла. Такая слепота и вытекающая из нее неосторожность губят его (или по крайней мере ускоряют приход смерти).

Рис. 25. Рождение и возвращение Гора, божественного Сына порядка и хаоса

Как и подобает царю порядка, у Осириса была супруга Исида – его мифический двойник, положительная сторона неизвестного (как и верховная жрица в месопотамском новогоднем ритуале). Она обладала огромной магической силой, что неудивительно, учитывая ее статус. Исида собрала части Осириса, нашла его фаллос и зачала ребенка. Отсюда можно сделать глубокий вывод: вырождение государства или области порядка и его низвержение в хаос служат только для того, чтобы оплодотворить эту область. В хаосе таится огромный потенциал. Когда великий порядок распадается, его части все еще могут дать начало чему-то новому (возможно, более великому и важному). Исида родила сына Гора, который вернулся в законное царство, чтобы вступить в противоборство со своим злобным дядей. Этот процесс схематично представлен на рисунке 25.

Гор слепнет в тяжкой битве с Сетом (силы зла преодолеть очень трудно), но в конце концов одерживает победу и восстанавливает свой глаз. История могла бы закончиться, без ущерба для целостности повествования, заслуженным восхождением на трон живого и невредимого победителя. Однако Гор совершает неожиданный поступок: он добровольно спускается в подземный мир, чтобы найти своего отца (это схематично изображено на рисунке 26). Описание этого путешествия, чем-то напоминающего добровольное столкновение Мардука с «преисподней» Тиамат, представляет собой блестящую и оригинальную мысль египетской теологии.

Рис. 26. Добровольное соприкосновение с подземным миром

Осирис пребывает в состоянии оцепенения. Гор находит его и отдает отцу свой восстановленный глаз, чтобы тот снова мог видеть. Они победоносно возвращаются и вместе создают возрожденное царство. Оно объединяет с трудом завоеванную мудрость прошлого (то есть мертвых) с адаптивной способностью настоящего (то есть живых) и потому превосходит отдельное царство отца или сына. (Вос)создание и усовершенствование области порядка схематически представлено на рисунке 27.

Рис. 27. Возрождение и восхождение Отца

В истории об Осирисе мифический сын, герой, преодолевает старение/смерть отца (от предательской руки Сета). Он побеждает (временно) силу зла и возрождает своего родителя. Верховное божество Месопотамии, Мардук, представляется более простым – он лишь высекает знакомый мир из незнакомого. Гор не уступает ему в храбрости, но его образ гораздо сложнее. Он не может радоваться своему возвеличиванию и чувствует себя неполноценным без отца. Поэтому он добровольно отправляется в подземный мир, освобождает заточенные там силы распавшейся традиции и делает их частью себя. Его поступок превосходит действия Мардука или Ра, египетского бога солнца.

Мардук создает порядок из хаоса и делает временную власть законной. Теоретически это воплощается в образе правителя Месапотамии. Похожая, но более детально проработанная история происходит в Древнем Египте. Осирис олицетворяет старое государство, некогда великое, но уже опасно анахроничное. Гор разделяет сущность традиции (он сын своего отца), но обретает жизнь благодаря вливанию «новой информации» (его мать является положительной стороной неизвестного). Как обновленная сущность своего отца, он способен противостоять трудностям настоящего (то есть возникающему в образе дяди злу) и одержать победу. При этом он все еще неполноценен – юному духу недостает мудрости прошлого. Поэтому он отправляется в неведомое место, где покоится его «безжизненный» (то есть непостижимый, не воплотившийся в образе или действии) отец. Гор соединяется с Осирисом и становится идеальным правителем – сознанием молодой жизни, соединенным с мудростью предания.

Умерший египетский фараон ассоциировался с Осирисом (занимал то же категориальное пространство), поскольку его смерть предшествовала восхождению на трон нового царя. Он считался эквивалентом духа, который основал государство, – изначального бога-создателя или легендарного предка, чьи мужественные действия имели космогоническое значение. Новый правитель (который во многом полагался на традиции своих предшественников, изменявшиеся по мере необходимости) считался равным Гору и богу солнца Ра. Царствующий фараон был силой, которая творит порядок из хаоса (как Ра) и обновляет этот порядок, как только он вырождается в бездумный авторитаризм или слишком жесткую (слепую) традицию. Более того, он считался возродившимся Осирисом (с которым отождествлялся мертвый фараон) – прозревшей традицией. Утонченность мысли об авторитетном лидерстве – созидательной, воскрешающей силе и возрожденной традиции – не может не восхищать. Более того, египтяне все чаще рассматривали Осириса-Гора как пример не только фараона, но и каждого человека в царстве. Этот факт представляет огромный исторический интерес и очень актуален в наше время. Вот что пишет Элиаде о более поздних обрядах погребения в Египте:

Тексты, которые ранее высекались на стенах тайных камер в пирамидах, воздвигаемых для фараонов, теперь стали воспроизводиться на саркофагах знати и даже рядовых, непривилегированных членов общества. Текст саркофагов гласит: «Теперь ты сын царя, принц, и будешь им так долго, пока твое сердце (т. е. дух) будет с тобой». Следуя примеру Осириса, и с его помощью, умершие в состоянии превращать себя в «души», в идеально цельные и потому неуничтожимые духовные существа. Умерщвленный и расчлененный Осирис был воссоздан Исидой и оживлен Гором. Так он открывает новую форму существования: из бессильной тени он становится «личностью», которая «знает», духовным существом, должным образом инициированным^[270].

Такое развитие можно также рассматривать как иллюстрацию растущей психологизации, обобщения религиозных представлений и превращения их внешних свойств во внутренние качества. На самых ранних стадиях развития религиозных представлений божества рассматриваются как многочисленные капризные члены наднебесного (бессмертного, недосягаемого для человека) сообщества, существующие сами по себе. По мере того как культура становится более интегрированной и возрастает уверенность в относительной ценности вещей и добродетели нравственности, в пантеоне устанавливается иерархия и на первый план выходит единый бог с множеством родственных черт. Таким образом, развитие монотеизма идет параллельно нравственному обобщению в рамках культуры и отдельной личности. Среднестатистический человек начинает все яснее отождествлять себя с единым образцом для подражания, его черты характера постепенно перестает приписываться божествам. Она становится более явным атрибутом человека как такового, его психологической чертой, а не характеристикой мира, находящегося за гранью его личности. Субъективная сторона высшего создания – его или её индивидуальные свойства – становится более очевидной (по крайней мере, для пытливого ума). Возникает перспектива «мысленного общения» с божеством. Этот процесс зародился в Месопотамии и Египте, но его мощный, длительный эффект наиболее ясно прослеживается у древних израильтян. Их верования стали предвестником христианской революции, которая провозгласила каждого человека сыном Божьим, и современного понятия о правах человека, которое является метафизически обоснованной презумпцией того, что все люди, независимо от их земных достижений, имеют ценность, перед которой должна преклоняться всякая преходящая власть.

Египетский фараон, как и правитель Месопотамии, являлся материальным воплощением процесса, отделяющего порядок от хаоса, и одновременно в буквальном смысле олицетворял государство. Также считалось, что в нем возрождался его собственный отец. Поэтому в идеале фараон/правитель представлял собой исследовательский процесс, который порождает государство, само государство и оживляющий (исследовательский) процесс, который обновляет государство, когда ему угрожает опасность консервативного окостенения. Так называемая психологическая составляющая придает этому чрезвычайно сложному умозрительному представлению дополнительную широту и глубину. Государство – феномен не только культурный, но и духовный. С установлением обычая и традиции оно укореняется в каждом жителе и становится частью его внутреннего мира. Таким образом, государство – это одновременно личность и общественный порядок, объединившиеся в попытке сдержать ужас хаоса (или еще лучше, создать из него что-то хорошее и полезное). Получается, что герой/царь, который создает, воплощает и обновляет социальное устройство, также является той силой, которая создает, воплощает и обновляет личность человека, – и что первое не может существенно отличаться от второго. Улучшая окружающий мир, герой совершенствует себя, а совершенствуя себя, он подает пример миру.

Первоначально «лицо государства» фактически служило ритуальной моделью человека (героя), достойного подражания (сущностью, представленной шаблоном поведения); затем рассказом о таких ритуальных моделях (сущностью, представленной в воображении) и, наконец (гораздо позже), абстрактной конструкцией правил, описывающих права и обязанности граждан (сущностью слов, «телом» закона).

При переходе от подражания к формированию абстрактного образа представление становится все более отвлеченным и детальным. Оно содержит правила и схемы толкования, необходимые для поддержания устойчивых отношений между людьми, что придает определенный смысл личному опыту и привносит предсказуемость во все социальные ситуации (во все происходящее в обществе). То же самое верно и с психологической точки зрения. Именно воплощение «лица государства», в котором доминирует фигура героя, вносит порядок во внутренний баланс необходимости и желания, в созидающий хаос души.

Культурный герой Месопотамии, божество Мардук, показывает, что мир опыта создается в результате исследования (вечно обещающего и угрожающего неизвестного). Египетский тандем Гор-Осирис расширяет это представление: с помощью исследования возможно не только создавать мир из неизвестного, но и при необходимости преобразовывать модели адаптации, которые составляют область известного.

Иногда адаптация – это лишь приспособление средств к цели. В более редких случаях (которые неизбежно наступают) она подразумевает переосмысление «того, что известно» – невыносимого настоящего, желанного будущего и средств его достижения, – потому что оно смертельно устарело. Совокупность этих процессов проявляется в иудеохристианской традиции как мифическое Слово Божие (и воплощается в Христе, христианском культурном герое). Это сила, которая создает субъект и объект из первобытного хаоса (и, следовательно, предшествует существованию обоих). Она порождает традицию, которая оправдывает уязвимое существование перед лицом постоянной смертельной угрозы, и обновляет ее, если с годами она устаревает и становится гнетуще-неприемлемой.

Шумерские и египетские мифы изображают чрезвычайно сложные умозаключения в ритуальной (драматической) и образной форме. Это не целенаправленная мистификация, а способ оформления мысли до того, как она достаточно разовьется и станет очевидной и понятной. Люди разыгрывали и пытались создавать полноценные субъективные модели мира опыта – мира, который нам всегда приходится осмысливать, – задолго до того, как их содержание становилось доступным пониманию в современном смысле.

Краткий анализ шумерской и египетской теологии, а также ее связи с политическими действиями показал, как развивались наиболее важные современные теории и что они на самом деле означают. Понимание, основанное на двух-трех конкретных примерах, укрепляется в процессе более общего обсуждения. Поэтому мы переключаемся с анализа историй в целом, более убедительных по своей природе, на подробное описание мифологических персонажей, сущность и взаимодействие которых составляют мир (совокупность значения исследуемых вещей и самих вещей; того, что было изучено и стало знакомым; непредсказуемого, которое еще предстоит встретить; и процесса, который выступает посредником между ними). Следует дополнительно рассмотреть еще один ключевой элемент – состояние бытия, при котором происходит разделение на три составных элемента опыта (или которое предшествует такому разделению). Его можно определить как истинный источник всех вещей, субъектов и объектов, начало и конец всего сущего. На рисунке 28 схематично изображен целостный мифологический «мир опыта» (как личность, территория и процесс). Сначала мы обратимся к многоликой природе представлений о состоянии изначального неделимого хаоса, а затем к более подробному описанию его «детей»: божественных прародителей – природы и культуры – и божественного Сына, ребенка одновременно и первого творца, и его вечного противника.

Рис. 28. Составные элементы опыта как личность, территория и процесс

Дракон первобытного хаоса

Источник всего сущего безграничен. Все непременно должно вернуться туда, откуда возникло. Ибо с течением времени все сущее творит несправедливость, которую следует искупить^[271].

Стоит ли вообще рассуждать о природе «того, что существовало до всякого опыта» или «того, что еще не исследовано»? Так или иначе, большую часть времени человечество предавалось подобным размышлениям в попытках постичь тайну своего появления на свет и возникновения окружающего мира. Определить, что было до того, как что-либо было, кажется невозможным. Миф пытается решить эту нереальную задачу с помощью метафоры потому, что неизвестные или отчасти известные вещи всегда имеют общие критерии значимости с чем-то более тщательно исследованным, понятым и знакомым. Таким образом, два и более объекта или ситуации занимают одно и то же мифологическое либо образное пространство, поскольку они имеют схожую форму, функцию или способность вызывать эмоции и принуждать к определенному поведению. К примеру, корень мандрагоры по своей природе отождествляется с человеком, потому что он имеет форму человека. Марс – воинственная планета, потому что он красный, а красный – это цвет крови, и он непроизвольно ассоциируется с агрессией. Жидкая ртуть (и дух, который ее населяет) сродни морской воде, потому что они обе могут растворять и преобразовывать. Темнота и звери в чаще – это, по сути, одно и то же: нечто незнакомое и страшное, в присутствии которого невозможно сохранять спокойствие. Метафора связывает разные вещи и ситуации, концентрируясь на их феноменологических, эмоциональных, функциональных и мотивационных особенностях. Она помогает постигать (то есть использовать) то, что в противном случае могло бы остаться совершенно загадочным.

Мифы о происхождении метафорически изображают природу бесконечного потенциала бытия до начала опыта. Эта общая символическая конструкция принимает множество частных форм, каждая из которых представляет собой некую попытку осмыслить невообразимое целое. Эти формы варьируются по своей природе от особых и конкретных до общих и абстрактных, на их развитие влияют сложившиеся в текущий момент природные и культурные условия. Процесс метафорического представления – это связующий мост между вечным неизвестным и тем, что может быть непосредственно исследовано, пережито и понято.

Мифические символы изначального хаоса – это образные картины парадоксальной совокупности: состояние самодостаточности, слияния (то есть нечто крайне определенное), в котором все, что будет затем различено, пребывает в единстве; состояние, в котором бытие и небытие, начало и конец, материя и энергия, дух и тело, сознание и бессознательное, женственность и мужественность, ночь и день соединены до разделения на отдельные элементы опыта. Все мыслимые пары противоположностей и противоречивых сил пребывают здесь вместе – во всеохватывающих объятиях всеведущего, вездесущего, всемогущего и совершенно таинственного Бога. Этот цельный и абсолютно завершенный прообраз рая существует в противоположность грешному миру, несовершенному, неполному и невыносимому, подвешенному во времени и пространстве. Он окружает его, как темнота окутывает день, составляет начало вещей, источник и в то же время место отдыха и последнее пристанище всего сущего. Уильям Джеймс попытался описать это место такими словами:

Этого не выразить пустыми словами,
Потому что слова бессвязные и связные – суть одно.
Они исчезают! И это бесконечно! Бесконечно!
Разве ты не видишь разницы, не видишь сходства?
Противоположности всегда объединяются!
Я говорю тебе: «Пиши!» И повторяю: «Не пиши!»
Крайности, крайности, крайности!..
Есть нечто одно и совсем другое!
Опьянение – и вовсе не хмель.
Каждая попытка все исправить – вечные попытки сделать иначе —
Это есть
То, что исчезает навсегда, пока мы движемся^[272].

Это состояние – «совокупность всего сущего» – можно было ы рассматривать как «объективный мир при отсутствии субъекта», хотя это слишком узкое представление: когда изначальный хаос начинает видоизменяться, в нем уже имеется нечто, эволюционирующее в субъект. Согласно так называемой объективной точке зрения, воспринимаемые предметы и явления существуют независимо от того, кто их воспринимает. До некоторой степени это верно. Вещи имеют природу, которая кажется независимой от личной воли, они следуют своим собственным законам бытия и развития вопреки нашим желаниям. Однако определить, что такое вещь, в отсутствие субъекта гораздо труднее, чем можно себе представить. Ценность объекта безусловно может меняться, если в системе взглядов происходит сдвиг. Однако может меняться и то, что собой представляет сам объект. Стол, к примеру, существует как стол, потому что границы его восприятия довольно узки. Нечто представляет собой этот предмет на изолированном уровне анализа, который определяется природой наблюдателя. В отсутствие наблюдателя можно было бы спросить, что же представляет собой то, что постигается? Правильный уровень анализа и уточнения должен быть субатомным, атомным или молекулярным (или всеми тремя сразу)? Следует ли считать стол неразличимым элементом земли, к которой он притягивается, солнечной системы, частью которой является наша планета, или целой галактики? Та же проблема возникает с точки зрения принадлежности ко времени. Стол когда-то был деревом, до этого – землей, еще раньше – скалой или даже звездой. Этот предмет имеет сложную и длительную историю развития. Во что он превратится потом? Возможно, он станет пеплом, затем землей, а в очень далеком будущем – частью Солнца (когда его плазма в конце концов снова окутает Землю). Стол – это то, чем он является, только в очень узком промежутке пространства и времени (который точно характеризует наше сознание). Так что же такое стол как объект независимый, то есть свободный от довольно тесных барьеров человеческой точки зрения? Что есть объект, если его представить на всех пространственно-временных уровнях анализа одновременно? Подразумевает ли существование вещи ее взаимодействие со всем, на что она влияет и под чьим гравитационным и электромагнитным влиянием она находится? Является ли эта «вещь» одновременно всем, чем она когда-то была, есть и будет? Где же тогда ее границы? Как ее можно выделить из массы других вещей? А без такого выделения, почему можно утверждать, что она существует? Вопрос: что такое объект при отсутствии системы взглядов? Ответ: это все мыслимое одновременно – то, что составляет союз всех различимых в настоящее время противоположностей (и что-то, что по этой причине нельзя легко отличить от ничего).

Я не говорю, что нет таких вещей, как «вещи» – это, конечно, полнейший абсурд. Также совершенно очевидно, что предметы и явления, которые мы воспринимаем, управляются правилами – известный нам космос упорядочен и рационально понятен. Я утверждаю, что объективные вещи на самом деле являются продуктом взаимодействия между ограниченным сознанием людей и неограниченным «фоном», из которого состоит мир в отсутствие субъекта. Эта позиция возникла благодаря мифологии, в частности благодаря мифам о происхождении.

Древнейшие предания о появлении всего сущего, описывают источник не объектов (в современном смысле слова), а субъектов и опыта этих субъектов, часть из которых можно рассматривать как объекты. Такие мифы, как правило, связывают бытие мира опыта с существованием изначального божества, изображают появление из него первых прародителей и подробно описывают их разделение божественным Сыном. Это превращение гермафродита – всеохватывающего, пожирающего и питающего себя змея хаоса – в землю/материю и небо/дух и последующее разложение этих «изначальных противоположных сил» на более определенные аспекты бытия. Ярким примером этой теории является индоевропейский миф об Индре и Вритре:

Центральный миф об Индре, который к тому же является важнейшим мифом «Ригведы», рассказывает о его победоносном сражении с Вритрой, гигантским драконом, который удерживал воды в «горной расщелине». Подкрепленный сомой, Индра распластывает змея своей ваджрой («молнией»), выкованной Тваштаром, раскалывает его череп и освобождает воды, которые низвергаются к морю «как мычащие коровы» (PB I 32).

Борьба бога со змееподобным или морским монстром является, как известно, весьма распространенным мифическим сюжетом. Можно вспомнить борьбу между Ра и Апопом, между шумерским богом Нинуртой и Асагом, Мардуком и Тиамат, между хеттским богом грозы и змеем Иллуянкой, между Зевсом и Тифоном, иранским героем Траэтаоной и трехглавым драконом Ажи-Дахака. В некоторых случаях (например, Мардук – Тиамат) победа бога является предусловием космогонии. В других случаях ставка – инаугурация новых времен или утверждение новой власти (ср.: Зевс – Тифон, Баал – Йамму). В общем и целом, именно умертвление змееподобного монстра, выступающего как символ «хаоса» и одновременно «автохтонности», создает новую космическую или институциональную «ситуацию». Характерная и общая для всех мифов черта – первоначальное поражение героя или страх поражения. Мардук и Ра колеблются вступать в бой; поначалу змею Иллуянке удается ранить бога; Тифону удается отрезать и унести тестикулы Зевса. Согласно «Шатапатха-брахмане» (I 6.3–17), Индра, увидев Вритру, убегает как можно дальше, и «Маркандея-пурана» представляет его «больным от страха» и желающим мира^[273].

Нет нужды останавливаться на «натуристских» интерпретациях этого мифа. В победе над Вритрой видели то грозу, разрешающуюся дождем, то спуск горных вод (Ольденберг), то победу солнца над холодом, «пленившим» и заморозившим воды (Хиллебрандт). Конечно, «натуристские» элементы здесь есть, поскольку миф поливалентен; в частности, победа Индры равносильна триумфу жизни над бесплодием и смертью как последствиями «остановки» вод Вритрой. Однако структура мифа космогонична. В «Ригведе» (I 33.4) говорится, что своей победой бог сотворил солнце, небо и рассвет. Согласно другому гимну (X 113. 4–6) Индра самим своим рождением разделил Небо и Землю, установил небесный свод и, метнув ваджру, поразил Вритру, который удерживал воды во тьме. Небо и Земля – родители богов (I 185.6), Индра – самый младший из них (III 38.1) и последний, поскольку он кладет конец священному браку Неба и Земли. «Своей силой он разводит эти два мира, Небо и Землю, и позволяет Солнцу воссиять» (VIII 3.6). После этого творческого подвига Индра утверждает Варуну в качестве космократа и хранителя рита (которое оставалось спрятанным в подземном мире – I 62.1).

… существуют иные типы индийской космогонии, которые выводят сотворение мира из первичной материи. Миф, который мы прокомментировали, не таков, поскольку здесь некоторый тип «мира» уже существовал. Фактически Небо и Земля были уже сформированы и породили богов. Индра всего лишь развел космических родителей и, поразив Вритру, положил конец бездвижности, «виртуальности», символизируемой образом существования дракона. В некоторых традициях «формовщик» богов Тваштар, чья роль скудно освещена в «Ригведе», построил себе дом и создал Вритру, целиком накрывшего собой дом. Внутри этого жилища, окруженного Вритрой, существовали Небо, Земля и Воды. Индра расколол эту первичную монаду, взорвав «сопротивление» и инерцию Вритры. Другими словами, мир и жизнь не могли родиться иначе как через умерщвление аморфного первичного Существа. Миф этот существует в бесчисленных вариантах и довольно распространен…^[274]

Рис. 29. Уроборос – докосмогонический дракон хаоса

Изначальный териоморфный бог-змей представляет собой бесконечный потенциал; это то, что таит в себе бытие до появления способности к исследованию. Чаще всего он изображается как пожирающий себя дракон, потому что этот образ (см. рисунок 29^[275]) как нельзя лучше символизирует союз несоизмеримых противоположностей. Уроборос одновременно представляет два полярных первичных элемента. Как змея уроборос – это нечто земное, материя; как птица (крылатое животное) – нечто небесное, дух. Он символизирует союз известного (связанного с духом) и неизвестного (связанного с материей), исследованного и неисследованного; сопоставление мужского и женского начал (безопасность, тирания и порядок, с одной стороны и тьма, растворение, творчество и хаос – с другой). Кроме того, как змея уроборос обладает способностью сбрасывать кожу – «возрождаться». Таким образом, он также представляет возможность преобразования и означает познающего, который может превращать хаос в порядок, а порядок в хаос. Это символ всего, что еще не определено, до его разделения на понятия в результате активного исследования, и источник информации, которая составляет знакомый мир опыта и одновременно место рождения исследующего субъекта.

Уроборос – это нечто единое, как и все, что еще не исследовано, существующее везде и во все времена. Он полностью самодостаточен (питает, оплодотворяет и поглощает самого себя). Он соединяет начало и конец, бытие и становление в бесконечном круге существования и служит символом создания самой реальности. Это «совокупность всех вещей, которые еще не являются вещами» – изначальное начало и конечная точка возвращение каждого различимого объекта и независимого субъекта. Уроборос – прародитель известного, неизвестного и духа, который составляет нашу способность знать и не знать. Это вечная тайна, которая появляется, когда решение старых проблем вызывает новые сложности; это море хаоса, окружающее остров человеческого знания, и источник этого знания. Это новый опыт, порожденный временем, которое непрестанно работает над тем, чтобы предсказуемое опять превратилось в неизвестное. Уроборос служил человечеству как самый вездесущий и могущественный из изначальных богов:

Это древнеегипетский символ, о котором говорится: draco interfecit se ipsum, maritat se ipsum, impraegnat se ipsum – «он убивает, берет в супруги и оплодотворяет сам себя». Это мужчина и женщина, производящие и зачинающие, пожирающие и рождающие, активные и пассивные, сверху и снизу одновременно.

Древние вавилоняне считали уробороса Небесным Змеем; в более поздние времена его изображали мандеи, жившие на той же территории; Макробий относит его происхождение к финикийской цивилизации. Это архетип [греческое изречение] Всеединства, появляющегося как Левиафан и как Эон, как океан, а также как изначальное существо, которое говорит: «Я есть Альфа и Омега». Это Кнеф – первобытная змея, «древнейшее божество доисторического мира». Образ уробороса можно найти в Откровении Иоанна Богослова, а также в трудах гностиков и римских синкретистов; он изображен на песчаных картинах индейцев навахо и полотнах Джотто; он встречается в Египте, Африке, Мексике и Индии, как амулет у цыган и в алхимических текстах^[276].

Уроборос – это Тиамат, дракон, обитающий в глубинах, превращенный Мардуком в мир; Апофис, змей, пожирающий по ночам солнце; и Раав, Левиафан, убитый Яхве при создании Космоса:

Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его?

Вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его?

Будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко?

Сделает ли он договор с тобою, и возьмешь ли его навсегда себе в рабы?

Станешь ли забавляться им, как птичкою, и свяжешь ли его для девочек твоих?

Будут ли продавать его товарищи ловли, разделят ли его между Хананейскими купцами?

Можешь ли пронзить кожу его копьем и голову его рыбачьею острогою?

Клади на него руку твою, и помни о борьбе: вперед не будешь.

Надежда тщетна: не упадешь ли от одного взгляда его?

Нет столь отважного, который осмелился бы потревожить его; кто же может устоять перед Моим лицем?

Кто предварил Меня, чтобы Мне воздавать ему? под всем небом все Мое.

Не умолчу о членах его, о силе и красивой соразмерности их.

Кто может открыть верх одежды его, кто подойдет к двойным челюстям его?

Кто может отворить двери лица его? круг зубов его – ужас;

Крепкие щиты его – великолепие; они скреплены как бы твердою печатью;

Один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними;

Один с другим лежат плотно, сцепились и не раздвигаются.

От его чихания показывается свет; глаза у него как ресницы зари;

Из пасти его выходят пламенники, выскакивают огненные искры;

Из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла.

Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя.

На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас.

Мясистые части тела его сплочены между собою твердо, не дрогнут.

Сердце его твердо, как камень, и жестко, как нижний жернов.

Когда он поднимается, силачи в страхе, совсем теряются от ужаса.

Меч, коснувшийся его, не устоит, ни копье, ни дротик, ни латы.

Железо он считает за солому, медь – за гнилое дерево.

Дочь лука не обратит его в бегство; пращные камни обращаются для него в плеву.

Булава считается у него за соломину; свисту дротика он смеется.

Под ним острые камни, и он на острых камнях лежит в грязи.

Он кипятит пучину, как котел, и море претворяет в кипящую мазь;

Оставляет за собою светящуюся стезю; бездна кажется сединою.

Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным;

На все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости (Ив. 40:20–27, 41:1–26).

Уроборос – это чистый безусловный потенциал, до его проявления в исследовании ограниченного субъекта; это бесконечная драматическая непредсказуемость, которая все еще скрывается в наиболее тщательно изученных и знакомых объектах (вещах, других людях, нас самих) и может появиться совсем внезапно. Эта непредсказуемость не просто материальная вероятность или гипотетическая возможность, она имеет смысл. Область хаоса (место, где еще не определено, что делать) характеризуется наличием сильных эмоций, уныния, депрессии, страха, а также отсутствием корней, потерянностью и дезориентацией. Именно эмоциональный аспект хаоса наиболее ясен. Это «тьма, засуха, устранение правил и смерть»^[277]. Это ужас ночной тьмы, населенной воображаемыми демонами и в то же время исполненной сверхъестественного очарования; это огонь, который как по волшебству сводит нечто определенное к совершенно противоположному; это ужас и любопытство, порождаемые незнакомцем или чужестранцем.

Уроборос – изначальная утроба – содержит в зародыше все, что может быть в принципе исследовано, а также то, что составляет исследование. Великий Змей (матрица всего сущего) – это дух сознания, прежде чем оно проявит себя, и материя, до того как она отделится от духа. Этот величественный мифологический образ отзывается эхом в некоторых современных теориях развития субъекта, особенно в тех, которые называются конструктивистскими. Известный швейцарский психолог Жан Пиаже утверждал, что субъект выстраивает себя еще в младенчестве в процессе исследования^[278]. Он действует и наблюдает за собой, затем имитирует действия, формируя первичное представление о себе. Позже он создает более отвлеченную модель собственных действий. При этом предмет возникает из информации, накапливаемой в процессе исследовательской деятельности. Одновременно мир превращается в бытие:

Ты сокрушил голову левиафана, отдал его в пищу людям пустыни.

Ты иссек источник и поток, Ты иссушил сильные реки.

Твой день и Твоя ночь: Ты уготовал светила и солнце;

Ты установил все пределы земли, лето и зиму Ты учредил

(Пс. 74:14–17).

Действия имеют последствия. Последствия действий составляют мир – привычный мир, когда они предсказуемы, мир неожиданного – когда это не так.

Изначальное состояние абстрактно представлялось в виде круга (наиболее совершенной геометрической фигуры) или сферы без начала и конца, симметричной по всем осям. Платон описал в «Тимее» первичный источник как нечто круглое^[279]. На Востоке мир и его значения происходят из кругового взаимодействия и союза светлого, духовного мужского начала Ян и темного, материального женского Инь^[280]. Адепты средневековой алхимии верили, что различимые объекты опыта (и испытывавшие их субъекты) возникали из круглого хаоса – сферического вместилища изначального элемента^[281]. Бог ислама, иудаизма и христианства («Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний» (Ои. 22:13), ставит себя вне или за пределы мирских перемен и соединяет временные противоположности в великом круге своего бытия. Сравнение начала всего с кругом отзывается повествовательным эхом в мифах, описывающих небо как цель, которой посвящена или должна быть посвящена жизнь (по крайней мере, с точки зрения бессмертной души). Царство Божье, обещанное Христом, на самом деле является возрождением рая (хотя рай характеризуется примирением противоположных сил, а не регрессивным растворением в предсознательном единстве). Такое восстановление замыкает круг временного бытия.

Уроборическое начальное состояние – это «место», где все противоположное было (будет) объединено. Это великий пожирающий себя дракон, разделение которого на составные элементы является предпосылкой самого опыта. Это территория, свободная от проблем и, следовательно, чем-то похожая на рай. Но обрести уроборический рай можно лишь ценой самого бытия. Существование не возникнет до тех пор, пока не разрушится изначальное единство и не будет уничтожено первое божество. Появление вещей приносит с собой проблему противоположностей – проблему, которая должна быть решена оптимально, без устранения самого факта существования.

Рис. 30. Рождение родителей мира

Уроборос – единый родитель известного, Великого Отца (знакомой, исследованной территории) и неизвестного, Великой Матери (аномальной информации, непредсказуемого). Его можно также рассматривать как андрогинного прародителя героя, сына ночи и дня, посредника между известным и неизвестным. Его бытие составляет необходимое условие существования различенных вещей (следовательно, его можно назвать causa prima – первопричиной всего). Родители мира, Земля и Небо, появляются, когда уроборический дракон разделяется в первый раз. На рисунке 30 в схематической форме показано, как в мифах рождается мир. Из хаоса, составляющего цельную общность, появляется то, что было исследовано, и то, что еще предстоит изучить.

С мифологической точки зрения такое разделение равноценно возникновению Космоса и, следовательно, творению или бытию. Не хватает только появления исследователя и его соприкосновения с известным и неизвестным. С его «рождением» от союза культуры и природы на свет появляется сам мир. На рисунке 31 показано «возникновение опыта». Познающий – это одновременно дитя природы и культуры, творец культуры (вследствие его встречи с природой или неизвестным) и человек, для которого неизвестное является реальностью.

Рис. 31. Составные элементы мира в динамических отношениях

Едва ли можно переоценить то, как присвоение категорий «родителям мира» придает выразительность основным предположениям и деятельности человека (или, наоборот, как категоризация выводится из предположений и действий). «Мир» – это исследуемая территория, окутанная тайной, которая представляется как неопределенный, но зачастую пугающий хаос. Все, что «занимает» это пространство, непосредственно воспринимается (осмысливается без обобщений) как тождественное ему, то есть неизвестное и тревожащее. Поэтому чужеземец – обитатель «жилища шакалов» (Ис. 34:13) – изначально считается посланцем бесформенного хаоса. Элиаде пишет:

Страницы:

Читать бесплатно другие книги:

Суперстудент

Шеве Улаф

Умение эффективно учиться – это суперсила, которая не только помогает достигать высоких оценок, но и...

Этикет следствия

Келин Алексей

Еще недавно Виктор был рыцарем и наследником баронства, героем проигранной войны. Сейчас он – просто...

Нечистая сила. Том 2

Пикуль Валентин

«Нечистая сила» – один из лучших романов Валентина Пикуля, а также достоверное повествование о жизни...

Нечистая сила. Том 1

Пикуль Валентин

«Нечистая сила». Книга, которую сам Валентин Пикуль назвал «главной удачей в своей литературной биог...

Спасти Аквамарина

Руденко Алла

Король атлантов попал в щекотливую ситуацию. Потомки двух его приёмных сыновей готовы развязать войн...

Записки помощника прокурора. Части 38 и 39

Кириллов Альберт

Некоторые преступники считают, что резать людей - это весело...Иногда безалаберность может привести ...