Жена Тони Трижиани Адриана

Чичи шла по Девятой авеню мимо закопченных многоквартирных домов и подозрительных лавок, приказчики как раз выкатывали на улицу контейнеры с остатками затрапезной галантереи. Какой-то старик продавал ношеные шарфы и ремни, а двое ушлых братьев торговали вразнос швейными материалами, то есть лоскутами ткани и разрозненными катушками ниток. Это были образцы, стибренные у коммивояжеров из швейного квартала. Товар торопились сбыть по бросовой цене – окончательная распродажа, лебединая песня под аккомпанемент последнего вздоха Великой депрессии. Всему вот-вот предстояло измениться – по крайней мере, так казалось Чичи.

Девушка из Джерси уверенно пересекла широкий проспект и прошла мимо толпы рабочих, копошившихся вокруг открытого канализационного люка. Свист, которым они отреагировали на ее появление, затерялся в общей какофонии автомобильных клаксонов, трамвайного дребезжания и воя дальних сирен. Чичи ничего не слышала. Ее мысли витали далеко – она приехала по делу.

Чичи завернула за угол 52-й улицы, и сердце у нее упало. Похоже, каждая девушка из трех окрестных штатов, считавшая, что умеет петь, явилась сюда, чтобы побороться за место солистки при оркестре Пола Годфри. Как правило, Чичи обходила стороной состязания такого рода, но на сей раз все выглядело слишком уж соблазнительно: победительница получала гарантированный шестимесячный контракт на гастроли с оркестром. А Чичи было необходимо прорваться на сцену. Вряд ли в Си-Айл-Сити ей представится подобный шанс.

Мечтавшие профессионально выступать со знаменитыми оркестрами девушки терпеливо ждали, одетые в свои лучшие шляпки, перчатки и пальто. Очередь нескончаемой лентой змеилась вокруг целого квартала. Под мышкой кандидатки держали папки с нотами – точно такие, как папка Чичи. Она заняла место в хвосте и оглядела улицу. На аллее Джаза располагались сплошь кабаре и клубы, повсюду афиши певцов и музыкантов из ее любимых ансамблей. Чичи охватило возбуждение при мысли о том, что исполнители, которыми она так восхищается, ступают по этим самым улицам и играют в этих самых залах, проходя внутрь под красными навесами и козырьками с лиловой неоновой подсветкой.

В начале квартала Чичи заметила энергичную миниатюрную блондинку примерно своих лет. Общаясь с конкурсантками, эта девушка то исчезала в очереди, то выныривала из нее, собирая анкеты. Время от времени она останавливалась, выдергивала девушку из хвоста и посылала ее прямиком в клуб.

– Что происходит? – спросила Чичи у стоявшей впереди соседки по очереди. – Вы не в курсе?

– Кто заполнил анкету, проходит вперед. Вы свою заполнили?

Чичи выудила из папки бумаги.

– Ага, – ответила она.

– Значит, у вас котелок варит, – одобрительно заметила соседка. – А у меня, похоже, нет. Думала, на месте заполню.

К ним обернулась девушка в бархатной шляпке-клош.

– Ничего страшного, – сказала она, – можно заполнить, когда войдете.

– Да мы до самого обеда туда не попадем, – посетовала первая девушка.

Стоя в очереди, Чичи мысленно повторяла подготовленную для прослушивания песню, время от времени бросая взгляд на часы. Когда энергичная блондинка наконец добралась и до нее, было уже полдесятого.

– Анкета есть?

Чичи приветливо улыбнулась и вручила ей свою анкету, бланк которой нашла в приложении к последнему воскресному выпуску «Ньюарк Стар-Леджер».

Блондинка изучила заполненные страницы.

– Почерк красивый. По методу Палмера. Монастырская школа?

– Еще бы. Монастырь Святого Иосифа.

– Пойдемте со мной. Я мисс Боумэн. Можете звать меня Ли.

Ли Боумэн была очень молода, но заправляла здесь всем и потому казалась более опытной и искушенной, чем томившиеся в очереди кандидатки. Несмотря на ангельское личико, голубые глаза и подстриженные в форме каре золотистые волосы с модной завивкой «Марсель», одета она была по-деловому: темно-синий костюм, такого же цвета туфли-лодочки, элегантная мужская шляпа-федора с синей лентой.

– А вы тоже у монашек учились? – спросила Чичи.

Ей пришлось почти бежать, чтобы поспеть за быстро шагавшей Ли.

– Ага, но здесь в радиусе десяти кварталов я единственная, кто в этом признается. Это ведь Таймс-сквер. Здесь набожность не в чести. На вашем месте я бы не останавливалась, не задерживалась и не глядела бы – не то они сделают то же самое. Продолжайте двигаться, и с вами не случится ничего плохого.

– Я хочу победить в конкурсе.

– Угу. – Ли выразительно оглядела очередь, не замедляя шаг.

– Я умею петь, – продолжала Чичи.

– И каждая из этих двухсот красоток – тоже. Что вы еще умеете делать?

– Я сочиняю песни.

– Вот это уже лучше.

– И на пианино играю.

– Хорошо играете?

– Очень. С пяти лет.

– Еще лучше. А с оркестром сыграть сумеете? Аккомпанировать на репетициях при необходимости? Мистер Годфри не любит, когда в оркестре женщины, считает, что их место у микрофона, но он не прочь воспользоваться нашими способностями за кулисами при подготовке программы. Сможете играть наравне с ребятами?

– Мне кажется, смогу.

Ли наклонилась к ней. В ее голубых глазах сверкнула сталь.

– Скажи «да», сестренка.

– Да, – твердо сказала Чичи.

Ли распахнула служебную дверь, быстро миновала охранника и еще одну очередь из конкуренток, ожидавших прослушивания уже в коридоре. Не отставая от Ли, Чичи вскоре оказалась за кулисами. В глянцево-черном покрытии пола отражались желтые круги рабочего освещения. Девушки пробирались по закулисью, перепрыгивая через толстые кабели, пока не нашли укромное место, откуда можно было незаметно наблюдать за происходящим на сцене.

– Сделаем так, – прошептала Ли. – Я вас пропихну впереди очереди. Споете свою песню, что вы там подготовили, только, надеюсь, это не «Не найдется ли четвертака, брат?»[41], а то я готова сама заплатить следующей девушке двадцать пять центов, только бы она этого не пела. Я отмечу вашу анкету в стопке, и дирижер – видите сморчка с кислой физиономией, в коричневом галстуке? – просмотрит ее еще прежде, чем вы споете для Пола Годфри. Мистер Годфри – вон тот красавчик в шляпе.

– Поняла.

– Я знаю, что им позарез нужен пианист для репетиций. А мистеру Годфри также требуется новый материал, так что, если ваши песни годятся… вы следите за ходом моей мысли? – Ли прищурилась, вглядываясь в зал.

– И вы это сделаете для меня?

– Когда мне было шесть лет, монахини из монастыря Святого Иосифа спасли меня от железных легких[42]. Я страдала жуткой астмой, а они меня вылечили, так что я перед ними в долгу. – Ли пожала плечами: – Считайте, что я оплатила их благословение индульгенцией.

– Большое спасибо.

– Кроме того, сегодня я работаю здесь последний день, и мне бы хотелось получить свою зарплату. Вот я и стараюсь дать им ровно то, что им требуется.

– А откуда вы знаете, гожусь ли я на что-нибудь?

Ли посмотрела на Чичи.

– Это проще всего, – усмехнулась она. – Я просто прислушиваюсь к своей интуиции.

– Мисс Донателли?

– Я здесь! – отозвалась Чичи с галерки. Она прошла к оркестровой яме, где ее ожидали дирижер, мистер Годфри и секретарша последнего.

– Ноты у вас с собой? – спросила секретарша.

– Да, мэм. – Чичи вручила секретарше свои ноты, и та отнесла их пианисту, сидевшему за инструментом на сцене.

– Итак, что вы нам споете? – спросил дирижер, изучая Чичи с ног до головы так, как будто обмерял ее для корсета.

Мистер Годфри тоже быстро оглядел Чичи.

– Песню, которую я сочинила сама, – невозмутимо ответила девушка.

Лица дирижера и мистера Годфри приняли такое выражение, как будто им сообщили, что устрицы, которыми они лакомились в ресторане Говарда Джонсона на Западной 46-й, были несвежие.

– Если предпочитаете что-то стандартное, мне не трудно, – дипломатично добавила Чичи. – Но я написала много песен и подумала, вдруг вам будет интересно услышать одну из них.

– Окей, давайте.

– Или, может, лучше все-таки «Не найдется ли четвертака, брат?» – пошутила Чичи.

– Ну уж нет! – фыркнул дирижер и переглянулся с Годфри.

Тот улыбнулся.

Чичи поднялась на сцену и вынула из сумочки стеклянную банку, на три четверти наполненную разноцветным драже. Сумочку она положила на пианино.

– В быстром темпе, бодро, – негромко сказала она пианисту. На вид ему было лет семьдесят пять, и, похоже, он не чувствовал себя бодрым примерно с тех пор, как изобрели коттон-джин[43]. – Я начну счет… и раз, два, три, четыре… – Чичи ритмично притопывала ногой.

Пианист заиграл ее мелодию, но темп был не тот. Чичи обошла пианино, склонилась над плечом старичка и что-то прошептала ему на ухо, встряхивая банку с драже особым образом, – это звучало как маракасы, отбивавшие мягкую чечетку. Она еще раз подала знак пианисту. Казалось, плавный ритм обратил на себя внимание всех присутствовавших в зале, в том числе конкурсанток и тех, кто их судил.

– Эта песенка называется «Берег цветного драже», – сообщила Чичи, энергично тряся банкой и прогуливаясь взад-вперед по авансцене уверенной походкой опытной исполнительницы.

Пианист кивнул и подхватил ритм. Он пробренчал увертюру и наигрывал дальше, давая Чичи возможность перейти к вступлению. Она ему подмигнула. Теперь они понимали друг друга – а значит, были командой, что ощутимо облегчало ее задачу.

Чичи повернулась к зрителям:

– Если вы бывали на побережье в Джерси – да на любом побережье, от Мэна до Флориды, – или плыли на яхте вдоль известной яркой полосы по краю Мексиканского залива, а то и просто фланировали по пирсу на Хадсоне с видом на мусорную баржу, то вы поймете, о чем эта песня. Она о таком летнем дне, когда на пляже столько народу, что у продавца хот-догов заканчивается горчица, у девушек заканчивается кокосовое масло, а у местного силача заканчиваются пошлые шуточки, с которыми он подкатывает к вашей симпатичной сестренке. Словом, если вдруг пойдет дождь, никто не огорчится.

Она запела:

Чичи завершила исполнение, встряхивая банку все тише и тише, пока шелест не смолк. Пианист выпрямился на табурете и одобрительно кивнул.

Чичи поблагодарила его и спустилась в зал. Когда она проходила мимо дирижера, тот встал.

– Весьма мило, – сказал он. – День нам предстоит долгий, далеко не уходите.

– Это можно устроить.

– Оставьте свои контактные данные мисс Боумэн.

Чичи взглянула на Пола Годфри, изучавшего какую-то нотную партитуру.

– Благодарю вас, мистер Годфри.

Годфри кивнул, не поднимая глаз. Чичи вышла из зала через заднюю дверь.

– А я справлюсь с эдакой прытью? – негромко проговорил Годфри.

– Есть в этом что-то очаровательное, – признал дирижер.

– Возможно – если любишь маленьких гепардов.

Чичи вышла на улицу. К хвосту кандидаток уже успели присоединиться новые поющие инженю в ожидании прослушивания у Пола Годфри. Девушки были одна красивее другой, и Чичи с горечью подумала, что если они поют так же, как выглядят, то ее быстро предадут забвению. Стоя перед клубом и разглядывая входящих соперниц, Чичи ощущала, что ей демонстрируют, каковы ее шансы на эстрадный успех.

Собиравшая анкеты Ли Боумэн маячила где-то в середине квартала. Чичи сунула руку в сумочку и вытряхнула на ладонь несколько цветных драже. Сначала она подумала, что, наверное, не стоит съедать собственный ударный инструмент, а то вдруг ее позовут обратно и попросят спеть еще раз. Но острый голод пересилил и без того слабую надежду на победу в конкурсе, так что она стала класть в рот по одной конфетке.

На Таймс-сквер не было парков, а около клуба не поставили скамеек – во всяком случае, Чичи не удалось найти ни одной. Бросив взгляд на свои часы, она стала размышлять о словах дирижера. Он велел далеко не уходить, но куда же ей деваться? Она дошла до угла и оглядела Восьмую авеню направо и налево в поисках места, где можно будет подождать, пока мистер Годфри принимает решение. Внезапно у служебного входа «Музикале» раздался многоголосый визг.

Конкурсантки покинули свои места в очереди и сгрудились вокруг кого-то у самой двери. Чичи пошла на визг. Она уже приблизилась к толпе и пыталась разглядеть, отчего шум, когда увидела, что их так привлекло – точнее, кто. Чичи узнала форму головы, линию носа, рисунок подбородка. Она поняла, что когда подберется поближе, узнает и руки.

Саверио Армандонада был окружен поклонницами, которые тискали и гладили его, будто новорожденного котенка. Продираясь сквозь ватагу девушек, он поднял руки в попытке защитить лицо. Неожиданно для себя Чичи тоже влилась в людской поток, расталкивая соседок, чтобы подобраться поближе к Саверио – не только потому, что она его знала, но и потому, что было таким облегчением встретить здесь знакомое лицо.

– То-ни! То-ни! – нараспев выкрикивали девушки.

– Возвращаемся в очередь, барышни! – строго произнесла где-то у нее за спиной Ли.

– Я знаю этого парня, мы с ним давние друзья, – объяснила Чичи.

– Пойдемте со мной. – Толкнув служебную дверь, Ли протащила Чичи обратно в клуб в обход поклонниц Тони.

Саверио нырнул в темный зал. Охранник захлопнул за ним служебную дверь, удерживая девушек снаружи, и проговорил с ухмылкой:

– А вы популярны!

Саверио пригладил волосы.

– Я бы не прочь быть немного менее популярным.

– Все так говорят, а потом жалеют, – парировал охранник.

Чичи вышла на свет.

– Саверио?

Тот прищурился, вглядываясь.

– Чич, это ты? Сколько лет, сколько зим! – Он ее по-дружески обнял.

– Когда это ты стал Тони? – вопросила она.

– Когда ушел от Роккаразо. Как по-твоему, идет мне такое имя?

– Ничего, неплохо.

– Ты серьезно?

– «Тони» вполне годится, – одобрительно сказала Чичи. – Звучит по-итальянски.

– Ага. А как насчет «Арма»? Они укоротили мою фамилию.

– Да уж, покоцали от души. Это чтобы имя умещалось на афише?

– Или на спичечном коробке, – пошутил Тони. – А что ты тут делаешь?

– Я ходила утром на прослушивание в ваш ансамбль. Собиралась петь «Грозовую погоду»[44], да вместо этого бросилась прямо в сердце урагана и исполнила «Берег цветного драже».

– Значит, ты дописала ту песню. А почему не «Скалку моей мамаши»?

– Я решила, что ее никогда не будут исполнять на публике без тебя. А что здесь делаешь ты?

– Я теперь пою в этом ансамбле.

Чичи улыбнулась:

– Вот так совпадение!

– А как твоя семья? – спросил Тони. – Как мать, как отец?

Улыбка сошла с лица Чичи.

– С моей матерью все в порядке, а отец умер. Это случилось внезапно.

– Мои соболезнования. Я не знал. Потрясающий он был человек.

Из клуба вышла секретарша. При виде Тони ее лицо смягчилось. Ей было около тридцати, и взгляд, который она на него бросила, искрился страстью.

– Мистер Арма? Мистер Годфри вас ожидает.

– Иду, Мэри Роуз. – Тони обернулся к Чичи: – Мне надо идти. Не исчезай, ладно? – Он чмокнул ее в щеку и ушел.

– Так вы действительно знакомы с Тони Армой, – заметила Ли, подходя к Чичи.

– Я бы не стала говорить, что знакома с кем-то, если бы это было не так.

– О, вы еще так честны и невинны, – вздохнула Ли. – Это пройдет.

– Думаю, у меня получится оставаться честной, – усмехнулась Чичи.

– Так, эти прослушивания растянутся допоздна, – деловито заявила Ли, вручая Чичи карточку. – Я вам заказала номер в гостинице «Лонгэйкр».

– Спасибо, Ли, но гостиница мне не по карману.

– Это ведь не за ваш счет. Номера забронировал мистер Годфри. Он вам велел подождать – значит, вам положена комната.

– Даже и не знаю… – засомневалась Чичи.

– Здесь все честно, никакого надувательства. Вы ведь попали в короткий список. Покажете эту карточку на стойке гостиницы. Если мистер Годфри пожелает вас снова увидеть, я позвоню и вы сможете немедленно к нему явиться. Но сейчас поезжайте туда, обустройтесь и отдохните.

– Что ж, это можно, – согласилась Чичи. – Спасибо. Но как же вы?

Ли похлопала себя по заду:

– Сесть ему доведется не раньше чем после ужина.

Чичи спрятала карточку в сумку и подумала об отце. Тот часто рассуждал об ангелах, благословениях и мистических связях. Возможно, зная, насколько его дочь нуждалась в подобной подмоге, он прислал к ней Ли Боумэн. А Тони Арма? Она думала, что пройдут годы, прежде чем снова с ним увидится. Что ж, быть может, успех зависел лишь от удачи и правильно выбранного момента – например, от того, чтобы оказаться в том месте, где проводится конкурс, и тому подобное. Чичи начинала видеть проблески возможностей, которые открывались перед ней в музыкальном бизнесе. К тому же у нее было кое-что, что Мариано Донателли всегда призывал ее развивать, – связи.

Чичи выглянула из единственного окна в номере 317 гостиницы для дам «Лонгэйкр». Всего в каком-то футе от окна высилась кирпичная стена соседнего здания с огромным вентиляционным отверстием – так близко, что можно было дотянуться до него рукой. Чичи вглядывалась в тоннель между стенами, пока не сумела различить вдали квадратик серого неба.

Войдя в комнату, девушка сбросила туфли, расправила жакет на плечиках и повесила на прибитый к двери крючок. Шляпу она положила на прикроватную тумбочку. Убранство одноместного номера состояло из двуспальной кровати, стула и стола. Она села на прямой жесткий стул и положила ноги на кровать.

Ни картин на стенах, ни даже зеркала, но эта по-спартански скромная комната отлично подходила Чичи – она представлялась ей чем-то вроде изолятора перед выходом в ослепительно прекрасное будущее. Услышав стук в дверь, она посмотрела на часы, подошла к двери и посмотрела в глазок.

– Кавателли? – неприветливо спросила за дверью немолодая женщина в домашнем халате и розовых бигуди. – Вас к телефону.

Чичи схватила ключ от номера и выбежала наружу. Женщина молча указала на телефон-автомат на стене в конце коридора. Снятая с рычага трубка раскачивалась на проводе.

– Долго не болтайте, я жду звонка, – буркнула женщина и захлопнула за собой дверь в собственный номер.

Чичи пустилась бежать по коридору, уверенная, что выиграла конкурс. На звонок она ответила, с трудом переводя дыхание.

– Чичи, это Тони, – донеслось из трубки.

Ей пришлось задуматься на секунду, прежде чем она вспомнила, какой это Тони.

– А, Саверио. Привет, – ответила она наконец.

– Да ты как будто разочарована?

– Вовсе нет, просто я ждала вестей от Ли.

– Оттуда пока ничего. Полу с командой осталось прослушать еще несколько девушек.

– Еще бы. Такое впечатление, что каждый район Нью-Йорка перевернули вверх тормашками, вытряхнули оттуда всех девушек лет двадцати и отправили на это прослушивание. У меня ничего не выйдет. Или все-таки?..

– Все не так уж безнадежно.

– Ты не девушка, тебе не понять.

– Давай сходим куда-нибудь? – предложил Тони. – Хоть отвлечешься немного.

Чичи окинула взглядом длинный коридор, представила, как сидит всю ночь в своем номере, и сердце ее упало.

– Давай, было бы здорово.

– Тогда я заеду за тобой через час.

Чичи тщательно расчесала волосы, глядя на свое отражение в окне. Слегка подкрасив губы, она расправила блузку под жакетом и проверила, ровно ли лежат швы на чулках. Затем посмотрела на часы и не без удивления поняла, что сердце отчего-то бешено колотится. Тогда она стала дышать медленно и глубоко, как делала всегда, если нужно было совладать с волнением.

Девушка спустилась с третьего этажа в вестибюль. Пристроив на колени свою дорогую шляпу-хомбург, Саверио сидел, расстегнув пальто, на одном из двух кресел с резной деревянной спинкой, развернутых к стойке регистрации, положив руки на подлокотники и с любопытством наблюдая за входящими и выходящими постоялицами гостиницы.

– Тони! – позвала Чичи. – Ох, к этому еще надо привыкнуть. А можно мне пока называть тебя Саверио?

– Давай ты всегда будешь называть меня Саверио?

На улице Чичи взяла Тони под руку. В чистом морозном воздухе табачный дым прохожих смешивался с дымом от затопленных печей и с духами нарядных дам. Когда они подошли к манхэттенскому «Даунбит-Клабу» на Западной 52-й улице, с хилого каштана у входа слетели три желтых листа. На тротуаре стояла грифельная доска, а на ней мелом было написано, что проданы все билеты на концерт трубача Сая Оливера[45], который всю неделю выступает в Нью-Йорке исключительно в этом клубе.

Чичи наклонилась поближе к остекленной доске объявлений у спускавшейся к двери клуба лестницы и прочла прикрепленную там кнопками рецензию из «Нью-Йорк геральд трибьюн»:

Сай Оливер – негласный наследник великого Джимми Лансфорда. Его известные во всей стране и за границей аранжировки и исполнение джазовых мелодий с оркестрами примечательны сочетанием отсылок к прошлому с современным новаторским стилем, благодаря чему ни одно его выступление не обходится без аншлага.

Тони провел ее к столику у самой сцены.

– Так близко? – восхитилась Чичи.

– Сможешь разглядеть до мельчайших подробностей, как мистер Оливер дует в свою трубу. – Тони повернулся к официанту и заказал напитки.

– А где ты живешь? – спросила Чичи.

– На гастролях.

– То есть у тебя нет квартиры?

– Нет нужды.

– А куда ты деваешься, если выдалась, скажем, неделя отпуска?

Тони улыбнулся.

– Где-нибудь находится местечко.

Для таких, как Тони Арма, гастролирующих с известными эстрадными оркестрами, всегда отыщется очередная Глэдис Овербай. Зачем ему постоянный адрес, когда в его распоряжении то одна, то другая временная квартира. Чичи поняла, что он имеет в виду.

– А, ясно. – Она обернулась, заметила в глубине клуба Ли Боумэн и помахала ей.

Ли пробралась между столиками и подошла к ним.

– Ну что, какой вердикт? – спросил Тони.

– Не уверена, что хочу знать, – добавила Чичи. – Но вы все-таки скажите.

– Только не отчаивайтесь, – начала Ли.

– Ну все, это вступление к отказу, – сказала Чичи, глядя на Тони.

– Возможно. Если вы считаете, что оркестр Пола Годфри – единственный на свете ансамбль, – продолжала Ли.

– Меня не взяли. – Чичи закрыла лицо руками.

– Не взяли, – подтвердила Ли. – Выбрали симпатичную золотоволосую девушку из Иллинойса.

– Вот так всегда. Победительницы неизменно оказываются блондиночками из Иллинойса, – грустно усмехнулась Чичи. – Совсем как кукуруза.

– Смешно! – прыснула Ли. – Приберегите это для своего номера.

– Какого номера? Меня же не взяли.

– Слушайте свой концерт, а потом встретимся в кафе-автомате на углу 43-й и 9-й, – деловито велела Ли. – Возьмем чего-нибудь пожевать, и я вам расскажу, какое у меня для вас предложение. А сейчас мне надо познакомить мисс Иллинойс с графиком гастролей.

Ли ушла, а Чичи решила:

– Мне надо перекрасить волосы.

– Да тебе не пойдет, – возразил Тони.

– Ты-то откуда знаешь?

– Я один из немногих на свете мужчин, которые различают цвета, и вижу разницу между хорошей палитрой и плохой. Блондинкой ты бы смотрелась ужасно.

– Продолжай, я слушаю. – Чичи откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. – И постарайся говорить поубедительнее, а то я думаю о Хелен Форрест, Мари Хиллман Смит, Дине Шор, Марте Тилтон и Ните Лефтвич. Да, есть еще эта новая девушка из Кентукки, Розмари Клуни. И знаешь, в моем списке одни золотоволосые красотки.

– С твоими черными волосами и карими глазами ты так же очаровательна, как голубоглазая блондинка или зеленоглазая рыжая.

– Угу, да только нанимают сплошь блондинок и рыжих, а я брюнетка.

– Я говорю не о работе, а об эстетике, – отмахнулся Саверио.

Чичи отпила своего «Манхэттена».

– Ты, я вижу, много времени проводишь за изучением женщин, – заметила она.

– А еще я подбираю носки для тех ребят в оркестре, которые сами с этим не справляются.

– То есть когда ты разглядываешь женщин и сравниваешь их между собой, как образцы краски, то это просто работа?

– А твоя работа – упрекать меня в этом?

– В том, как ты ведешь себя с женщинами?

– Ну не о носках же речь.