Драконья гавань Хобб Робин
— Так, может, и в те времена девушки проявляли себя через детей? — заметил он с некоторым торжеством в голосе.
— Может быть, — уступила Тимара. — До какой-то степени. Но это было еще до того, как они основали города на деревьях, начали раскапывать Трехог — вообще до всего. Тогда следовало просто выжить, научиться добывать пригодную для питья воду, строить дома, в которых было бы сухо, делать лодки, которые не разъест река…
— Теперь все это кажется вполне очевидным.
Татс теребил в руках ветку поменьше, раскачивая ее туда-сюда.
— Так всегда бывает после того, как кто-нибудь найдет решение.
Юноша улыбнулся ей. Ветку он отломал, затем ободрал с нее листья и зацепил ею другую лиану. Медленно и осторожно он тянул лиану к себе, пока не смог схватить руками. Тимара поджала губы, а затем улыбнулась в ответ, признавая находчивость Татса. Она раскрыла мешок и принялась укладывать в него обобранные с лианы плоды.
— И тем не менее. В те времена женщинам приходилось делать много разной работы. Находить новые способы что-то делать.
— А мужчинам разве нет? — невинно поинтересовался Татс.
Тимара заметила плод, поклеванный птицей. Сорвала его, швырнула в Татса, а затем продолжила собирать остальные.
— Разумеется, приходилось. Но сути дела это не меняет.
— И в чем же она состоит? — уточнил Татс, набивая плодами свой мешок.
Так к чему же она клонит?
— Некогда женщины торговцев проявили себя наравне с мужчинами. Тем, что выжили.
Руки Тимары замедлили движения. Она поглядела сквозь листву вдаль, за реку. Другой берег маячил туманной полосой. Тимара до сих пор как-то не осознавала, насколько широко разлилась река. Она попыталась призвать к порядку нестройные мысли. Татс задает ей те же самые вопросы, что и она сама. Она должна дать ответы не только ему, но и себе тоже.
— Когда я родилась, — начала Тимара, избегая его взгляда, — меня признали недостойной жизни. Папа спас меня от смерти, но это что-то говорит только о нем самом. Меня это никак не затрагивает. Все то время, пока я росла, меня окружали люди, уверенные, что я не заслуживаю жизни.
Включая ее мать. Но Тимара не стала этого упоминать. Это прозвучало бы так, будто она упивается жалостью к себе. И, к тому же, не имело никакого отношения к тому, что она пыталась объяснить. Ведь не имело же?
— Я работала вместе с отцом. Я собирала точно так же, как он. Я делала всю работу, какую мне поручали. Но этого все равно не хватало, чтобы доказать, что я заслуживаю жизни. Ровно этого от меня и ждали. Как и от любой девочки из Дождевых чащоб, — уточнила Тимара, все же взглянув на Татса. — Подтверждения, что я могу быть самой обычной, не считая внешности, им было недостаточно.
Руки Татса, коричневые от загара, сновали, словно самостоятельные мелкие зверьки, отрывая фрукты и складывая в мешок. Ей всегда нравились его руки.
— А почему этого было мало тебе самой? — спросил Татс.
В том-то и загвоздка. Она не знала сама.
— Просто мало и все, — проговорила Тимара угрюмо. — Я хотела, чтобы они признали, что я не хуже любого из них и даже лучше некоторых.
— И что бы случилось тогда?
Девушка немного помолчала, размышляя. Она прервала работу, чтобы съесть один из плодов. Отец говорил, как они называются, но она не запомнила. Эти фрукты редко встречались в окрестностях Трехога. Они были сочными и сладкими. На рынке за них дали бы неплохую цену. Тимара добралась до волосатой косточки и, прежде чем выбросить, соскребла с нее зубами остатки мякоти.
— Вероятно, они возненавидели бы меня еще сильнее, чем прежде, — признала она, кивнула самой себе и улыбнулась, прибавив: — Но, по крайней мере, тогда у них был бы достойный повод.
Мешок Татса был полон. Он крепко стянул веревку. Тимара прежде не видела этого рюкзака — должно быть, корабельный. Татс сорвал еще один плод и надкусил.
— Значит, для тебя дело было не в том, чтобы проявить себя и так получить возможность нарушать их правила? Выйти замуж, родить детей?
Тимара как следует это обдумала.
— Нет. На самом деле, нет. Мне было бы достаточно, если бы они признали, что я заслуживаю жизни. — Она отвернулась и добавила: — Не думаю, что меня действительно влечет идея «выйти замуж, родить детей». Правила есть правила.
— Не для Грефта, — возразил Татс, покачав головой.
Он доел фрукт. Сунул косточку в рот, пососал немного и выплюнул.
— Ох уж этот Грефт с его новыми правилами, — пробурчала Тимара себе под нос.
— Тебе никогда не хотелось жить без правил, которые тебе навязали? Просто делать то, что тебе хочется?
— Я воспринимаю правила иначе, чем он, — медленно проговорила она.
— Как это?
— Ну, он мужчина. А женщины вроде меня… мы не только рожаем детей, которые не способны или не должны выжить, но и сами часто гибнем. Отец говорил, правила, запрещающие иметь супругов и детей, защищают меня не в меньшей степени, чем кого бы то ни было еще, — объяснила Тимара и дернула плечом. — Грефт меняет правила, ничем не рискуя, так? Это не ему рожать здесь без помощи повитухи. Не ему заниматься ребенком, который не сможет выжить. Сомневаюсь, задумывался ли он хоть раз, что будет делать с младенцем, если тот выживет, а Джерд скончается при родах.
— Как ты можешь думать о таких вещах? — пришел в ужас Татс.
— А как ты можешь о них не думать? — парировала она.
Тимара выпустила лиану и закинула на плечо мешок. Уставилась сквозь листву на далекий берег.
— Грефту-то хорошо разглагольствовать о новых правилах, — помолчав, уже спокойнее продолжила она. — Меня просто бесит, когда он заявляет, что мне «вскоре придется делать выбор», как будто мой выбор состоит только в том, которого из мужчин предпочесть. Может, ему все и кажется простым. Здесь нет властей, чтобы что-то ему запретить, так что он это делает. И не задумывается о причинах, из-за которых появились правила. Для него это просто преграда, мешающая делать то, что хочется.
Тимара обернулась к Татсу.
— Ты понимаешь, что, с моей точки зрения, он просто пытается навязать мне другие правила? Его правило гласит, что я должна выбрать мужчину. «Ради всех хранителей», чтобы парни не передрались из-за меня. Чем это лучше старых правил?
Когда Татс ничего не ответил, она снова перевела взгляд на реку.
— Знаешь, я только что кое-что поняла. Джерд с Грефтом думают, что, нарушая правила, доказывают собственную состоятельность. Для меня же нарушение правила не значит ничего, кроме того, что правило нарушено. Сомневаюсь, что Джерд стала храбрее, сильнее или выносливее от того, что так поступила. На самом деле, сейчас, пока в ней растет ребенок, она еще уязвимее. Больше зависит от других, независимо от того, насколько это усложнит всем жизнь. Так вот. Что же это доказывает нам о Джерд? Или о парнях, которые с ней спали?
Развивая мысль, Тимара забыла, с кем разговаривает. Потрясение, отразившееся на лице Татса, заставило ее умолкнуть. Она хотела извиниться, сказать, что не имела ничего такого в виду. Но на язык не подвернулось подходящей лжи.
— Мой мешок набит доверху, — спустя несколько мгновений тишины негромко проговорила Тимара. — Давай отнесем все на баркас.
Татс коротко кивнул, соглашаясь, но на нее не взглянул. Она его пристыдила? Или разозлила? Внезапно на Тимару навалилась усталость. Ей уже не хотелось понимать Татса или в чем-то его убеждать. Слишком хлопотно. Намного проще быть одной. Она поднялась и первой двинулась обратно.
Всего в трех деревьях от того места, где они высадились из лодки, Тимара увидела, что им навстречу поднимается Нортель. Девушка остановилась и отступила назад, пропуская его. Молодой человек быстро поднялся и, оказавшись на одной с ней ветке, замер, тяжело дыша и переводя взгляд с Тимары на Татса и обратно.
— Где вы были? — требовательно спросил он.
Тимара вскипела от этого неожиданного вопроса.
— Собирали фрукты, — ответил Татс, не дав ей раскрыть рта.
— Ты что, считаешь это честным? — спросил его Нортель. — Ты же слышал, что сказал Грефт. И мы все согласились. Пусть она выберет, а мы примем ее решение.
— Я не… — начал Татс, но Тимара резко вскинула руку, оборвав его.
Она окинула взглядом обоих юношей.
— Что сказал Грефт, — повторила она, тоном явно потребовав пояснений.
Взгляд Нортеля остановился на Тимаре.
— Он сказал, что мы все должны играть честно и не пытаться воспользоваться сложившейся у тебя ситуацией. — Он снова посмотрел на Татса и продолжил: — Но ты именно этим и занимаешься, так? Играешь на том, что вы давние друзья, а она скорбит по Рапскалю. Ты пользуешься любым предлогом, чтобы постоянно торчать рядом с ней. Не даешь никому другому даже возможности с ней заговорить.
— Я пошел с Тимарой собирать фрукты. Мы потеряли кучу охотничьего снаряжения. Нам стоит запасти как можно больше еды, пока это возможно, — ровным тоном сообщил Татс.
Слова его казались разумными, в отличие от недобрых искорок в глазах. Он бросает вызов противнику, вдруг поняла Тимара. Нортель выпятил грудь колесом, и в зеленых глазах вспыхнул бледный лиловый огонек. Внезапно он напомнил ей своего дракона, и она определила, что именно сейчас наблюдает: самец бросает вызов другим самцам, споря за ее внимание. Ее пробрал странный трепет. Сердце запнулось и понеслось вскачь. Щеки девушки залил румянец.
— Хватит! — прорычала она, не только им, но и себе.
Ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что Татс принял вызов Нортеля.
— Меня не заботит, что за чушь болтает Грефт. Он не вправе указывать, кому и когда со мной общаться. И не может требовать, чтобы я принимала «решение», которое существует только в его воображении. Я не намерена никого выбирать. Ни сейчас, ни, вероятно, в будущем.
— Это ведь ты ей что-то наговорил? — облизнув узкие губы, обвиняющим тоном бросил Татсу Нортель. — Чтобы настроить ее против самой идеи?
— Ничего подобного!
— Нортель! Говори со мной, а не с ним!
Нортель переводил взгляд с Татса на Тимару.
— Именно этого я бы и хотел. Уходи, Татс. Тимара хочет говорить со мной.
— Заставь меня.
— Прекратите!
Тимаре совершенно не понравилось, что ее голос взлетел до визга и сорвался. Она звучит, как напуганная истеричка, когда на самом деле вне себя от злости.
— Я не хочу этого, — заявила она, стараясь говорить спокойно и рассудительно. — Все это ни в чем меня не убедит.
С тем же успехом она могла промолчать. Нортель расправил плечи и слегка отклонился вбок, чтобы уставиться из-за ее спины на Татса.
— Могу и заставить, если ты сам этого хочешь, — предложил он.
— Давай проверим.
Они оба внезапно ей опротивели.
— Деритесь, если хотите, — заявила Тимара, — но этим вы ничего не докажете ни мне, ни другим. И ничего не измените.
Она потуже затянула вещмешок, прикинула расстояние до ближайшей нижней ветки и прыгнула. Не такой уж дальний прыжок, да и когти были наготове. Должно быть, это мешок выбил ее из равновесия. Как бы там ни было, Тимара приземлилась мимо середины ветки, поскользнулась и с возмущенным криком сорвалась вниз.
Она пролетела, должно быть, всего лишь дюжину футов, прежде чем раскинутые руки ухватились за новую ветку. Отточенным за годы повторений движением Тимара вонзила в нее когти, перевернулась и забросила на нее тело. И все равно скорчилась и заскрипела зубами от боли. Когда она упала, мышцы спины свело от испуга. И теперь рана горела так, словно ее заново разодрали. Хоть все это время болячка и напоминала о себе, но, по крайней мере, ныла терпимо и, может, даже начала заживать. А теперь казалось, будто с нее не только сорвали корку, но еще и воткнули что-то острое. Тимара осторожно потянулась за спину рукой, но поняла, что боль не позволит ей завершить это движение. Она не сможет даже проверить, не идет ли кровь.
У нее над головой парни сперва окликали ее по имени, а затем принялись обвинять друг друга в ее падении. Пусть их дерутся. Ее это ничуть не волнует. Глупо, глупо, глупо. Но еще глупее то, что глаза ей обожгли слезы.
Они услышали горн задолго до того, как что-то увидели. Три коротких сигнала означали, что Карсон возвращается, причем кого-то нашел. Лефтрин смотрел, как хранители собираются на палубе, вглядываются вдаль и негромко переговариваются друг с другом. Рапскаль и Хеби? Медная драконица? Джесс? Седрик?
Лично он сомневался, что это Джесс. Он еще до волны сделал все, что мог, чтобы охотник не выжил. Но что, если тот все-таки уцелел? Много ли он расскажет и кому? Когда вдали показалась медная драконица, бредущая рядом с парой лодок, хранители завопили от радости и облегчения. Капитан сощурился, удивившись тому, что лодок две. Некоторое время он всматривался в человека, который греб во второй.
— Это Седрик! — взревел он наконец. — Он нашел Седрика! Элис! Элис! Карсон нашел Седрика! Он цел и, похоже, даже невредим.
По палубе застучали торопливые шаги, и вот уже Элис остановилась рядом с ним на крыше палубной надстройки.
— Где? Где он? — задыхаясь, выпалила она.
— Вон там, — указал он. — Гребет во второй лодке.
— Седрик гребет? — с сомнением переспросила она, но мигом позже согласилась: — Да, это он. Это его рубашка. Не могу поверить! Он жив!
— Жив, — подтвердил Лефтрин.
Ненавязчиво он взял Элис за руку. Ему не хотелось спрашивать вслух, но он должен был знать. Изменит ли возвращение Седрика их отношения?
Она стиснула его руку. А затем выпустила. Лефтрин пал духом.
Элис наблюдала за приближением двух лодок, силясь разобраться в собственных чувствах. Она радовалась тому, что ее друг выжил. Страшилась, что вернулся соглядатай Геста. Сердилась на Седрика за то, что он утаил от нее подарок мужа, и удивлялась тому, что он вообще взялся работать веслами.
Драконы затрубили, приветствуя Медную, и Релпда радостно им ответила. В подобных случаях Элис не разбирала в их кличах слов. Она подозревала, что понимает драконов лишь тогда, когда те сами хотят, чтобы люди слышали и понимали их. Она не стала бы утверждать наверняка, но предполагала, что некоторые разговоры драконы ведут только между собой. Она подумала, что эту мысль стоит записать, и тут же ощутила укол совести. Она уже несколько дней не пополняла журнал, не заносила туда новые наблюдения. Элис решила, что ее слишком заботило выживание и поиски себя. О том, как она упала в реку и как ее спас дракон, она напишет. А вот насчет прошлой ночи? Эти воспоминания будут принадлежать ей и только ей, навеки.
Они с Лефтрином не обсуждали произошедшего. Утром, встретившись за столом на камбузе, и позже, когда она прогуливалась с ним по палубе, они соблюдали приличия. Элис старалась не краснеть и не заглядывать многозначительно в глаза капитану. Их молчание было красноречивее слов. Ей вовсе не хотелось, чтобы хранители начали сплетничать и строить догадки на их счет, и она подозревала, что Лефтрин тоже предпочел бы сохранить все в тайне от команды. Теперь же Элис гадала, выпадет ли ей еще когда-нибудь возможность остаться с ним наедине и обсудить, что это для нее значило.
Седрик нашелся — и как будто все ее удачнинское прошлое вернулось, чтобы снова окутать ее. Как только он ступит на палубу, она перестанет быть просто Элис. Она станет Элис Финбок, женой Геста Финбока, который однажды сделается торговцем Финбоком и будет распоряжаться голосом Финбоков в Совете торговцев Удачного. Согласно брачному контракту, она обязана не только хранить ему верность, но и, по возможности, подарить наследника и, более того, ради Геста, его и своей семьи, соблюдать приличия, необходимые для сохранения репутации.
Элис не хотела, чтобы Седрик вернулся. Она не желала ему смерти, но если бы в ее силах было отправить друга обратно в Удачный, Элис сделала бы это, не задумываясь.
- Двадцать шестой день месяца Молитв, шестой год Вольного союза торговцев
- От Эрека, смотрителя голубятни в Удачном, — Детози, смотрительнице голубятни в Трехоге
Послание от Эрека, смотрителя голубятни в Удачном, Детози, смотрительнице голубятни в Трехоге. В запечатанном футляре дорожные бумаги для подмастерья Рейала, возвращающегося домой к семье для соблюдения надлежащего траура, за счет смотрителей голубятен. Попутно его попечению вверен груз из двадцати пяти быстрых голубей и шести королевских. С нашими искренними соболезнованиями и наилучшими пожеланиями.
Глава 12
МЕДАЛЬОН
— Я съела человека! Я съела охотника! — торжествовала Релпда.
Она протрубила новость всем им, выпалила раньше, чем успела подойти, а затем уже выбралась с мелководья на топкий берег, чтобы приветствовать собратьев.
— Он угрожал моему хранителю! Мы сражались с ним и съели его!
Но следующие ее слова поразили и без того ошеломленных драконов еще сильнее.
— Мой хранитель доказал, что достоин. Он выпил моей крови, чтобы говорить со мной, и теперь он мой. Я сделаю его Старшим, первым из нового поколения.
— Мы этого не обсуждали! — возразил Меркор.
— Ты дала ему свою кровь?
— Как ты сделаешь его Старшим?
— О чем она вообще говорит?
— Тихо! — оглушительно проревел Ранкулос и, когда остальные драконы ошеломленно примолкли, развернулся к маленькой медной самке. — Что-что ты сделала? — переспросил он. — Ты, у кого ума не хватит и на полдракона, дала кровь человеку? Начала перерождать его? Плохо уже то, что столь многие начали изменяться от одного лишь соседства с нами. Или ты не помнишь, что было решено много лет назад? Ты что, забыла о Богомерзких? Или хочешь наплодить новых?
— О чем ты говоришь? — не выдержала Синтара. — Хватит сыпать загадками! Нам угрожает какая-то опасность? Что она наделала?
— Прежде всего, она съела охотника. Охотника, который должен был добывать для нас пищу! — гневно выпалил Ранкулос.
Плевок фыркнул.
— Сам теперь себя кормлю. Не нужны охотники и хранители.
— Уже несколько дней люди не приносят нам еды, — тихо заметила Верас.
— Так и нужды нет. У нас полно дохлой рыбы, — возразил Сестикан.
Когда долгий день начал клониться к вечеру, драконы вернулись к баркасу. Река продолжала мелеть. Вода спадала, обнажая облепленные грязью кусты и травяные кочки. Синтара предвкушала, что хотя бы этой ночью ей удастся поспать на относительно сухом берегу. А завтра они продолжат путь вверх по реке. Жизнь как будто входила в прежнее русло, пока не явилась медная драконица.
— Кто-то один должен поговорить с ней, но только не все разом, или мы ничего от нее не добьемся.
Синтара отошла от других драконов и приблизилась к медной. Внимательно ее рассмотрела. Релпда изменилась. Она двигалась гораздо увереннее, а говорила более внятно. С ней что-то произошло. Синтара сосредоточилась на медной драконице.
— Релпда. Зачем ты съела охотника? Он был уже мертв? — спросила она меньшую самку.
Та обдумала вопрос, пока поднималась к остальным по илистому берегу.
— Нет. Но он хотел убить меня. И тогда мой хранитель на него напал. А потом, когда я увидела, что мой хранитель пытается его убить, я решила его съесть. Отличная вышла добыча, — заключила медная драконица и огляделась по сторонам. — Здесь была рыба?
— Уже закончилась. Завтра мы отправимся дальше.
Синтара отметила, что остальные драконы притихли и слушают их.
— Что значит «твой хранитель выпил крови»? — попыталась она вернуть Медную к прежней теме разговора. — И кого ты называешь своим хранителем?
Релпда склонила голову, чтобы потереться носом о переднюю лапу. От этого ее морда лишь еще больше испачкалась, а не очистилась.
— Седрик, — объяснила она. — Седрик теперь мой хранитель. Он пришел ко мне, взял у меня кровь и выпил, чтобы стать ближе ко мне. Теперь мы мыслим вместе. И все стало для меня гораздо яснее. Я сделаю его своим Старшим. У меня есть на это право.
— Ты сделаешь Старшего? — растерялся Сестикан.
— Я пытаюсь добиться от нее объяснений! Тише вы! — зашипела Синтара.
— Мы не можем изменять людей, если не хотим, чтобы они изменили нас, — устало проговорил Меркор, пропустив ее требование мимо ушей.
От его слов Синтара застыла. Здесь кроется что-то, о чем необходимо вспомнить.
— Не можем или не должны? — уточнил Сестикан.
— Я не понимаю! — взъярилась Фенте и хлестнула хвостом.
— Тогда молчи и слушай! — ощерилась Синтара на маленькую самку — угроза, за которой может последовать ядовитый выдох.
Фенте отпрянула в сторону, затем развернулась и зашипела в ответ.
— Прекратите! — взревел Ранкулос. — Обе!
Меркор окинул их печальным взглядом. Его глаза, черные на черном, медленно вращались.
— Столь многое утрачено. И хотя мы становимся сильнее и приближаемся к тому, чтобы стать настоящими драконами, я каждый день ужасаюсь пробелам в наших воспоминаниях. Знаю, мне не следует предполагать, будто вы помните то же, что и я, но постоянно совершаю эту ошибку. Судя по всему, Фенте, Релпда помнит то, что многие позабыли. Старших создают драконы, преднамеренно. Иногда, как это происходит с нашими хранителями, люди претерпевают изменения просто потому, что тесно общаются с нами. В те времена, когда у Старших и драконов были общие города и судьбы, Старших создавали расположенные к ним драконы — как человеческий садовник мог бы подрезать крону дерева. Сознательно и осторожно, тщательно выбирая основу, дракон создавал Старшего. За те годы, что наши народы были разлучены, многие жители Дождевых чащоб приобрели некоторые внешние черты Старших, но не из полезных.
— Как? — спросила Синтара. — Почему они менялись без драконов?
— Так им и надо, — тихо проговорил Ранкулос. — Те, кто убивал драконов в коконах, те, кто присвоил и резал то, что должно было стать драконами, те, кто крал и продавал сокровища и магию Старших — именно они сильнее прочих пострадали от изменений. И это справедливо. Они брали то, что им не принадлежало. Они вмешивались в дела драконов. И стали перерождаться, как и их потомки. Они заплатили короткими жизнями и мертворожденными детьми. По заслугам.
— Ты лишь строишь предположения, — предостерег его Меркор.
— Но не без оснований. Это не просто совпадение. В глубине души люди все понимают. Посмотрите, кого они выбрали нам в «хранители». Только тех, кто уже настолько изменен, что с трудом может жить среди других людей. У них есть когти и чешуя, они с трудом производят потомство, а живут совсем мало. Вот что ждет людей, лезущих в магию, не отданную им по доброй воле. Они использовали память драконов, нашу кровь и кости и переродились. Но без драконов, способных направить их изменения, превратились в чудовищ.
— А Богомерзкие, — спросил Меркор зычным, раскатистым голосом, — как насчет них? Они тоже были заслуженной карой?
— Возможно, — небрежно ответил Ранкулос. — Ты сам это сказал. Драконы не могут изменять людей, не рискуя при этом измениться. Кое-кто предполагал, что драконы, которые слишком тесно общаются со Старшими и людьми, вредят себе и своим потомкам. Вот яйцо трескается, а там вовсе не то, что должно быть…
— Обязательно ли говорить вслух о непотребствах? Или мы все утратили понятие о пристойности?
Их слова пробудили в Синтаре долго спавшие воспоминания. Некогда одна из ее прабабок избрала человека и превратила его в Старшего. Внешние изменения составляют в таком деле меньше половины. Правильно перерожденный Старший обретает жизнь, пусть и не сравнимую с жизнью дракона, но достаточно долгую, чтобы накопить хотя бы немного мудрости и опыта. Завести себе Старшего забавно и в чем-то удобно. Приятно, когда тебе льстят и «увековечивают» в картинах и стихах. Старшие становятся товарищами драконов в том, в чем не могут другие драконы. Со Старшими не нужно бороться за главенство — только принимать их восхищение, наслаждаться заботой и, пожалуй, упражняться в искусстве беседы.
Но любое удовольствие таит в себе опасность, и некоторые драконы проводили со Старшими слишком много времени и, в свою очередь, изменялись под их влиянием. Об этом не говорили попусту. Ни один дракон не желал обвинять других в подобной непристойности, но и отрицать это было невозможно. Драконы, проводившие в компании людей слишком много времени, менялись. Перемены были не столь очевидны, как у людей, слишком тесно общавшихся с драконами, но все же несомненны. А в следующем поколении, когда проклюнулась кладка, как предполагалось, двух подобных драконов, потомство оказалось не змеями, а Богомерзкими.
В этом драконы никак не могли признаться посторонним. Эту тему они даже не обсуждали между собой. Синтара отвернулась от собратьев, оскорбленная грубой темой.
— По-моему, Релпда, ты поступила глупо, — не обращая внимания на ее негодование, продолжил сурово выговаривать Меркор. — Я не уверен, что ты способна помочь человеку переродиться в Старшего. Если ты будешь неосторожна, неумела или даже рассеянна, последствия для человека окажутся самыми плачевными, а может, и роковыми. А ведь этот человек еще даже не встал на путь перемен. Что взбрело тебе в голову, чтобы ты решила оказать подобную честь именно ему?
— Он даже не услышал, как мы разговариваем, когда впервые нас увидел, — вмешалась Синтара. — Он счел нас животными, вроде коров. Он был крайне наглым и предельно невежественным! Не могу представить себе человека, менее заслуживающего этой чести!
Релпда предостерегающе хлестнула хвостом.
— Я так решила. Я в своем праве. Он пришел ко мне за единением. Почувствовав, как его разум тянется к моему, я приняла его. И теперь он избран мной. Вот и все, что вам следует знать. Что-то не припомню, чтобы решение создать Старшего когда-либо принималось сообща. Так что и теперь спорить не о чем.
— Хоть ты и злишься, твои слова и мысли звучат связно, — мягко заметил Меркор.
— Я использую его разум. Тебя это не касается.
— Зато важно для тебя, и потом ты можешь сильно об этом пожалеть. Что, если он решит, что не хочет быть связанным с тобой? Что, если он решит покинуть тебя и вернуться в этот свой Удачный?
— Не решит, — уверенно отрезала Релпда.
Синтара, встревоженная, отошла в сторону. Уже не в первый раз она была вынуждена признать, что ее воспоминания неполны. Она силилась сосредоточиться на разрозненных обрывках знания, которые расшевелил в ее сознании этот разговор. Одна из ее прабабок по собственной воле, сознательно породила Старшего. Помнит ли Синтара, как она это сделала?
Лишь отчасти. Кровь точно в этом участвовала, это она знала. Было ли что-нибудь еще, какой-нибудь символический дар? Чешуйка? Что-то маячило, какое-то неуловимое воспоминание на самой окраине ее сознания.
— Синтара.
Она слишком глубоко задумалась. Даже не заметила, как подошел Меркор. Оборачиваясь к нему, драконица постаралась изобразить, будто ее вовсе не застали врасплох.
— В чем дело?
— Ты заметила, как меняется твоя хранительница?
Синтара еще мгновение пристально вглядывалась в Меркора.
— Которая из них? — холодно уточнила она.
Золотой остался невозмутим.
— Та, про которую люди сказали бы, что она «сильно отмечена Дождевыми чащобами». Тимара.
— Я как-то не уделяла большого внимания ее переменам, хотя чешуи на ней стало больше, чем в начале путешествия.
— Значит, остальные перемены в ней происходят сами по себе? Это не твой дар?
«Какие еще остальные перемены?»
— Она едва ли заслуживает даров от меня. Она дерзка и своенравна. Она не восхваляет меня и не благодарна мне за внимание. С чего бы мне одаривать ее?
— Этот вопрос я задаю всем драконам, чьи хранители претерпевают явные изменения. Хотя Релпда объявила о своем намерении вслух, я не удивился бы, если бы остальные предпочли действовать втихомолку.
— И что же? — внезапно заинтересовалась Синтара.
— Только Релпда предложила хранителю переродить его кровью.
Синтара некоторое время обдумывала его слова.
— Разумеется, есть и другие способы породить Старшего, — проговорила она, как будто просто искала подтверждение своим мыслям, а не задала вопрос.
— Да. Они отнимают гораздо больше времени и обычно не настолько радикальны. Но не менее опасны, если дракон окажется неосторожен.
— Это она была неосторожна, а не я. Когда она вытаскивала из меня наждачную змею, немного моей крови брызнуло ей на лицо. Возможно, в рот или глаза.
Меркор немного помолчал.
— Значит, она меняется, причем посредством крови. Если ты не направишь перерождение, это может быть для нее опасно.
Синтара снова отвернулась от него.
— Мне кажется довольно странным, что дракона должны заботить опасности, грозящие человеку.
— Да, это странно, — признал он. — Но все обстоит именно так, как я сказал вам всем и как показывают новые способности Релпды. Нельзя изменить человека так, чтобы тебя не изменил он. Или она.
Меркор подождал немного, но, когда Синтара не ответила и даже не взглянула на него, тихо ушел прочь.
Простые радости. Простые человеческие радости. Горячая еда и питье. Теплая вода для мытья. Смягчающее масло для измученной кожи. Чистая одежда. Ему даже не пришлось много говорить. Карсон сам ответил на все вопросы и рассказал невзыскательной публике их историю в изрядно сокращенном, хотя и несколько приукрашенном виде. А Седрик полностью сосредоточился на миске дымящегося рагу и кружке горячего чая, поставленных перед ним. Даже твердокаменные корабельные галеты, если размочить их в подливке, казались почти изысканными на вкус.
Рядом маячил Лефтрин — и Элис тоже, с виноватым и раскаивающимся видом. Сев за стол рядом с Седриком, она почти не заговаривала с ним после первых объятий при встрече, но внимательно наблюдала за ним, пока он ел. Это Элис отмерила ему воды, нагрела и даже принесла исходящее паром ведро к порогу его каюты. Когда она постучала, он открыл дверь и позволил ей внести воду.
— Извини, воды для мытья совсем мало. Когда река еще сильнее обмелеет, мы снова сможем рыть колодцы в песке. Но пока что вода такая мутная, что набирается только какая-то похлебка из грязи.
— Все хорошо, Элис. Этого более чем достаточно. Я хотел бы просто обтереться губкой и смазать ожоги мазью. Рад видеть, что ты уцелела. Но я сейчас так устал.
Его слова намеренно скользили по поверхности их отношений, не затрагивая глубин, как если бы он разговаривал с Дэвви. Не сейчас. Ему нужно некоторое время побыть подальше от всех — и в особенности от нее.
Элис, конечно, заметила, что Седрик от нее отгораживается. Она держалась безукоризненно вежливо, но все-таки попыталась достучаться до него.
— Конечно, конечно. Я не стану беспокоить тебя сейчас. Сперва позаботься о себе. Но потом… я знаю, что ты устал, Седрик, но мне необходимо с тобой поговорить. Всего пара слов перед тем, как ты будешь отдыхать.
— Если надо, — проговорил он самым усталым голосом. — Позже.
— Хорошо, как скажешь. Я так рада, что ты жив и снова с нами.
А затем Элис ушла. Седрик сел на койку, позволяя себе расслабиться. Удивительно, какой уютной показалась ему эта затхлая, тесная каюта после того, что он недавно пережил. Даже сбившийся матрас выглядит привлекательно.
Седрик разделся, роняя грязную и рваную одежду на пол. Неспешно вымылся. Кожа была слишком нежной, чтобы спешить. Хоть он и мечтал о ванне, полной горячей, пенной воды, он был признателен и за эту маленькую милость. Вода остыла и к тому времени, когда он закончил, приобрела мерзкий коричневый оттенок. Седрик нашел чистую ночную рубаху и натянул на себя. Каким невероятным наслаждением показалось ему прикосновение мягкой ткани к раздраженной коже. За время мытья выяснилось, что большой ушиб на лице — всего лишь самый заметный след, оставленный на нем Джессом. Спина и ноги тоже пестрели синяками, а он даже не помнил, как их получил.
Отмывшись, насколько это было возможно в отмеренной ему воде, Седрик смазал худшие ожоги ароматическим маслом, отметив, что оно уже на исходе, и нахмурившись. Кто-то выстирал часть его гардероба. Седрик оделся, посмотрел на сброшенный костюм и решил, что эти лохмотья ни на что не годны. Ногой он подтолкнул кучу тряпок к двери.
Вот когда до него с пола донеслось слабое металлическое звяканье. Он поднял свечку и присмотрелся, гадая, что же мог уронить. На полу лежал его медальон. Седрик по привычке раскрыл его. И оттуда в тусклом свете свечи на него посмотрел Гест.
Седрик заказал портрет одному из лучших художников Удачного. Меньшего он позволить себе не мог — ведь Гест позировал всего дважды. Оба раза он, не стесняясь, высказывал свое негодование и уступил лишь потому, что Седрик выпросил у него такой подарок на день рождения. Гест нашел эту идею чрезмерно слащавой и опасной.
— Предупреждаю, если кто-нибудь заметит у тебя этот медальон, я заявлю, что понятия о нем не имею. Пусть над тобой потешаются.
— Как я и ожидал, — ответил Седрик.
Очевидно, уже тогда он начал сознавать, что его чувства к Гесту гораздо глубже, чем ответные. И вот теперь он всматривался в эту надменную усмешку и узнавал легкий изгиб губ, который так точно передал художник. Даже ради портрета Гест не мог подумать о нем с уважением, не говоря уже о любви.
— Я тебя выдумал? — спросил Седрик у крошечного изображения. — Был ли ты хоть когда-нибудь тем человеком, которым я мечтал тебя видеть?
Он защелкнул медальон, сжал в ладони вместе с цепочкой и присел на край жесткой постели, прижимая кулаки к вискам. Седрик закрыл глаза и попытался вспомнить. Хотя бы один поцелуй, в который Гест втянул его нежно, а не принуждением. Хотя бы одно искреннее прикосновение, где не читалось бы ничего, кроме приязни. Единственное слово одобрения или любви, не приправленное сарказмом. Седрик не сомневался, что подобные мгновения были, но сейчас ни одно из них не шло на ум.
Он невольно вспомнил, как Карсон ощупывал его разбитое лицо. Как странно, что мозолистая рука охотника оказалась нежнее, чем любое из прикосновений изысканного Геста.
Седрик никогда еще не встречал людей, похожих на Карсона. Он не просил охотника умолчать о его роли в гибели Джесса, но, рассказывая об их встрече, тот ни словом не обмолвился о своем покойном товарище. Он не упомянул о лодке, предоставив остальным строить догадки. Прежде чем они отчалили от плавучего островка, Карсон настоял на том, чтобы вымыть лодку, отскрести кровавые пятна и вычерпать со дна вонючую воду. Он почистил топорик и убрал в чехол. И ни разу за все это время не упомянул, что уничтожает следы убийства.
Читать бесплатно другие книги:
