Драконья гавань Хобб Робин

— Я связался с тем купцом. Рассказал ему, куда поеду. Он снабдил меня всем, что, по его мнению, могло мне потребоваться. Сосудами для образцов и консервантами. Списком самых ценных частей тела. — Седрик вдруг вскинул голову и решительно подытожил: — Я поехал с тобой в этот поход, намереваясь раздобыть эти части. Я хотел сколотить на них состояние, а затем уговорить Геста бросить тебя и уехать со мной.

Элис сидела совершенно неподвижно, ожидая продолжения.

— Я сделал именно то, в чем обвинял Лефтрина. Я использовал тебя, чтобы подобраться поближе к драконам. Я собрал чешую и кровь, даже кусочки плоти, оставшиеся после того, как Тимара промывала рану Медной, и спрятал у себя в каюте.

Седрик запустил руку в холщовый мешок. Одну за другой он вынул несколько небольших склянок и выставил на стол. На дне одного флакона что-то краснело.

— Я намеревался отвезти все это в Удачный, передать тому калсидийскому купцу и разбогатеть.

На этом Седрик умолк.

Спустя мгновение Элис поняла, что он ждет ее реакции. Она взяла один из пустых флаконов и повертела в руках.

— И что ты сделал со своей добычей?

— Грефт все украл. Когда сбежал с баркаса. И ее больше нет.

Седрик кивнул на склянки. Элис с трудом сдержала дрожь и поставила обратно на стол тихо звякнувший пузырек.

— Почему ты рассказываешь мне об этом теперь?

— Из-за Карсона, — помолчав, неохотно признался Седрик. — Он сказал, я должен порвать со старым, чтобы начать что-то новое. А это часть моего прошлого.

— Ты порываешь со мной.

— Нет. Нет, дело вовсе не в этом. Я не хочу тебя терять, Элис. Знаю, это вряд ли возможно, но мне хочется снова стать тебе тем другом, каким я был когда-то. Быть им хотя бы со своей стороны, если ты понимаешь, о чем я, даже если ты не сможешь относиться ко мне как прежде. Каким-то образом я превратился из твоего друга в человека, который мог тебя обмануть и даже использовать, чтобы подобраться к драконам. И больше я им быть не хочу. Я и рассказываю все это, чтобы его уничтожить. Прежний Седрик обязательно предупредил бы тебя о таком человеке, в те времена, когда он был тебе настоящим другом.

— Ты имеешь в виду, пока до него еще не добрался Гест. Пока Гест не добрался до нас обоих.

Элис подняла руку и потерла лоб. Этот жест позволил ей на мгновенье прикрыть глаза, чуточку побыть наедине с собой и своими мыслями. На самом деле, не вполне справедливо винить во всем Геста. Не так ли? Их с Седриком пути разошлись еще до того, как он появился и воссоединил их судьбы столь причудливым образом. Элис попыталась вспомнить, как относилась к Седрику прежде. В те годы, когда они почти не общались, она вспоминала о нем с нежностью. Улыбалась своей девичьей влюбленности в него. При случайной встрече, на рынке или в гостях у общих друзей, она всякий раз искренне радовалась и тепло приветствовала его.

Общество Седрика, медленно осознала Элис, было единственной светлой стороной ее брака с Гестом. Она попыталась представить, на что походили бы последние несколько лет, не будь его рядом. Что, если бы она оказалась в доме Геста без Седрика, без его заботы и застольных бесед? Это он, припомнила Элис, советовал Гесту, что ей подарить, и только выбранные им книги и свитки делали ее жизнь сносной. В каком-то смысле Элис с Седриком были парой зверей, угодивших в одну ловушку. И если Седрик отчасти и виноват в том, что она оказалась во власти Геста, он хотя бы сделал все возможное, чтобы как-то скрасить ей существование.

И он помог ей отспорить это путешествие. За что сам недешево заплатил.

Целая цепь событий привела ее к встрече с Лефтрином. Привела к тому, что она нашла и любовь, и жизнь.

Кончиком пальца Элис потрогала испачканную красным склянку. Затем нахмурилась, склонилась ближе и взяла соседний пузырек. Он был немного больше остальных. Внутри что-то поблескивало. Элис подняла склянку к свету, льющемуся в окно камбуза, и внимательно посмотрела. Встряхнула. Предмет внутри не сдвинулся, но было совершенно ясно, что это такое.

Тогда с силой, удивившей Седрика, Элис разбила склянку о край стола. Осколки брызнули во все стороны, и он инстинктивно заслонил лицо ладонями.

— Прости, — пробормотала Элис, потрясенная собственной порывистостью.

Она осторожно разгребла осколки и нашла донце пузырька. Медленно подцепила одинокую, с медным отливом чешуйку, которая застряла внутри. Поднесла к свету. Та была почти прозрачной.

— Чешуйка, — произнес Седрик.

— Да.

Элис собрала тряпкой осколки и выбросила в ведро, где уже лежали внутренности и перья варящихся птиц. Затем вынула из кармана брюк медальон.

— Ты оставила его себе? — изумился Седрик.

— Да. Не знаю, зачем. Наверное, чтобы он напоминал мне, какой я была дурой, — откликнулась Элис и поглядела на него исподлобья. — Но, пожалуй, тебе такая памятка нужна еще больше, чем мне.

Она раскрыла медальон, и на них уставился Гест. Его надменная усмешка уже не казалась красивой — только язвительной. Элис достала перевязанную ниткой прядку темных волос и отложила в сторону, как недавно откладывала вынутые из птичьих тушек кишки. Затем взяла нож, которым разделывала дичь, подцепила острием портрет Геста и вытащила миниатюру. Осторожно поместила медную чешуйку внутрь медальона и защелкнула его. «Навсегда», утверждал маленький золотой кулон. Элис подняла его за цепочку.

— Навсегда, — повторила она Седрику, протягивая вещицу ему.

Он чуть поколебался, прежде чем взять медальон. Еще миг подержал его в руке. Затем надел цепочку на шею и спрятал под рубашку.

— Навсегда, — согласился он.

Элис встала, чтобы он не заметил, как ее глаза наполнились слезами. Неужели покончить с прошлым и начать все с чистого листа настолько просто? Она подняла крышку котла и помешала похлебку. Варево едва кипело. Придется попросить хранителей, чтобы нашли ей хоть какое-то топливо, если хотят получить сегодня горячую еду. Элис открыла дверцу печки и хмуро поглядела на умирающие угли.

— Вот что мы можем сжечь, — предложил Седрик и швырнул в топку портрет.

Элис и не заметила, когда он успел его взять. Миниатюра упала на угли, над ней взвился единственный язычок пламени, а затем она сморщилась и почернела.

— А вот еще.

Прядь волос Геста полетела следом. От нее повалил дым, и Элис поспешно захлопнула дверцу печки.

— Ну и вонь! — воскликнула она.

Седрик принюхался.

— Да, он такой.

Элис прикрыла рот и нос, а затем прыснула из-под ладони. К ее удивлению, Седрик к ней присоединился — и вот они уже смеются вместе, чего не случалось уже Са знает как давно. Затем вдруг обнаружилось, что он не смеется, а плачет, и Элис обняла его и неожиданно расплакалась тоже.

— Все будет хорошо, — удалось выговорить ей. — Все будет хорошо. Ты со мной, мой друг. Мы справимся.

После того как Сильве ушла, Тимара еще некоторое время проплакала в темноте. Это было глупо и бессмысленно. Но она все равно плакала. А когда девушка уверилась, что слезы иссякли, и все ее горе переросло в гнев, она вышла из тесной каморки и отправилась на поиски Синтары.

Тимара вышла на нос баркаса и оттуда увидела драконов. Они оказались неподалеку. Некоторые уже улеглись вплотную друг к дружке, уложив головы на спины соседей. Эта поза выглядела такой дружелюбной и мирной, но она знала правду. Только так драконы могли дать отдых ногам и поспать, не рискуя нахлебаться воды. Синтара не спала. Она медленно брела по зарослям камыша, пристально вглядываясь в воду. Наверное, надеялась поймать лягушку или рыбку. Что угодно съедобное. Недавний дождь дочиста отмыл всех драконов. Послеполуденное солнце прорвалось сквозь тучи и сверкнуло на шкуре Синтары. Несмотря на гнев, Тимара невольно восхитилась красотой своей драконицы.

Свет играл на синих чешуйках. Когда Синтара поворачивала голову, в малейшем движении мышц сквозило опасное изящество. Несмотря на размеры, несмотря на то, что дракон не создан для жизни в воде, двигалась она почти беззвучно.

«Смертоносная красотка», — подумала Тимара, и ее уже привычно захлестнуло волной драконьих чар.

Синтара была прекраснейшим из когда-либо виденных ею созданий.

Тимара отчаянно, а затем и сердито искала ощущение собственного «я». Да. Синтара была самым прекрасным существом в мире. И еще самым безрассудным, эгоистичным и жестоким! Стряхнув с себя драконьи чары, Тимара схватилась за планшир «Смоляного» и перелезла за борт.

К трапу были привязаны лодки хранителей. Тимара не стала брать одну из них. «Смоляной» стоял на отмели, вода здесь доходила до колена, от силы до пояса.

«Как раз впору для того, чтобы всем приходилось туго», — мысленно сказала себе девушка и спрыгнула вниз.

Ноги погрузились в ил глубже, чем она ожидала, и на миг Тимара испугалась. Но вода не доходила ей даже до пояса, и девушка использовала этот страх, чтобы подпитать гнев. Она не станет плакать и ныть. Только не сегодня. И, возможно, никогда больше.

Тимара огляделась по сторонам, увидела, что Синтара все еще охотится, и направилась прямиком к ней. Подойдя к камышам, она двинулась напролом, не заботясь о том, что поднятый ею плеск наверняка распугает ту мелкую дичь, на которую надеялась голодная драконица. Разве Синтару когда-нибудь волновало, что именно она портит Тимаре? Едва ли. Едва ли драконица вообще задумывалась, как ее поступки скажутся на ее хранительнице или любых других людях.

— Прекрати шуметь! — зашипела Синтара, когда девушка подошла ближе.

Тимара намеренно громко прошлепала по воде и встала прямо перед носом у взбешенной драконицы. Синтара вытянула шею во всю ее высоту, воззрилась на девушку сверху вниз и чуть приподняла крылья.

— Что на тебя нашло? Здесь и без того почти нет дичи, да еще ты распугала всю рыбу и лягушек на этой отмели!

— Ты сама виновата! Что ты со мной сделала?

— Я? Ничего я с тобой не делала!

— Тогда что это такое? Что это за изменения?

Тимара яростно содрала с себя рубаху и повернулась к Синтаре спиной.

— Ах, это. Они еще не окончены.

— Что не окончено? Сильве сказала, там какие-то пальцы режутся из ран в спине!

— Пальцы! — с веселым изумлением протрубила драконица. — Какие еще пальцы? Нет! Крылья. Кстати, дай-ка взглянуть.

Тимара была слишком потрясена, чтобы шевелиться. Крылья. Крылья. Слово вдруг лишилось смысла. Оно ничего для нее не значило. Крылья. Крылья у нее на спине.

— Но я же человек, — оцепенело пробормотала она.

Дыхание дракона касалось ее обнаженной кожи.

— Пока еще да. Но когда перерождение завершится, ты станешь Старшей. С крыльями. Первой в истории, если мои воспоминания верны. Они пока еще недоразвиты, но… ты можешь ими шевелить? Ты вообще пыталась ими шевелить?

— Шевелить? Да я даже не знала, что они у меня есть!

Тимара уже выплакала все слезы, горюя о своем уродстве.

Что оно значило для нее еще час назад? Что она калека и чудовище. Что она никогда не посмеет обнажиться перед мужчиной, нет, вообще ни перед кем, поскольку у нее из спины растут пальцы. Но это оказались не пальцы, а крылья. А глупая драконица, которая их вырастила, даже не спросив ее саму, теперь интересуется, может ли Тимара ими пошевелить.

Слезы снова подступили к глазам, и девушка не могла сказать, от чего. От страха? От ярости? Сердце гулко колотилось в груди.

— Попробуй пошевелить ими, — настаивала Синтара.

В ее голосе не было участия, одно лишь любопытство. Очередной выдох пощекотал голую кожу, Тимара вздрогнула, и внезапно на ее спине что-то дернулось.

— Что это? — вскрикнула она, пытаясь отшатнуться от собственного тела.

Теперь ей стало больно, как будто она потянула мышцы или вывихнула палец. Нечто, соединенное с ее позвоночником, мучительно сводило от тесноты. Тимара скорчилась от боли и с ужасом ощутила, как с лопаток побежала струйка теплой жидкости, а затем что-то тяжелое и влажное безвольно повисло у нее за спиной.

— Что это? — отчаянно выкрикнула она.

Она не смеет, но она должна. Тимара завела руку за спину и коснулась чего-то похожего на палки, завернутые в мокрую тряпку.

— Нет! — крикнула она.

Тело болезненно содрогнулось, и на свободу вырвалось второе крыло.

— Нет, — повторила она слабо.

Тимара хотела было закрыть лицо руками, но заметила на пальцах кровь. Ее зазнобило. Это какая-то ошибка. Штуковины у нее за спиной подергивались и дрожали. Они ее часть. Чужеродная, чудовищная часть ее самой. Она ощутила ими тепло летнего воздуха и удивленное фырканье Синтары.

— Н-да, я ожидала большего, — заметила та.

— А я вообще ничего не ожидала! — закричала на нее Тимара. — Как ты могла сделать со мной такое? Зачем ты это сделала?

— Я вовсе не хотела! — призналась драконица, и на миг в ее голос даже закралась тревога, но гнев все же победил. — Между прочим, ты сама это с собой сделала. Ты была беспечна. Когда ты вытаскивала из меня наждачную змею, на тебя брызнула моя кровь. Должно быть, часть попала в рот. С тех пор я стала отчетливее тебя ощущать. И ты должна была почувствовать, как крепнет связь между нами! Как ты могла не заметить?

— Я просто думала… так и должно быть между драконом и хранителем. Но зачем ты сделала со мной такое?

— Я не делала. Тогда я вообще не собиралась тебя менять. Обычно дракон очень тщательно выбирает человека, которого будет делать Старшим. Подобного перерождения удостаиваются самые преданные, самые верные и мудрые из людей. В древности люди соперничали между собой, пытаясь добиться этой чести от дракона. Она не выпадала каждому, кому поручили заботиться о драконе так, словно это дрянная, низкооплачиваемая работа!

— Тогда зачем ты это сделала? Зачем?

Слезы катились по лицу Тимары. Их голоса далеко разносились по воде. Она слышала недовольные возгласы хранителей, ворчанье драконов. Но ее это не волновало, совершенно не волновало, даже если остальные глазеют с палубы баркаса, а другие драконы встревожены и подходят ближе, чтобы узнать о причине переполоха. Это касалось только ее и Синтары, и она была намерена выяснить все, раз и навсегда.

— Ты сама начала себя менять! Ты грезила о полетах чаще, чем я! Я вообще не собиралась тебя перерождать. Когда Меркор обратил мое внимание на то, что ты меняешься, я тебя пожалела. Вот и все. Ты должна быть благодарна! Когда они вырастут, то будут прекрасными, почти такими же, как у меня. А у меня будет первая на свете крылатая Старшая! Никто из драконов не создавал еще подобного существа.

Тимара вытянула шею, пытаясь заглянуть себе за плечо. Драконица, судя по голосу, была весьма довольна собой. Действительно ли крылья красивы? Должна ли она чувствовать себя польщенной, а не изуродованной? Но как бы Тимара ни изворачивалась, ей удалось рассмотреть только кончик чего-то влажного, напоминающего промокший под дождем зонтик от солнца. Робея, она потянулась за спину обеими руками. Крылья. Тимара нащупала кожу, обтянувшую кость и хрящи, но самым странным было то, что, прикасаясь к крыльям, она ощущала собственное тело, как если бы это были ее же ладони.

Тимара собралась с духом, взялась за крылья и попыталась вытянуть их. Нет. Нет, это все равно что выворачивать себе пальцы. Она дернула плечом и инстинктивно сложила крылья, плотно прижав к спине. Да, они прижались, но не спрятались под кожей, как раньше. Просто тесно прилегли к телу, как у Синтары или у птиц.

— Они… они еще вырастут? — выговорила Тимара и, набравшись смелости, спросила прямо: — Я когда-нибудь смогу летать?

— Летать? Не говори глупостей. Нет. Они слишком малы. Зато они будут красивыми, такими же красивыми, как мои. Все будут тебе завидовать.

— Почему они не могут стать больше? Почему бы им не вырасти достаточно большими, чтобы я смогла летать? Я хочу летать!

— Как ты смеешь просить больше, чем тебе было дано? — снова рассердилась драконица, оправившись от изумления плодами собственных трудов. — С чего ты взяла, что сможешь летать, когда я не могу?

Тимаре показалось, что Синтара проговорилась, случайно сказав правду.

— Может, я просто считаю, что все изменения, которым ты меня подвергаешь, должны быть мне полезны!

— Ты будешь красива! Интересна другим драконам. А этого вполне достаточно для любого Старшего, не говоря уже о людях!

— Может, тебе и достаточно «красивых» крыльев, но если я должна терпеть их вес и связанные с их ростом неудобства, то пусть уж они приносят мне пользу. Я никогда не могла понять, почему ты даже не пытаешься летать. Я вижу, как другие драконы расправляют и упражняют крылья. Я видела, как серебряный почти поднялся над водой, а ведь начинал он с куда менее складного тела, чем у тебя, и куцых крылышек! Ты же даже не пытаешься! Я ухаживаю за твоими крыльями, вычищаю их. Они становятся все больше и сильнее, и ты могла бы попробовать, но ты не хочешь. Ты только и знаешь, что рассказывать мне, как они красивы. Может, они и красивы, но тебе что, никогда не приходило в голову использовать их по назначению?

Тимара видела, как разгорается гнев драконицы. Девушка посмела ее упрекнуть, а Синтара не терпела даже намеков на то, что она ленива, слишком жалеет себя или даже несколько…

— Глупа, — произнесла Тимара вслух.

Она сама не знала, что ее на это толкнуло. Наверное, просто желание показать Синтаре, что та зашла слишком далеко и что ее хранительница больше не позволит ей третировать себя. Как драконица посмела вырастить крылья у нее на спине, когда не способна даже совладать с собственными, данными ей от природы?

Гул голосов на баркасе сделался громче. Тимара не желала даже смотреть в ту сторону. Она стояла, прижимая к груди скомканную рубаху, и глядела в яростно вращающиеся глаза драконицы. Синтара была великолепна в гневе. Она вскинула голову и широко разинула пасть, показав расположенные в горле яркие мешочки с ядом. Раскинула крылья, словно огромные витражи, подчеркивая свои размеры, как обычно делают драконы, чтобы напомнить друг другу о собственной мощи и помериться величиной. На миг Тимару ошеломили ее чары и величие. Она едва не рухнула перед Синтарой на колени.

Но затем взяла себя в руки и выдержала удар чистого обаяния, которым окатила ее драконица.

— Да, они прекрасны! — прокричала девушка. — Прекрасны и бесполезны! И ты сама прекрасна и бесполезна!

Тимара содрогнулась всем телом. Ее резко замутило, а затем она осознала, что именно сделала. Нелепо откликнувшись на позу Синтары, она расправила собственные крылья. С баркаса послышались изумленные крики хранителей.

Драконица вдохнула. Пасть ее оставалась широко разинута, и Тимара, как будто приросшая к месту, стояла перед ней, глядя, как набухают мешочки с ядом. Если Синтара решит в нее плюнуть, бегством ей не спастись. Так что девушка не отступала, окаменев от ужаса и ярости.

— Синтара! — проревел Меркор. — Закрой пасть и сложи крылья! Не причиняй вреда своей хранительнице за то, что она сказала тебе правду!

— Драка! Драка! Драка! — восторженно трубил Плевок.

— Тихо ты, зараза! — прикрикнул на него Ранкулос.

— Не смей здесь плеваться! Ты обожжешь меня! Убей свою хранительницу, если хочешь, но только задень меня, и я издырявлю твои крылья, словно гнилую тряпку! — высказалась маленькая зеленая Фенте.

Она привстала на задние лапы и тоже вызывающе расправила крылья.

— Хватит сходить с ума! — снова взревел Меркор. — Синтара, не смей трогать хранительницу!

— Она моя, и я поступлю с ней так, как захочу! — протрубила в ответ Синтара на высокой гневной ноте.

Тимара невольно зажала уши ладонями. Ужас сделал ее безрассудной.

— А мне плевать, что ты со мной сделаешь! Глянь, что ты уже натворила! Хочешь меня убить? Так вперед, тупая ящерица. Пусть кто-нибудь еще вычищает тебе насекомых из глаз и обирает пиявок с твоих бесполезных, красивых крыльев! Давай, убей меня!

Синтара, великолепная и смертельно опасная, встала на дыбы, широко распахнув крылья. Блестящие шипы на них, которыми можно было ранить противника в воздушном сражении, по желанию дракона выделяли яд. Тимара успела на краткий миг удивиться тому, что откуда-то это знает. А затем Синтара завизжала, словно штормовой ветер. Она резко сложила крылья и, чуть развернувшись, снова расправила. Порыв ветра подхватил Тимару и оторвал от земли.

Она сильно ушиблась спиной о воду, и новые крылья, на которые пришелся весь удар, пронзила мучительная боль. Девушка начала тонуть, успела хлебнуть воды, и тут ее ноги нашарили дно. Она выпрямилась, кашляя и хватая ртом воздух, глаза жгло от илистой воды и слез. До нее доносились вопли с баркаса.

— Тимара! — перекрыл их крик Татса, хриплый и злой. — Тимара! Да чтоб тебя, гнусная ящерица! Будь ты проклята!

Его слова Синтару не остановили. Она надвигалась на Тимару, покачивая низко опущенной головой.

— Этого ты хотела, никчемная девчонка? Отправить тебя еще полетать?

— Предупреждаю тебя, Синтара! — окликнул ее приближающийся Меркор.

Он расправил золотистые крылья, и играющий на них свет казался ярче солнечного. Ложные глаза на крыльях как будто сверкали гневом.

Задыхаясь и кашляя, Тимара пятилась быстро, насколько позволяла ей вода, а сердитая драконица все наступала. Глаза Синтары вращались в неиссякающей ярости.

В вышине прокричал охотящийся ястреб. И снова. Все драконы посмотрели вверх. Птица пикировала на них, шумно разрезая воздух.

— Тинталья? — с изумлением спросил Меркор.

— Он красный! — прокричал кто-то.

Драконы застыли, глядя в небеса. Тимара схватила рубаху, плававшую в воде неподалеку. Стерла с глаз ил и песок и тоже посмотрела вверх. Птица прорвалась сквозь завесу облаков. Рубиновый ястреб становился все крупнее, и крупнее, и крупнее.

— Хеби! — закричала вдруг Тимара. — Рапскаль!

Алая драконица торжествующе затрубила в ответ. Сложенные крылья вдруг с треском распахнулись, прервав стремительное падение. Она описала три узких, невероятных круга над ошалевшими драконами и стоящим на отмели баркасом. Затем, несколько раз взмахнув крыльями, Хеби резко повернула и по широкой петле облетела «Смоляного» и взволнованных сородичей. Рубиновые крылья показались им широкими, словно паруса, когда она изящно замедлила движение. Хеби полетела так низко, что кончики крыльев задевали метелки камыша. А на спине драконицы сидел стройный алый человек и радостно смеялся.

— Я нашел вас! — прокричал он голосом Рапскаля, ставшим чуть ниже, но по-прежнему жизнерадостно звонким. — Я нашел вас, а Хеби нашла Кельсингру! Вперед. Мы покажем дорогу! Здесь недалеко! Всего полдня лету на восток отсюда. Следуйте за нами! Следуйте за нами в Кельсингру!

• Десятый день месяца Увядания, шестой год Вольного союза торговцев
• От Эрека, смотрителя голубятни в Удачном, — Детози, смотрительнице голубятни в Трехоге

Послание от родителей Эрека Данварроу, смотрителя голубятни в Удачном, родителям Детози Душанк, запечатанное фамильной печатью торговцев Данварроу.

Детози, уничтожь мою приписку, прежде чем отдать свиток родителям. Боюсь, я знаю, что внутри. Наверное, я слишком часто упоминал о тебе при родных, да и твой племянник Рейал, мой подмастерье, много о тебе рассказывал. Их предложение, пожалуй, несколько преждевременно, ведь мы еще даже ни разу не встречались, но мой отец, обладающий званием торговца в нашей семье, имеет право полностью брать подобные переговоры на себя. Боюсь, это может оскорбить тебя и твоих родных. Но, на самом деле, еще больше я боюсь, что из-за его письма ты отвергнешь предложение, которое я надеялся сделать сам, лично — возможно, когда мы наконец встретимся, и ты узнаешь меня получше.

К моей поездке все уже готово. Я увижу тебя еще до конца месяца. И пока я не смогу переговорить с тобой лично, умоляю: не отвергай несвоевременного предложения моих родителей. Помни, ты всегда сможешь отказать мне. Но хотя бы позволь мне сперва самому высказать свою просьбу.

Эрек

Глава 20

КЕЛЬСИНГРА

— Так зачем же ты все это записываешь?

В чем-то, решила Элис, Рапскаль совершенно не изменился. Он, как и раньше, ерзал на месте, словно неугомонный мальчишка, явно желая поскорее вскочить и чем-нибудь заняться. С другой стороны, было трудно, глядя на высокое и стройное алое существо, которым он стал, видеть в нем прежнего парнишку-хранителя. И добиться от него внятных сведений оказалось так же непросто, как говорить с драконом. Или же с маленьким нетерпеливым ребенком.

Элис сидела на пороге домика, который, скорее всего, некогда был пастушьей хижиной. Ниже, до самого берега стремительной реки, расстилались зеленые холмы. Элис все еще свыкалась с мыслью о том, что они наконец добрались. Сидеть на склоне, обозревая покатый зеленый луг, сбегающий к быстрому потоку, казалось странным само по себе. Но глядеть за широкую реку и видеть вдали древние постройки Кельсингры — это попросту не укладывалось в голове.

«Полдня лету для дракона» оказалось шестью днями медленного продвижения для баркаса. И каждый из них давался с трудом. В первый день Хеби время от времени появлялась, описывала петлю над кораблем и улетала в ту сторону, куда им следовало направляться. К несчастью, река по пути чем дальше, тем сильнее мелела. Драконы тащились впереди, усердно шлепая по стоячей воде и вязкой грязи. «Смоляной» неровной походкой двигался следом, натужно раскачиваясь из стороны в сторону.

На второй день пути пошел проливной дождь. Капли настойчиво лупили по гладкой поверхности воды, образуя расходящиеся круги, края которых, перекрываясь, сводили друг друга на нет. Когда ливень прекратился, поднялся туман, окутавший весь мир серой пеленой. Дымка висела, пока ее не смыл вернувшийся дождь. Драконы и баркас на ощупь двигались вперед сквозь нескончаемую морось. Жизнь на борту сделалась невыносимой. Хранители наводняли камбуз и кубрик, пытаясь хоть немного обсохнуть, но сырость заползала во все щели. Скудную пищу приходилось есть холодной — сухого топлива не хватало даже на слабый огонь в печи. Хотя в открытую никто не ссорился, раздражение нарастало. Единственной темой разговоров стала Кельсингра и рассуждения о том, где все это время были Рапскаль с Хеби, почему они так и не спустились к баркасу и почему не вернулись раньше. Споры разносили в клочья каждую догадку, никому не принося удовлетворения.

— Сколько еще это может продолжаться? — спросила Элис Лефтрина, когда они проснулись утром третьего дождливого дня.

Он посмотрел на нее с недоумением.

— Элис, ты никогда не задумывалась, почему эта местность называется Дождевыми чащобами? Зимой здесь всегда так. Дожди в этом году начались слегка рановато, так что, возможно, нас еще ждут солнечные деньки. Но, может, и нет. Несколько обнадеживает то, что вода поднимается и приподнимает баркас. Но у этого есть и другая сторона.

Элис догадалась сразу же.

— «Смоляному» легче двигаться по высокой воде. А вот драконам — труднее.

Лефтрин мрачно кивнул.

— Драконам нужно хотя бы иногда выходить на сушу, но пока что нам не попалось даже грязевой отмели, — подтвердил он, поднялся с койки, подошел к маленькому окошку и взглянул на небо. — Должно быть, из-за ливня мы вчера не видели Хеби с Рапскалем. Даже если они и могут летать в такую бурю, они, скорее всего, нас попросту не нашли.

Дождь шел всю ночь и половину следующего дня. Один раз Элис показалось, что она слышит в вышине зов Хеби, похожий на крик далекого ястреба. Но когда она выскочила на палубу, ей не удалось ничего разглядеть в клубящемся тумане. Только силуэты драконов маячили рядом с баркасом. «Смоляной» пробирался вперед, придерживаясь общего направления, показанного Хеби. В дожде и тумане было трудно не сбиться с курса. Уровень воды медленно поднимался, но только ли из-за ливней, или они все-таки нашли скрытый фарватер? Элис не могла понять, «Смоляной» ли следует за драконами, или драконы тащатся рядом, прислушиваясь к его указаниям. Ей казалось, она вот-вот сойдет с ума от бесконечного шелеста дождя и неуверенности.

На четвертую ночь она проснулась и обнаружила, что Лефтрина рядом нет. Элис поспешно встала, на ощупь нашла в темноте платье работы Старших. Ее охватили волнение и смутное, вселяющее трепет предчувствие, хотя причин их она определить не могла. Элис вышла из каюты и заметила свет в камбузе от камышового светильника в блюдце. Беллин только что зажгла его и стояла рядом, протирая заспанные глаза.

— Ты не знаешь, что происходит? — спросила ее Элис.

Беллин покачала головой.

— Меня разбудил «Смоляной», — шепнула она. — Но я не знаю почему.

Элис распахнула дверь камбуза, преодолевая сопротивление ветра снаружи. На нее тут же обрушился ливень, и ледяные капли едва не загнали женщину обратно. Но рядом была Беллин, и Элис не хотела терять перед ней лицо. Она прижала руки к груди, наклонила голову, защищаясь от дождя, и на ощупь, вдоль палубной надстройки пробралась на нос судна. Лефтрин оказался здесь раньше. На палубе у его ног стоял фонарь, в котором догорали остатки бесценного масла. Сварг опирался на планшир рядом с капитаном, вглядываясь в кромешную темноту и дождь. Дрожащая, обнимающая себя за плечи худенькая тень на поверку оказалась Скелли. Как только Элис подошла, Лефтрин обнял ее, укрывая от непогоды. От дождя прикосновение не спасало, но тепло его тела приятно согревало.

— Что происходит? — спросила Элис. — Зачем «Смоляной» нас разбудил?

Лефтрин от радости прижал ее к себе еще крепче.

— Нашлось течение. Вполне явственное, и мы снова поднимаемся против него. Поток очень быстро набирает силу и глубину, и дело тут точно не только в дожде. Так мы наверняка выйдем в новую реку.

— А драконы?

— Они держатся рядом с нами.

— В темноте?

— Выбора у нас нет. Вода прибывает так быстро, что нам необходимо срочно найти берег и пристать к нему. Если стоять на месте, нас попросту смоет.

Элис поняла, о чем промолчал капитан. Если вода поднимется слишком быстро, их все равно может смыть. Волнение и напряжение гудели во всех, кто собрался на палубе. Еще до зари к ним присоединились хранители. Они мокли под дождем и толпились на носу баркаса, пытаясь рассмотреть в сумраке свою судьбу.

Где-то взошло солнце. Драконы превратились в силуэты, а затем, когда дождь утих, а туман вернулся — в размытые тени. Когда ливень унялся, Элис расслышала шум текущей воды. Он доносился отовсюду, и это ее ужаснуло. Что если они не смогут найти берег? Что если они движутся сейчас не к краю потока, а к середине?

Когда Лефтрин угрюмо приказал команде взяться за багры, а хранителям — не путаться под ногами, сердце Элис упало. Солнце поднялось выше, туман слегка рассеялся. Драконы казались слегка посеребренными цветными глыбами, величественно выступающими рядом с баркасом и позади него. Теперь «Смоляной» явно возглавлял отряд. Элис поднялась на крышу надстройки, понимая, что как бы ей ни хотелось остаться рядом с Лефтрином, сейчас корабль требует от него полной отдачи. Кое-кто из хранителей сбежал на камбуз и в кубрик отогреваться, но Тимара осталась сидеть, скрестив ноги, на палубе, а дрожащая Сильве с тревогой следила за Меркором. Драконы переговаривались между собой, низко ворча и изредка фыркая.

Туман постепенно поднимался над водой. И это, совершенно точно, снова была река. Течение несло мимо палые листья и сломанные ветки. На глазах у Элис вода поднималась все выше и выше, постепенно скрывая камышовые заросли по обеим сторонам, пока наконец самые метелки растений не исчезли в глубине. Тимара взволнованно дышала рядом, с тревожной дрожью в каждом вдохе. Облака где-то в вышине, по-видимому, расступились, поскольку сквозь туман вдруг пробился солнечный луч. На несколько мгновений они очутились в мире сверкающих серебряных капель. Отраженный свет слепил глаза, и Элис едва удавалось разглядеть драконов.

— Деревья! — вдруг торжествующе затрубил Меркор. — Держите левее! Я снова вижу деревья.

Тимара пристально всматривалась в туман, пытаясь пронзить его взглядом. Она замерзла. Девушка накинула на плечи одеяло, но с тех пор, как прорезались крылья, она все время зябла. Тимара закуталась поплотнее, но от этого заледеневшие отростки только теснее прижались к спине. Привыкнет ли она когда-нибудь к крыльям, начнет ли считать частью себя, а не чем-то навязанным ей Синтарой? Тимара в этом сомневалась.

Когда Меркор сообщил о деревьях, девушка вскочила на ноги. С замирающим сердцем, молча, она вглядывалась в дымку вместе с остальными. Баркас сменил курс и как-то странно вздрогнул всем корпусом, на миг страшно ее перепугав. Запнувшееся сердце подпрыгнуло, подсказав ей причину: когти «Смоляного» ненароком оторвались от дна. Баркас развернуло.

— Делаю, что могу, кэп! — прокричал Сварг, прежде чем Лефтрин его окликнул.

Раздался громкий плеск, и корабль внезапно накренился, когда мимо них к мелководью устремилась Верас. «Смоляной» снова нашел лапами дно и резко рванулся вперед, так поспешно, что Элис рухнула рядом с Тимарой, осевшей обратно на крышу надстройки. Женщина из Удачного не издала ни звука, только больно схватила девушку за руку, не дав ей скатиться на палубу. Спустя миг баркас уже снова двигался ровно.

Туман рассеялся, как будто его и не было вовсе. Вокруг них проявился пейзаж, настолько не похожий ни на что, виденное Тимарой прежде, что она задумалась, не перенеслись ли они чудесным образом в другой мир. Справа от них бурлила река, подбрасывая и унося прочь остатки мусора от того, что еще час назад было болотом. Журчала она громко и жизнерадостно. Слева полоса воды была уже и быстро таяла, по мере того, как «Смоляной» выгребал к берегу. Драконы торопливо преодолевали течение, вытянувшись сверкающей цепочкой.

Но вытаращилась Тимара на сам берег. Почва поднималась. Не только деревья возвышались над ними. Вздымалась сама земля, чего Тимара никогда еще не видела. Она слышала о холмах и даже горах и, ей казалось, представляла, на что они похожи. Но идея вздыбленной земли, уходящей все выше и выше, попросту не укладывалась в голове.

— Сухая земля! — выдохнула рядом с ней Элис. — Сегодня мы встанем лагерем на берегу. И разведем костер! И прогуляемся, не увязая в грязи! Ох, Тимара, видела ли ты когда-нибудь такую красоту?

— Я никогда не видела ничего более странного, — с трепетом прошептала она.

Дикий пронзительный крик заставил вздрогнуть всех, кто был на борту. Тимара посмотрела вверх. Широко раскинутые крылья Хеби вырисовывались на фоне голубого просвета между тучами. Она продолжала снижаться к баркасу.

— Сюда! Сюда! — донесся до них далекий голос Рапскаля.

— Никогда не видела ничего прекраснее, — прошептала Тимара.

— Мы почти там. Мы почти дома, — откликнулась Элис, обняв девушку.

И в ее словах никому не померещилось ничего странного.

В тот день Рапскаль с Хеби пролетали над ними не меньше шести раз, подбадривая их и донимая криками: «Уже недалеко! Как жаль, что вы не можете летать!» — и прочими не менее полезными сведениями.

Чем дальше, тем суше становилась почва по обоим берегам. Камыши постепенно сменились папоротниками и травой, затем топкими лугами, а там и низкими, поросшими травой холмами, которые тянулись до самых отдаленных лесистых предгорий. Река сделалась шире и сильнее, питаясь притоками и ручьями, сбегавшими с окрестных возвышенностей. Молодые уроженцы Дождевых чащоб с изумлением рассматривали бескрайние просторы и холмы вдалеке, о которых они лишь слышали из старинных сказок, но никогда не видели своими глазами. Они восторженно ахали при виде скалистых утесов на горизонте и песчаных берегов, усеянных валунами. Совсем иной лес подступал теперь к воде, состоящий из невысоких лиственных деревьев с редкими вкраплениями хвойных. Следующим солнечным утром на горизонте встала гряда зубчатых гор. А к середине того же дня путники достигли окраин Кельсингры.

Лефтрин направил «Смоляного» к песчаному берегу. Измученный путешествием баркас наполовину выбрался из воды и лег. Драконы тоже выходили из реки, карабкались на берег и озирались так, словно не могли поверить своему счастью. Почти все сразу же отыскали себе нагретые солнцем места и улеглись отдыхать. Меркор не стал задерживаться, а сразу же полез на поросший травой склон. Сильве побежала следом, едва поспевая за своим драконом. Остальные хранители сходили с баркаса почти неохотно, неуверенно оглядывая совершенно чуждый им пейзаж. Поднявшийся на холм Меркор внезапно встал на дыбы и торжествующе протрубил. Драконы, оставшиеся на пляже внизу, подняли головы и устало ответили на его призыв. И Элис тоже смотрела, разрываясь между восторгом и страданием, на возвышающиеся развалины Кельсингры…

На другом берегу бурной реки.

— Я записываю для потомков. Как мы узнали из старых дневников и писем об основании Трехога, так и следующие поколения однажды узнают из моих записей, как была заново обретена Кельсингра. Найдена тобой и Хеби. Ты же хотел бы, чтобы твои потомки об этом узнали?

У Элис была ночь и часть следующего дня, чтобы оправиться от первого разочарования. Город был совсем близко. Лефтрин, как только сможет, найдет способ отвезти ее туда. Но пока что у него имелись другие дела, связанные с судном, командой и хранителями. И у нее тоже были обязанности. Элис пришлось едва ли не силой оттаскивать Рапскаля от товарищей, но она все-таки настояла на своем.

— Все надо записать, пока твои воспоминания еще свежи. Ведь часто нам только кажется, будто бы мы все прекрасно помним — или что нечто известное нам не забудется уже «никогда». Рапскаль, обещаю, я не задержу тебя надолго. Но те, кто придет за нами, будут вечно помнить о том, что ты совершил.

И теперь Элис ждала, а Рапскаль беспокойно ерзал и пытался привести в порядок мысли. Он переменился так сильно и в то же время так мало. Кожа его сделалась алой, с чешуей тонкой, словно у речной форели, а сам он, кажется, подрос. Он стал стройнее, мускулистее, и его совершенно не заботило то, что лохмотья, оставшиеся от одежды, едва прикрывают его наготу.

Рапскаль поднял голову, наблюдая за полетом Хеби. Драконица охотилась над холмами и скалами за рекой. Элис с тоской проследила за его взглядом. Все было на месте, в точности таким же, какое она видела на гобеленах, украшавших стены Зала торговцев. Солнечные лучи золотили камни план-башни и играли на куполах величественных зданий. Как ей хотелось попасть туда: пройтись по широким улицам, подняться по ступеням и увидеть те удивительные вещи, которые Старшие оставили им. Лефтрин уже дюжину раз объяснял ей, что течение у другого берега слишком сильное и быстрое. Здесь «Смоляной» пристал без затруднений. Но там стремительная река слишком глубока, и баркас не к чему даже привязать. Они видели останки причала, некогда выходившего в реку, но время изъело камни, а вода разметала. «Смоляной» не доверял надежности постройки, а Лефтрин не мог не принять во внимание тревогу судна. Он пообещал Элис, что как только будут восстановлены древние пристани Кельсингры, корабль сможет там надежно причалить. Но пока что она была обречена с тоской взирать на Кельсингру Старших с другого берега.

— Ну, по-моему, я уже все тебе рассказал.

Рапскаль снова вскочил с места. Теперь он смотрел на подножье холма, где прогуливались остальные хранители и исследовали каменные руины города. Сотни фундаментов были рассеяны по этому берегу. Несколько строений остались стоять, предоставляя им укрытие на ночь. Лефтрин поднялся на холм, нашел уцелевшую пастушью хижину и объявил, что она полностью им подходит. Элис охотно согласилась с капитаном. Первый раз за все время пути они смогли по-настоящему уединиться. Вечером Лефтрин развел огонь в древнем очаге и обнаружил, что тяга в трубе, когда он убрал из нее старое птичье гнездо, сделалась просто отличной. Золотистый свет залил единственную комнату домика. Они постелили себе на полу, перед огнем, и завесили одеялом проем отсутствующей двери. И Элис впервые в жизни по-настоящему ощутила себя хозяйкой крохотного дома. На следующее утро она перенесла сюда с баркаса журнал и заметки. И теперь сидела на каменном крыльце домика, озирая свои владения. Отсюда открывался прекрасный вид на излучину реки и корабль Лефтрина. И вся панорама старинной Кельсингры, чтобы дразнить ее и искушать.

Элис усилием воли заставила себя сосредоточиться на текущем занятии. На исцарапанной переносной конторке лежали последние четыре листа хорошей бумаги.

— На самом деле, ты ничего толком не рассказал мне, Рапскаль.

Он вздохнул, пожав узкими плечами. Улыбнулся Элис, и белые зубы странно сверкнули на лице, покрытом красной чешуей.

— Ладно. Вот как все было. Я разговаривал с Татсом, а он страшно на меня злился, потому что я сказал Тимаре, что не прочь бы сделать с ней то, чему меня научила Джерд… А почему ты не пишешь?

— Потому что, хм… это не самое важное, — ответила Элис, и в ее голосе прозвучала прежняя удачнинская чопорность, а лицо зарделось.

— А, значит, что было после. После того, как ударила волна. И меня ею смыло.

— Да.

— Ну, я попытался плыть, почувствовал, что Хеби где-то рядом, и позвал ее, и она меня нашла. Какое-то время мы плыли вместе. Потом мимо пронесло просто огромную кучу дерева. Может, это были остатки нашего костра, не знаю. Но она врезалась в нас, и мы вроде как в ней запутались. То есть нет. Я-то залез наверх, а вот Хеби запуталась. Она не тонула, но и высвободиться не могла. Поэтому я сказал ей: «Не дергайся, давай просто прокатимся на ней». И мы поплыли дальше, и плыли так всю ночь, а на следующее утро поняли, что нас вынесло на середину реки, и даже берегов не видно. Я подумал, что до суши нам не доплыть, поэтому решил так и сидеть на нашем плавнике, пока не покажется берег. И нам обоим пришлось несладко, потому что Хеби застряла, а течение увлекало нас все дальше и дальше. И не было ни еды, ни воды.

— И сколько это продолжалось?

— Не помню. Но явно больше двух дней.

Когти у Рапскаля были черными. Он поскреб ими подбородок, поежился от наслаждения и снова утихомирился.

Страницы: «« « ... 1819202122232425 » »»