Тени тевтонов Иванов Алексей
Перебатов заметил, как Женя с вещмешком в руках гибко скользнула вперёд, ближе к танку, и влево – в неглубокую прямоугольную выемку со стальной дверью какого-то прохода. Прижавшись к двери, Женя торопливо вытаскивала из мешка большую конусообразную мину с рукоятью. Перебатов понял: Женя хочет подорвать танк. Пару таких трофейных боеприпасов бойцы захватили для взлома бронестены, о которой говорил Людерс. К броне заряд прикреплялся тремя магнитами на подошве. Перебатов метнулся к Жене.
– Дура, отдай мне! – рявкнул он, впихиваясь рядом с Женей.
Он бесцеремонно отобрал мину, перехватил поудобнее и, толкая Женю локтем, выкрутил колпачок запала в рукояти. Танк рокотал уже совсем близко.
– Не бабское дело «панцеры» жечь!.. – ревниво пробормотал майор.
Громада танка заслонила проём ниши, обдав горячей вонью моторного масла и синтетического бензина. Перебатов подался вперёд, выдернул шнур запала и ткнул заряд «панцеру» в борт под гусеницей – выше обрезиненных двойных катков, рядом с люком для эвакуации экипажа. Клацнули магниты. Мина осталась торчать на боковой броне танка, будто нелепая присоска.
Но танк отъехал только на метр и притормозил, выправляясь на рельсах.
Детонация трёхкилограммового кумулятивного заряда, конечно, убивала экипаж танка, но убивала и тех, кто оказался слишком близко. А «панцер» застрял на месте, и бежать из бетонной западни было некуда. Перебатов отчаянно ударил в железную дверь – заперто, сука, заперто! И тогда майор без колебаний повалил Женю и закрыл своим большим телом. И грянул взрыв.
* * *
Литовцы жили вместе в одной большой комнате. Комендант общежития из почтения к науке выделил им письменный стол. Пакарклис разложил перед собой картонную папку с рукописью Донелайтиса; он бережно переворачивал листы и рассматривал пожухлые строки сквозь увеличительное стекло.
Клиховский в расстёгнутом пальто опустился рядом на стул.
– В старинных бумагах есть чарующая магия, – признался Пакарклис, взволнованно блестя очками. – Я могу сидеть так часами.
Но Клиховский не мог сидеть часами. Он торопился.
– Повилас, у меня к вам отчаянная просьба, – сказал он. – Вам известно, что я ищу Лигуэт. И я наконец выяснил, в каком бункере он хранится.
– Рад за вас, Винцент, – искренне ответил Пакарклис.
– Радоваться рано. Русские начали зачистку катакомб. И меня на эту операцию не взяли. Словом, Повилас, мне нужен ваш пропуск в Шведскую цитадель. Через склеп де ля Кава, который вы обнаружили, я смогу попасть в подземелья и без санкции русских.
Пакарклис распрямился, внимательно глядя на Клиховского.
– Винцент, я не дам вам свой пропуск. – Пакарклис произнёс это вежливо-строго, будто говорил с капризным ребёнком. – Причина не в том, что нельзя передавать документы, а в том, что в катакомбах скрывается «Вервольф». Вас убьют. Я забочусь о вас как друг, ведь вы спасли мне жизнь. Вы заберёте свой Лигуэт позже, когда военные завершат свои дела. Будьте терпеливее.
Клиховский смотрел на литовца как на врага. Пакарклис не понимал ситуации. Гауляйтер может сбежать от облавы на субмарине, прихватив с собой и Лигуэт. При обороне «вервольфовцы» могут взорвать что-нибудь и завалить склад с ящиками доктора Хаберлянда. Наконец, сами русские могут передумать и присвоить историческую реликвию как трофей.
– Я могу переубедить вас, Повилас? – сухо спросил Клиховский.
– Это исключено.
Клиховский вышел из комнаты Пакарклиса, но далеко не ушёл. Он встал в конце коридора у окна, не теряя дверь литовцев из вида. Изредка в коридоре появлялись жильцы – солдаты и офицеры. Время текло невыносимо тягостно. Клиховский ждал. За открытым окном чирикали птицы, слышались голоса прохожих, кваканье автомобильных клаксонов, гудки кораблей в проливе. С лестницы вывернул Юозас Юргинис, коллега Пакарклиса; он направился по коридору к своей комнате, не обратив внимания на человека возле окна.
И наконец Клиховский дождался. Пакарклис ещё аккуратно прикрывал дверь, а Клиховский уже скользнул за угол на лестницу. Пакарклис не спеша, по-профессорски степенно прошествовал мимо лестницы к уборной. За спиной литовца Клиховский бросился в его комнату.
Юргинис сидел на койке и подкачивал примус на тумбочке, на конфорке примуса стоял закопчённый эмалированный чайник.
Юргинис улыбнулся:
– Здравствуйте, Винцент. Товарищ Пакарклис отлучился на минуту…
– Ничего, – ответил Клиховский.
Он шагнул к столу, на котором лежала рукопись Донелайтиса, захлопнул картонную папку с листами, быстро сунул её себе на грудь под пальто и тотчас отступил обратно к двери. Юргинис ничего не успел сообразить.
– Передайте Повиласу, что мы встретимся на мосту Гинденбурга. Без всякого промедления. Или его рукопись полетит в канал.
Клиховский выскочил из комнаты.
Щурясь на солнце, он прогуливался вдоль чугунной ограды моста. Через проезжую часть тянулись тени фонарных столбов. На канале плавучий кран ЭПРОНа поднимал затонувшую баржу: тарахтел движок, лязгали цепи, что-то кричали такелажники. Над пришвартованным сторожевиком носились чайки.
Пакарклис почти задыхался от быстрой ходьбы. Кашляя, он вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный листок пропуска и молча протянул Клиховскому. Клиховский проверил пропуск и достал папку с рукописью.
– Вы действительно могли бросить её в канал? – спросил Пакарклис.
– Лучше не думать о том, на что ты способен, – ответил Клиховский.
Он не собирался оправдываться. Он вообще не испытывал вины.
– Вы не учёный, а варвар, – сказал Пакарклис.
Клиховский пожал плечами, развернулся и зашагал прочь.
Через минуту он был уже у ворот Шведской цитадели. Молодой матрос в форменке, тельняшке и бескозырке очень внимательно прочитал и пропуск, и командировочное удостоверение, и временное удостоверение личности на имя Пауля Бадштубера, оформленное Луданной в комендатуре.
– Немец? – с презрением спросил матрос. – А где остальные учёные?
Клиховский с трудом подбирал русские слова:
– Я сейчас один. Всем другая работа. Мне малый срок. Взять себе фонарь.
– Иди, – дозволил матрос. – Фонарь в каптёрке выдадут.
…Из разрушенного трансепта кирхи всё так же торчал хвост русского самолёта. Клиховский прошёл под ним, как под огромным распятием. Пустые окна храма. Пролом в стене. В нартексе – знакомая лестница в подвал. В подвале – треснувшие арочные своды и груды обломков. Смрад разложения. Освещая себе путь, Клиховский карабкался по кирпичным глыбам и вскоре увидел частично расчищенное пространство и плоскую горловину колодца.
Высокие ступени круто вели вниз. Узкий лаз заканчивался в подземной часовне – в усыпальнице коменданта де ля Кава. Клиховский обвёл помещение фонарём. Склеп повторял часовню Святой Анны в замке Мальборка, гробницу магистров: такой же звёздчатый свод с нервюрами и готические проёмы окон, только наглухо закрытые кирпичной кладкой. Похоже, Пьер де ля Кав воображал себя магистром, хотя его склеп был вдвое меньше часовни.
А пол в склепе оказался новым – бетонным. В него вмуровали стальную раму. На крышке люка было написано «ZIF-2». Этим проходом в подземный комплекс «ZIF» и воспользовался фон Дитц при первом визите к Людерсам. Клиховский поднял крышку. Короткая шахта и стальные скобы.
Клиховский шёл по узкому бетонному тоннелю. Лужи конденсата, холод, тишина и ощущение смерти. Клиховский думал о фон Дитце и Мариенбурге пятнадцатого века. Фон Дитц – это Хубберт Роттенбахский. А проход «ZIF-2» начинается в ложном склепе Пьера де ля Кава, как тайный лаз из Мариенбурга начинался в ложной могиле проклятого магистра Валленроде. Вряд ли немцы, строившие комплекс «ZIF», подозревали о таком удивительном совпадении. События и явления двух эпох были зарифмованы историей, а не людьми. Тут действовала более мощная сила, нежели жалкий человеческий замысел.
Яснее всего эта сила проявлялась под землёй, потому что под землёй не существует времени. Здесь вечность. Здесь мир мёртвых, ибо живым человек бывает лишь на краткий срок, а мёртвым – уже навсегда. Здесь одержимые из «Вервольфа» превращаются в бесстрашных анастифонтов. И здесь стираются случайные черты, обнажая главное, оставляя суть. Вечность не ведает разницы между Хуббертом и фон Дитцем: они – одно и то же. Он, Винцент Клиховский, и его предок Каетан здесь тоже едины. Здесь Эрих Кох – магистр. Девочка Хельга – суккуб. Капитан Луданная – Ульрих Червонка. А русский солдат Володя, конечно, армариус Рето фон Тиендорф, полюбивший демона.
Спасая Сигельду от казни, Рето открыл ворота замка врагам и Каетану. Но почему Каетан не забрал Лигуэт у влюблённого Рето? Потому что помешал Червонка, а Рето прозрел и передал Лигуэт магистру.
Что же происходит у него, у Винцента? Володя, подобно Рето, спасая Хельгу, открыл русским дверь в катакомбы – отыскал проход в кирхе «Мария Морская Звезда». А Женя помешала Винценту, как Червонка помешал Каетану. Но Винцент переиграл Женю: пробрался через другую кирху, через ложный склеп коменданта де ля Кава. И что его ожидает под землёй?
Если история жаждет замкнуть кольцо, то в катакомбах у Володи должно что-то случится с Хельгой. Володя должен увидеть её другими глазами, как Рето увидел Сигельду дьяволицей, и должен отдать меч Эриху Коху, как Рето отдал меч магистру. Наверное, Грегор Людерс и Зигги Киперт нужны истории как раз для этого поворота. С их помощью история вернётся на свой роковой круг, и род Клиховских опять лишится Лигуэта. Но нет! Червонка остановил Каетана, однако Женя всё же не сумела остановить Винцента! И не сумеет, потому что Винцент разгадал секрет истории и не ошибётся, как его предок.
Клиховский шагал по тоннелю и не сомневался, что сегодня он победит. Он разорвёт цепь предопределённости и добудет Лигуэт.
* * *
Два бойца подняли Женю на борт подбитого танка и помогли пробраться мимо башни, и Володя принял её внизу. Женя уже не отвергала помощь: ей и вправду было плохо. Из носа и ушей у неё текла кровь, а ноги подгибались – её крепко контузило, хотя, конечно, основную силу ударной волны принял на себя Перебатов. Володя усадил Женю спиной к танковым тракам и посветил фонарём наверх. Боец на танке глянул на товарища, спустившегося в нишу к Перебатову, и молча скрестил руки: майор погиб.
После бойни, устроенной «панцером», уцелели только трое бойцов. Ещё четверо были ранены, один смертельно. В тоннеле пахло выхлопами эрзац-бензина и кислятиной взрывчатки. Танковая фара по-прежнему ярко освещала рельсы, уходящие во тьму галереи. На рельсах лежали убитые. Володя сейчас ничего не чувствовал – ни злости, ни страха, ни сострадания. Так бывает, когда бой не закончен, а только затих на время: враги меняют позиции и собираются с силами. Опасность вроде миновала, но душа солдата не ожила. Солдату надо примеряться, куда двигаться дальше. Война-то продолжается.
На танке бойцы лязгали крышками люков.
– В машине три трупа, – сообщили сверху.
– Жень, ты как? – спросил Володя. – Го-голова работает?
– В ушах звенит, – обессиленно прошептала Женя.
– Нас четверо, а с гауляйтером в лучшем с-случае двое. Надо поспешить. Ты сможешь идти или пе-передашь командование?
Женя снова разлепила окровавленные губы.
– Плевать на гауляйтера, – выдохнула она.
Володя догадался, что Женя надломилась. Ей теперь ничего не нужно.
– Там Хельга, – напомнил Володя. – Я до-должен её выручить.
– Хельга?.. – непонимающе повторила Женя.
Она уже забыла о немецкой девчонке на объекте «HAST». Немка для неё была всего лишь расходным материалом, не имеющим особой цены.
– Я люблю эту девушку, – честно сказал Володя. – Я здесь ра-ради неё.
Володя знал, что суть войны – правда. Там, на улицах Пиллау, воцарился мир. Можно было гулять, искать трофеи, хитрить и выгадывать удовольствия. Такова мирная жизнь. А в катакомбах – война. Когда на тебя прёт «панцер», врать уже некогда. Да и незачем. И хамоватый, глуповатый майор Перебатов своим телом заслоняет любимую женщину от взрыва. А правильный и чуткий сержант Нечаев уходит от нелюбимой прочь, и её горе ему безразлично.
Женя ещё не могла до конца переосмыслить свои отношения с Володей, но главное уже поняла. Нечаев её не любил. Нет, Володя не использовал её – он молча позволил ей самой обмануть себя. И теперь Коля Перебатов убит. В этом виновато её самодовольство, а не коварство Нечаева. Но простить Володе собственную ошибку Женя была не в силах. В её взгляде прорезалась чистая ненависть – словно боль, когда отпустил наркоз.
– Операция отменяется, – еле слышно произнесла Женя.
Она хотела, чтобы Нечаеву стало хуже, чем ей. И Володя принял её запрет без возражений. Он понимал, как душу у Жени обжигает оскорблённое самолюбие. Понимал, как корчится её совесть от вины за гибель Перебатова.
– Ты прости, что так вы-вышло с тобой. – Володя погладил Женю по лицу. – Я пойду один и бе-без приказа. Иначе я не могу.
А в это время в другом конце катакомб Зигги Киперт рукоятью пистолета стучал в стальную дверь кантины, столовой для гарнизона комплекса «HAST».
– Хели! – настойчиво звал Зигги. – Хели, это я!
Хельга не отвечала. Может, не слышала? Нет, должна была слышать. Час назад на такое же обращение она откликнулась выстрелом по двери изнутри.
Эта девочка изумила их всех. Раненая, она осталась в комплексе «HAST», чтобы прикрыть дядюшку… Зигги не присутствовал при том бое – господин гауляйтер запретил ему рисковать, – но «вервольфовцы», побежавшие на грохот пальбы, потом рассказали, что девчонка Людерса, припадая на ногу, медленно и грозно шла по середине тоннеля, сама худенькая, но с большим автоматом в тонких руках, и бешено лупила перед собой очередями, не позволяя никому даже высунуться из-за угла. Несчастный Максик Фогль, их катакомбная шлюшка, валялся на полу, простреленный, и кричал, и девчонка безжалостно прикончила его пулей. Она была как валькирия – волосы дыбом, и в глазах смерть. Она решила продать свою жизнь подороже. Но ей подвернулась кантина. Девчонка шагнула в блок, захлопнула дверь и задвинула засов.
Конечно, дверь можно было выбить гранатой. Но зачем? Пускай девчонка сидит в кантине, она никому не мешает. Своих бойцов Зигги отправил на подземную станцию. Если старый Людерс притащит русских, бойцы заведут танк, скатят его с железнодорожной платформы и вступят в схватку. Зигги не сказал бойцам, что на «морской собаке» имеется только четыре места, поэтому чем меньше «вервольфовцев» вернётся на причал, тем будет лучше. Зигги чувствовал себя суровым генералом Лоренцем, который командует дивизией «Великая Германия», погибающей в окружении под стенами замка Бальга.
– Хели! – снова позвал Зигги. – Русские не спасут тебя. Они сюда не войдут, потому что скоро я обрушу тоннель. Ты сама видела, он заминирован.
Гауляйтер уже разместился в лодке и по своему золотому «Лонжину» следил, когда над Пиллау сгустится тьма, чтобы субмарина погрузилась под воду и ускользнула в гавань. Едва бойцы «Вервольфа» покинули комплекс «HAST», гауляйтер поинтересовался, не следует ли прямо сейчас уничтожить тоннель, уходящий к станции. Завал – более надёжная защита, чем бронестена. А «вервольфовцы» господину Коху были не нужны, они – только обуза. Но Зигги нравилось держать гауляйтера в напряжении, и он ответил, что пока повременит – оставит товарищам хотя бы маленький шанс на эвакуацию. Для верности Зигги даже снял ключ, замыкавший клеммы взрывателя на проводе. Провод соединял дизель-генератор и электродетонаторы в ящиках с тротилом.
– Хели, я возьму тебя на борт, – уговаривал Зигги у двери кантины. – Подумай. Я ещё приду к тебе перед отплытием.
А Хельга лежала в кантине на бетонном полу и уже даже не плакала. Она перемотала простреленную ногу полотенцем с кухни, но от потери крови то и дело впадала в забытье. К словам Зигги за дверью она не прислушивалась. Пусть Зигги обещает что угодно – она ждёт Вольди. Вольди её отыщет. Он прорвётся к ней даже с того света, как солдат из песни «Лили Марлен».
И Володя прорывался.
Он не знал, в какой момент потерял Людерса. Вроде старик был рядом, когда уцелевшие солдаты полезли на мёртвый «панцер», а потом куда-то тихо исчез. Скорее всего, он отправился в логово Коха в одиночку. Что ж, теперь он мог надеяться на успех. А ждать русских – это слишком долго.
Володя почти бежал, оступаясь на шпалах. Луч фонаря прыгал по стенам с трубами и кабелями, по плитам потолка с лампами в сетчатых намордниках, а потом вдруг растворился в более обширном пространстве. Володя успел увидеть торец бортовой железнодорожной платформы и опущенную аппарель – мостик, чтобы танк съехал на рельсы, и тотчас от вагона ударил автомат.
Володя мгновенно упал в кювет, выключив фонарь. Кто стрелял? Зигги или его последний боец?.. Однако по звуку Володя определил советский автомат ППС. Значит, стрелял Людерс. Он забрал оружие у кого-то из убитых солдат Перебатова. Но почему Людерс стреляет по русскому?!
Володя пополз по кювету вдоль рельсов, держа в памяти расположение вагона, аппарели и перрона, и вскоре добрался до парных стальных колёс. Он закатился под днище вагона и замер. Людерс топтался на перроне в темноте и ещё дважды отстучал короткими очередями в глубину тоннеля.
Надо было пристрелить мерзавца, и всё, но ведь его любила Хели… Володя бесшумно вылез на перрон за спиной Людерса, поднялся на ноги и врезал кулаком старику в бок. Людерс охнул, выронив автомат, и согнулся. Володя грубо развернул лоцмана и полыхнул ему в лицо фонариком.
– Что вы делаете, Людерс?! – злобно спросил он. – На чьей вы с-стороне?!
На щетинистом лице Людерса блестели крупные старческие слёзы.
– Вас послали за мной?.. – проскрипел старик.
Володя подумал, что у лоцмана сдали нервы: он решил, что русские отказались от плана захватить гауляйтера и Хельга обречена. В общем, так и было. Но Людерс испугался, что русские отрядили бойца за ним в погоню.
– Я иду не за вами, старый вы ду-дурень! – сказал Володя. – Я иду за Хельгой! Либо вы со мной за-заодно, либо я вас убью! Ведите меня!
Володя посветил фонарём вдоль перрона. Он разглядел тающий во мраке товарный состав и горбатую пятнистую громаду второго «панцера». Война в катакомбах ещё не закончилась.
* * *
Клиховский с натугой передвинул засов по вязкой смазке, и железная дверь распахнулась сама собой, с другой стороны на неё давил приваленный мертвец. Он упал навзничь под ноги Клиховского, и Клиховский, посветив фонарём, узнал майора Перебатова, хотя лицо у майора было залито кровью.
Дальше путь был перегорожен танком с рваной дырой в борту.
Клиховский перебрался через танк. Фара ещё горела. На рельсах лежали трупы. Клиховский осмотрел убитых и почувствовал беззвучное ожесточение отгремевшего здесь боя между людьми и стальным чудищем. Что ж, русские проломили оборону бойцов «Вервольфа». А Людерса или Володи среди покойников не было. Значит, они ушли вперёд. Всё правильно. Всё по плану.
Людерс и Володя в это время подходили к бронестене. Яркий луч фонаря выхватил широкую надпись «HAST» на воротах. Людерс толкнул небольшую корабельную дверь в правой створке. Дверь, скрипнув, открылась. Никто из «вервольфовцев», ушедших навстречу русским, не вернулся обратно на объект, чтобы запереть эту дверь за собой. Людерс первым переступил порог.
Володю удивило, что старый лоцман вдруг вцепился в какую-то ржавую железяку, торчащую из маховика кремальеры, и принялся дёргать её.
– Бросьте, Лю-людерс! – недовольно сказал Володя.
Он не опознал в железяке старинный меч. Он вообще напрочь забыл о мече Сатаны и Винценте Клиховском с его страстями и проклятиями.
Людерс не отвечал и не прекращал дёргать железяку. Володя тоже взялся за неё и рванул на себя, а потом ещё раз и ещё. Наконец железяка выскочила из зажима. Людерс забрал её и бережно всунул за ремень под куртку.
Тоннель комплекса «HAST» был освещён жёлтыми и тусклыми лампами, но Володе казалось, что он выбрался из гиблых пещер на солнечный полдень. Володя щурился и озирался. Вот оно, логово гауляйтера. Никакого мрачного величия. Обычный подвал. Бетон, лужи, трубы, кабели и гнетущая тишина. А Людерс угрюмо косился на Володю и примерялся вонзить ему в спину меч.
Старый лоцман неотступно думал о погибшем танке.
Те «вервольфовцы» в танке – подлинные немцы. Бесстрашные львы Танненберга. Истинным их оружием была непобедимость Германии, а танк словно бы овеществил её, превратив силу человеческого духа в могучую бронемашину. Танк сражался в подземелье подобно крейсеру «Кёнигсберг» в дельте реки Руфиджи. А он, матрос Людерс, дезертировал с корабля. Что с ним стряслось? Он струсил? Постарел? Поглупел? Или разуверился?..
Нет, он ошибся. Господину гауляйтеру некогда было разбираться, и он просто арестовал дядюшку и племянницу. Хели испугалась – девчонка же, а Людерс будто заразился её страхом. Он бежал. Он привёл русских в убежище гауляйтера. Он бесконечно виноват. Величие танка в катакомбах открыло ему глаза. Там, на тёмной станции, он плакал от горечи, от невыносимости своего преступления. Германия – она ведь не с большевистскими оккупантами. Она – с несгибаемыми бойцами «Вервольфа». С упрямым гауляйтером, который не сдаётся даже сейчас. Но где же тот храбрый матрос с крейсера «Кёнигсберг»? Он отрёкся от своего командира. От капитана. От магистра. Будь он проклят!
За поворотом Людерс и Володя увидели на полу убитого мальчишку из Гитлерюгенда. «Вервольфовцы» никуда не унесли его, лишь аккуратно убрали с дороги. В выемке стены над мальчишкой громоздился штабель из ящиков с тротилом. Тонкий провод тянулся по тоннелю за угол – в генераторный отсек.
– Хельга! – закричал Володя.
Он потерял её только сутки назад, всего только сутки, но будто бы миновала уже тысяча лет, и он прошёл уже тысячу вёрст, и чем дальше была Хели, тем становилась ближе ему и дороже. Зигги забрал её грубо и внезапно, и для Володи тотчас включилось какое-то неудержимое движение жизни, точно выбили стопоры из-под колёс. Разлука решительно и быстро довершала то, к чему близость вела так пугливо и медленно: Володя чувствовал, что его душа и душа Хели, разделённые расстоянием и бетоном, тихо и неумолимо прорастают друг в друга, словно травы переплетаются корнями.
– Хельга! – снова крикнул Володя.
Где-то за углом протяжно заскрипели дверные петли.
У Хельги не хватило сил, чтобы откликнуться, но она сумела вытянуть рукоятку засова. Володя отбросил дверь и упал рядом с Хельгой на колени. Его каска, бренча, покатилась по бетонному полу тёмной кантины. Володя сгрёб Хельгу – лёгкую, будто из ниточек и паутинок, – и молча прижал к себе. Она опять была прячущимся зверёнышем. А он опять её нашёл.
– Я так ждала тебя, любимый Вольди… – прошелестела Хельга.
Володя содрогнулся. Хели словно бы зыбко мерцала, почти не существуя в этом мире. Мир был переполнен дивными богатствами – восходы, корабли, дети, облака, лошади, песни, куранты на старых башнях и запах дороги после дождя, – но ничего из этого Хели уже не достанется. Володе хотелось взвыть от ненависти и нежности, а Хели бледно улыбалась. Её счастье было хрупким и прозрачным, как первый лёд, и всё-таки было счастьем: оба её любимых человека прорвались за ней в подземелье! Значит, всё хорошо.
Людерс смотрел, как тонкие пальцы Хели цепляются за плечи русского солдата, точно за край обрыва над тёмной и страшной рекой, и не верил своим глазам, но всё было ошеломительно очевидно: его ненаглядная Хели, чистая и светлая девочка, полюбила русского!.. Варвара! Врага!
Когда она успела? Неужели за краткое время его отсутствия? Возможно ли такое?! Людерс ничего не знал про любовь. Он же моряк. Его женщины были из портовых борделей. Людерс жалел этих несчастных потаскушек и воспитывал Хели правильно: честь дороже, чем жизнь, и своё сердце женщина отдаёт только домашнему очагу, достойному мужу или Отечеству. Что же наделала его глупая Хели? Она ведь помнила уроки дядюшки!
Или же всё проще: она, конечно, помнила, но пренебрегла и долгом, и совестью! Дядя её избаловал, и она уступила соблазну. Предала Германию и фюрера. Предала тех немцев, что не согласились жить под властью врагов, сражались с русскими или бежали от них. Выходит, обер-лейтенант Киперт не лгал. Хели снюхалась с русским солдатом, и тот убил фон Дитца! А господин гауляйтер был прав, когда арестовал Людерсов. Но Хели погубила и дядюшку: обманула его, чтобы спастись, и вынудила предать господина гауляйтера!.. Хели, Хели, Хели!.. Ну как ты могла?! Ты сама себя обрекла!
Оружия у Людерса не было: этот русский отобрал у него автомат ещё на станции. Однако автомат был у Хельги. Он валялся на полу поодаль – в темноте. Людерс шагнул к оружию. Пока онемевшая душа ещё звенит, будто колокол, пока не пробудились сомнения, надо одной очередью прошить этих двоих, и пусть вместе провалятся из кантины в преисподнюю, где для них уже сложен костёр. Тяжесть автомата словно убеждала в правоте решения.
Очередь заколотилась по кантине сумасшедшим грохотом, но дугой ушла вбок: это русский вдруг очутился рядом – из ниоткуда, как дьявол, ударил по автомату и вцепился Людерсу в горло. Людерс выронил автомат, пытаясь отодрать лапы врага. Русский давил и давил; Людерс хрипел, задыхаясь; потом русский почему-то разжал хватку и отшвырнул старика. Людерс полетел на пол. Он не сомневался, что русский его добьёт.
А русский подхватил Хельгу на руки.
– Потерпи, любимая… – шептал он. – Я тебя в-вынесу…
С Хельгой на руках он качнулся к выходу из кантины и исчез. Он ничего не сказал Людерсу, будто Людерса больше не существовало.
Кашляя, Людерс на четвереньках пополз вслед за русским.
Пустой тоннель. Тусклые лампы. Бетонные стены. Трубы.
Людерс не желал, чтобы эти двое выжили. Они должны заплатить. За что? За всё. За поруганную веру старого лоцмана. За разрушенную Германию. За те мечты о величии, с которыми немцы вздымали свои знамёна. За унижения. За взорванный Танненберг. За горящий Кёнигсберг. За торпедированные суда. За беженцев, топтавших друг друга. За убитого фюрера. За город Пиллау.
Людерс поднял с пола провод – тот тянулся за угол и дальше, к ящикам с тротилом, что были заложены в стену тоннеля перед стальными воротами. Перебирая руками, Людерс подтащил пластмассовую коробочку взрывателя. Дрожащими пальцами открыл крышку. Вот две медные клеммы. Но ключа на них нет. Что ж, замкнуть цепь можно не только ключом.
Людерс выволок из-под ремня меч магистра. Святое железо тевтонцев, помоги! Людерс сунул лезвие между клеммами.
А Володя, пошатываясь, упрямо шёл по тоннелю подземного комплекса «HAST» и держал на руках умирающую Хельгу. Володя твёрдо знал, что не промедлит ни секунды, выбьет все двери, сломает все стены, всё преодолеет, не устанет, не поддастся отчаянию. Он сильнее танка. Он донесёт любимую до госпиталя, и её спасут. Там, наверху, люди, которые умеют совершать невозможное. Люди, которые победили в невероятной войне. Там свои.
Чудовищный взрыв сотряс бункеры, отсеки, склады, казармы и кантину. Заминированный участок тоннеля на неуловимое мгновение превратился в пылающее адское пекло и затем схлопнулся мёртвой тьмой. Смертоносная ударная волна расшиблась о повороты катакомб, но трескучий долгий грохот закувыркался по длинным переходам, будто катились угловатые глыбы. Вслед за грохотом, жадно поглощая пространство, попёрла непроглядная туча пыли, белёсо вскипающая изнутри; она налетела как буря и затопила всё вокруг.
Людерс раздавленно распластался на полу у порога кантины. На него сыпались прах и мусор, словно пепел из крематория.
Взрыв в недрах комплекса почувствовал и Винцент Клиховский. Стены и пол под его ногами колыхнулись, и Клиховский еле сохранил равновесие. Откуда-то поплыл тяжкий утробный гул. Клиховский как раз приближался к бронестене. Он бросился вперёд и распахнул корабельную дверь. Из проёма полезла густая мгла. Прикрыв лицо платком, Клиховский переступил порог и погрузился в удушающий земляной туман. Через полсотни шагов путь ему намертво преградил огромный завал из обломков бетона, прошитых прутьями арматуры, вперемешку с ленивыми потоками древнего морского песка.
Клиховский остановился. Душа его окаменела от безысходной горечи. Он понял, что все неимоверные усилия оказались напрасными. Путь к Лигуэту утрачен для него навсегда. Отныне Лигуэт замурован в подземельях нацистов, как он был замурован в склепе замка Бальга. Значит, история всё-таки сумела замкнуть себя в кольцо. Значит, он, Винцент Клиховский, повторил ошибку своего предка. Но в чём заключалась эта ошибка? Что было сделано не так?!
Взрыв отозвался и в доке. Вода широко плеснула на бетонный пирс, и субмарина зыбко закачалась, как поплавок, туго толкаясь стальным бортом в обрезиненные кранцы. Гауляйтер выронил хронометр и в испуге схватился за что попало – за обод дифферентной цистерны. Стрелки циферблатов на приборной доске прыгали по шкалам. Брякал о трубу повешенный на вентиль бинокль. Зигги вскинулся, готовый захлопнуть крышку люка над головой.
– Что это было? – побледнев, спросил Кох.
– Думаю, сдетонировала взрывчатка… Кто-то обрушил тоннель.
– Возвращаются ваши бойцы?
– Я посмотрю, господин гауляйтер.
– Посмотрите, и надо отплывать! – В голосе Коха звучала паника.
Зигги вывинтился из тесной рубки и выбрался на корпус субмарины. В помещении дока клубилась пыльная дымка – она выползала из технических потерн. Гауляйтер был прав: пора скорее убираться отсюда. Зиги принялся торопливо распутывать узел и вытаскивать из швартовочного рыма толстый трос, который удерживал судно у причальной стенки. И вдруг в мутном сумраке на пирсе появился человек. Зигги тревожно распрямился, расстёгивая кобуру на ремне. Человек двигался медленно и кособоко. Зигги не сразу сумел узнать его. Это был Грегор Людерс – весь в грязи, как горнорабочий.
Он поднял над собой какой-то длинный предмет и сипло выкрикнул:
– Подождите меня!.. Со мной меч магистра!
Зигги не стал ни стрелять, ни ждать. Он заскочил на рубку, ногами вперёд быстро протиснулся сквозь люк обратно в субмарину и свалился в своё кресло.
– На пирсе Людерс, господин Кох, – сообщил он. – У него какой-то меч.
Господин Кох завинтил пробку на фляжке с коньяком.
– Чушь! – раздражённо отрезал он. – К дьяволу Людерса!
Зигги понимающе усмехнулся, потянулся наверх и плотно захлопнул люк с плексигласовым куполом. Пускай старый дурак подохнет в этих катакомбах. А Хельгу, в общем, жалко. Не успел попользоваться… Но не бежать же за ней.
Людерс увидел, как вдоль выпуклых боков субмарины забурлила грязная пена: лодка заполняла балластные ёмкости, вода выдавливала воздух. Тёмные волны захлестнули покатый корпус, потом округлый башмак рубки с пузырём прозрачного купола, и последней исчезла стойка перископа. «Морская собака» погрузилась бесследно, только бурые разводья шевелились под кранцами.
Людерс застыл на причале. Он один. Он потерял свою страну. Он убил свою любовь. Он сам сошёл в могилу. А магистр принёс его в жертву. Грегор Людерс, старый лоцман из Пиллау, в этом подземелье был заточён навеки. Он стал хранителем святыни Тевтонского ордена – меча по имени Лигуэт.
Эпилог
Старый сухогруз «Святой Адальберт» вышел около семнадцати тридцати в сопровождении тральщика. В трюмах размещалось трофейное оборудование для верфей, а на палубу в Пиллау посадили шесть сотен интернированных поляков. Охраняли их три красноармейца, хотя охрана вовсе не требовалась: поляки возвращались домой, в Польшу. Утром «Святой Адальберт» должен был пришвартоваться в порту Готтенхафен – в польской Гдыне.
Клиховский постелил под себя пальто и полулежал возле фальшборта. Судно казалось неподвижным, хотя сквозь вырезы шпигатов Клиховский видел гребни бегущих под бортом волн. Ветер растеребил по небу облака, словно мягкую кудель на мелкие клочья, и закат подсвечивал их вишнёвым огнём. Тонкая стрела подъёмного крана чуть покачивалась и поскрипывала. Люди на палубе лениво переговаривались, делились снедью, спали, штопали одежду, играли в карты, курили. Переливчато звучала губная гармошка.
Гдыня – это совсем рядом с Данцигом. Что ждёт его, Клиховского, в родном городе? По слухам, Данциг жестоко пострадал в уличных боях. Жива ли Марутка, его Рыся? Живы ли Берчик, Людвичек и Чарусь, ради которых он, Клиховский, полез в бункеры Пиллау? Может, жена и дети давно погибли, и все усилия найти Лигуэт изначально были бессмысленны?.. Клиховский не изводил себя предчувствиями беды, как не мучил и сожалениями о сделанном. Что было, то было. Как будет, так будет. А он просто принимает судьбу.
Прошлое было таким же неизвестным, как и будущее. Капитан Луданная не снизошла до разговора. Конечно, Клиховский понял, что отряд Луданной напоролся в катакомбах на танк, потерял командира и отступил. Но куда пропал Володя? Куда подевались Людерсы? А гауляйтер? Он сбежал в своей подводной лодке или погиб? И кто подорвал тоннель? И главное, почему всё получилось именно так?.. Клиховский смирился, что никогда не услышит ответов на свои вопросы. Стихия истории своё движение не объясняет.
Он задремал.
И сквозь одну реальность зыбко проступила другая, которая, возможно, располагалась где-то на полпути к истине. Клиховский узнал свой Гданьск – или, если угодно, Данциг. Небо над ним в густом дыму; из дыма вываливаются русские бомбардировщики, проносятся над черепичными крышами и улетают обратно в тёмный дым. Взбаламученная и замусоренная Мотлава, из которой торчат мачты и трубы затопленных судов, взметаются водяные столбы от упавших бомб. На одном берегу реки тесный строй фигурных домов разорван провалами разрушений, а в тех зданиях, что ещё стоят, выбиты окна и обломаны фронтоны. На другом берегу пылают старинные высоченные амбары-шпайхеры.
Сдвоенная башня Журава лишилась бревенчатого клюва и зоба: доброму чудищу выжгли его ганзейское лицо. И всё вокруг в полном беззвучии. Точнее, в тишине играет пластинка на патефоне: «Лили Марлен», а что ещё?.. А посреди этой гекатомбы – летнее кафе под полотняным навесом, и он, Винцент Клиховский, сидит за столиком с кружкой хеля, а напротив – профессор Козловский, и официант в белой рубашке и с чёрной бабочкой ставит перед дядей Леосем другую кружку с хелем. И в своём странном сне Винцент уже всё знает о событиях, произошедших в катакомбах Пиллау.
– А ведь ты был одним из лучших студентов, Вицек, – с печалью говорит дядя Леось. – Тебе всё было дано. Почему же ты провалил экзамен?
– Я не понимаю! – отвечает Клиховский. – Я не понимаю!..
– Да, ты ничего не понимаешь, – кивает дядя Леось. – Начнём с того, что ты забыл важного героя из этого сюжета. Зиггона.
– Зиггона? – изумляется Клиховский.
– Каетан спас его от зубра, а зиггон потом задержал Каетана и тем самым не позволил забрать Лигуэт у магистра или Рето, когда эти немцы обессилели на мосту. А ты в Лохштедте стащил с мины того литовца – Пакарклиса. И он тоже задержал тебя, не отдавая пропуск в Шведскую цитадель.
– Разве пара часов промедления что-то изменила бы?
– Безусловно, Вицек. Ты бы сразу отнял меч у Людерса – ещё на входе в комплекс «HAST». И Людерс не убил бы этих несчастных молодых людей. Ему нечем было бы замкнуть контакты на взрывателе.
– Людерс – это Рето фон Тиендорф? Да?
– Увы, да, – соглашается Козловский. – Ты искал подобие не в том, в чём следовало. Какая разница, молод он или стар? Он всё равно любил суккуба – Хельгу. Их обоих бросили в темницу. Чтобы спасти суккуба, Людерс бежал и Лигуэтом открыл врагам дверь в убежище. Тут всё очевидно, Вицек.
Клиховскому кажется, что его хлещут по лицу.
– А кем же являлся русский солдат? – глухо спрашивает он.
Круглые очки Козловского блестят отсветом горящих шпайхеров.
– Ты забыл, что такое любовь, Вицек. Русский солдат и немецкая девушка полюбили друг друга. Они действовали заодно. Вдвоём они и стали суккубом.
Клиховский молчит, поражённый.
– Ты помнил о двойственной природе суккуба, – продолжает Козловский, – и решил, что девочка, переодевшаяся мальчиком, и есть суккуб. Вицек, она поменяла одежду, а не природу. Сигельда была с армариусом Рето, как Хельга – с дядюшкой, а Сигельд – с Каетаном, как русский солдат – с тобой. Червонка воспылал страстью к Сигельде, как русская контрразведчица – к солдату Володе. Это всё происходило перед твоими глазами. Ты видел, но не понимал. Сигельда и Сигельд – одно существо. Солдат и его девушка тоже едины, они слиты нераздельно своей любовью!.. Вицек, кто из нас двоих человек?
– А ты уже не человек, дядя Леось? – зло говорит Клиховский.
– Я предатель, – беспощадно усмехается Козловский. – И я давно мёртв. Для тебя я – Бафомет. Ты должен был почуять это ещё при первой встрече.
Клиховский стискивает кулаки.
– Но ты ничего не почуял, Вицек. Ты обманул мои надежды. Ты подвёл своих сыновей. Ты погубил смелого юношу и славную девушку.
– Как я мог распознать этих двоих?! – не выдерживает обвинений Винцент. – Суккуб – демон, а эти двое – обычные мальчишка и девчонка!
– Учись видеть суть! – жёстко отвечает Козловский. – Люди и демоны – только сюжеты! Меч Людерса – просто железяка! Анастифонты – фанатики! Твоё проклятие – твоя глупость, а не мой умысел! Дело не в чудесах!
Пластинка доигрывает до конца. Не беспокоя гостей, официант аккуратно подкручивает ручку патефона и снова включает ту же песню.
…Клиховский на миг очнулся и сообразил, что лежит на палубе «Святого Адальберта» и спит, а «Лили Марлен» звучит вовсе не из патефона в кафе под Журавом, её выдувает из губной гармошки какой-то пассажир, сидящий на крышке трюма, и потрёпанные люди вокруг тихонько подпевают, как умеют:
- – Под тем столбом фонарным
- Шептал я о любви.
- Сбегал я из казармы
- К тебе, моя Лили.
- Ты только позови меня, моя Лили Марлен…
…И опять – кафе, опять – погибающий под бомбёжкой Данциг, горящие шпайхеры, краснокирпичная громада Журава и дядя Леось в круглых очках.
– Мы вечно обречены на бедствия? – спрашивает Клиховский.
– Творец у нас у всех – Он. – Бафомет указывает пальцем в дымное небо с пикирующими бомбардировщиками. – А я только Его подражатель. Поэтому в первый раз – от Него, а я лишь повторяю, и не более.
Клиховский закрыл лицо ладонями.
– Я не знаю, добро или зло творит Тот, Кого я не хочу называть, – говорит Бафомет. – Но повторение – всегда зло. Я же дьявол. Когда вы идёте вперёд, идёте к Нему. Когда назад – ко мне. А направление есть мера вашего разума. И ты оказался глупым, мой друг, и привёл всех в прошлое. Но тебя мне не жалко. А вот тех двоих, солдата и его девушку, жалко. Даже мне – дьяволу.
И в кафе под Журавом крутилась пластинка на патефоне, и девушка пела вечную песню своего умолкшего солдата:
Читать бесплатно другие книги:
