Тени тевтонов Иванов Алексей
Лицо Клиховского чуть светлело в глухом мраке дровяного сарая.
– Я ведь тоже знаю правду о Хельге Людерс. Меня вы тоже пристрелите?
Клиховский почувствовал, что пережал, провоцируя русского. Этот солдат – не мальчик. Он воевал. Он убивал. И способен снова убить.
Именно об этом Володя и подумал. На фронте случалось всякое. Бывало, какой-нибудь немецкий дот упрямо поливал атакующих из пулемётов, а потом немцы выбрасывали белый флаг и выползали из своего укрытия с поднятыми руками. Таких не щадили. Кончали даже под белым флагом. А бывало и хуже. Когда мимо гнали толпы военнопленных, бойцы отталкивали конвоиров и вытаскивали людей в «каиновой форме» – власовцев. Их расстреливали тут же у всех на виду. Клиховский должен учитывать, что такое возможно.
– Вы загнали меня в угол, – холодно произнёс Володя. – З-зачем вам это?
Клиховский перевёл дыхание. Пронесло. Парень сдержался. Зашуршав в темноте одеждой, Клиховский присел на ящик для поленьев:
– Я не хочу ссориться с вами, Владимир. Мне нужен не враг, а союзник.
– В качестве со-союзника чем вас не устраивает Женя?
– Она ищет Эриха Коха. Как только она возьмёт след гауляйтера, тотчас отделается от меня. Надеюсь, не таким способом, каким вы хотите избавиться от «вервольфовца», – невесело усмехнулся Клиховский.
Володя отвернулся от поляка и смотрел в окно сарая на двор.
– Разве га-гауляйтер – не общая ваша цель?
– Увы, нет. Я – историк. Моя цель – артефакт из музея Пиллау. Старинный меч. Его передали гауляйтеру. А тот поручил Людерсу спрятать эту реликвию. О роли Грегора Людерса я узнал благодаря вам. Вы рассказали, что Людерс оборонял Лохштедт, где я обнаружил часть предметов из музея Пиллау.
Володя не ожидал подобного объяснения. Хотя стоит ли удивляться? Группа литовских учёных собирает книги, увезённые фашистами. Почему бы поляку не искать свою реликвию? Хорошо, что причина подозрительного поведения Клиховского с точки зрения контрразведки совершенно невинна. И плохо, что Клиховский вынюхивает чужие тайны и выстраивает какие-то свои двусмысленные стратегии.
Володя молчал и смотрел на двор, где ничего не менялось. От тихих вспышек маяка чешуйчато загоралась продырявленная крыша. Ободранное дерево вылетало из тьмы, как беззвучный взрыв, и снова исчезало. В домах чернели провалы выбитых окон. Чирикала какая-то ночная пичуга.
– Из меня п-плохой союзник, – взвесив всё, сказал Володя. – Я не влияю на ре-решения Жени. И не могу помешать ей вы-выбросить вас.
– Можете, – спокойно возразил Клиховский.
– Каким образом?
– Самым обычным. Будьте ей хорошим любовником, и всё получится.
Володю будто мокрой тряпкой хлестнули по лицу.
– У меня нет выхода, поэтому я прибегаю к шантажу, – продолжил Клиховский. – Я хочу, чтобы вы убедили госпожу Луданную не избавляться от меня. Иначе госпожа Луданная узнает о Хельге. И о вас тоже. Девушку заберёт контрразведка, а вы укатитесь отсюда куда-нибудь подальше. И не хватайтесь за оружие, молодой человек. Помочь мне – это не измена Родине.
Володя почти задыхался от бешенства и ненависти.
– Вы ме-мерзавец, Клиховский! – еле выговорил он.
– Я не мерзавец. Просто вы, русские, влезли туда, где не ваша история.
Ответить Володя не успел. Возле невысокой ограды двора в глубокой тени мелькнула фигура человека.
* * *
Человек вёл себя осторожно, хотя явно не привык таиться. Замерев в тени, он осмотрелся и затем спокойно направился к подъезду напрямик через двор.
Скрипнула дверь, стукнула деревяшка, и Володя сзади произнёс по-немецки:
– С-стоять!
Человек замер, а потом оглянулся. Володя держал его на прицеле.
– Кто вы такой? – требовательно спросил незнакомец.
Володя, сержант, услышал повелительные интонации и едва не попался на уловку: на миг замешкался, готовый ответить. Расстёгнутое летнее пальто незнакомца укрыло движение. Офицеры вермахта уважали японскую борьбу джиу-джитсу: удар носком ботинка в запястье выбил у Володи парабеллум. Другой удар Володя всё же поймал и рванул противника на себя. Сцепившись, они стукнулись в стену и упали. Пальто мешало незнакомцу, иначе он сразу свернул бы Володе шею, но и в пальто он упрямо продавливал сопротивление Володи и подбирался к его горлу. Незнакомец был сильным и тренированным бойцом. И вдруг обмяк, ткнувшись лбом Володе в скулу. От волос противника пахло хорошим мужским одеколоном. Над Володей возвышался Клиховский. Он оглушил незнакомца самым незатейливым образом – кирпичом по затылку.
Володя сегодня второй раз проиграл в схватке с немцем – и второй раз его выручили. Клиховский перевалил незнакомца на спину. Володя кашлял.
– Не забудьте о моей услуге, – деловито сказал ему Клиховский.
Он обшаривал карманы незнакомца. Портсигар. Зажигалка. Пистолет «зауэр». Ручной фонарик. Эсэсовский нож с гравировкой «Meine Ehre heist Treue». Больше ничего. Клиховский посветил фонариком немцу в лицо.
– Не Людерс и не Зигги, – хрипло сказал Володя. – Вы его з-знаете?
– Да, – кивнул Клиховский. – Это Гуго фон Дитц, адъютант гауляйтера.
– Вот так удача!.. – изумился Володя.
Он поднялся, хотя голова у него ещё кружилась.
Вдвоём они подтащили фон Дитца к стене и усадили, прислонив спиной. Володя вытянул из петель пальто фон Дитца крепкий пояс и крест-накрест связал адъютанту руки. Фон Дитц зашевелился и застонал, приходя в себя.
– Не слепите глаза, – сощурился он.
Клиховский убрал луч и положил фонарик на землю вверх рефлектором.
– Вы работаете на га-гауляйтера? – без подготовки спросил Володя.
Фон Диц помедлил.
– Да, – неохотно признал он.
Он оглядывал русского парня, взявшего его в плен. Что ж, печально, как и всё в этой нелепой жизни. Конечно, в своей стране большевики истребили высшее сословие, и глупо надеяться, что последним противником прусского аристократа Гуго фон Дитца будет дворянин, но этот парень даже не офицер!
– Где сейчас на-находится гауляйтер?
Фон Дитц не видел смысла скрывать. Во-первых, его ответ уже ничего не изменит в судьбе гауляйтера. А во-вторых, пускай господин Кох катится ко всем чертям в преисподнюю – вдогонку за своим фюрером.
– Он в убежище на подземном объекте «HAST».
– А где вход?
– Я не знаю адреса, – усмехнулся фон Дитц. – Я не почтмейстер.
– Тогда вам придётся по-показать.
– Я покажу, – не стал спорить фон Дитц.
Гауляйтер Кох всегда нравился ему. Сообразительный, рачительный, напрочь лишённый мстительности. Таким и должен быть правильный слуга. Ведь Кох – слуга, простолюдин с Рейна. Он служил фюреру умело и преданно: ловил желания на лету и делал больше, чем приказывают. Конечно, воровал, но слуги всегда воруют – на этот счёт фон Дитц иллюзий не имел.
Мужчины из рода фон Дитцев в течение трёх веков командовали полками у различных герцогов, курфюрстов и кайзеров, а в жёны брали девушек из Саксонии, чтобы их изяществом смягчить суровое прусское воспитание. Ко временам Бисмарка род совсем обеднел. Но Гуго фон Дитц при гауляйтере Кохе стал обладателем фольварков, мастерских и рыбоконсервной фабрики. У него появились особняк с большим гаражом неподалёку от Эрих-Кохплац в Кёнигсберге, свой самолёт в ангаре Девау, охотничьи угодья в Роминтенской пуще, вилла на побережье в Раушене и яхта. Его любовница пела в опере, и в лучшем офицерском казино ему всегда предоставляли кредит.
Гауляйтер Кох покровительствовал ему, однако фон Дитц трезво понимал причины. У Коха, слуги, не было врождённого достоинства аристократа, не было модного интереса к аэропланам, глиссерам и гоночным автомобилям, не было уверенности, что самые красивые женщины непременно выберут именно его. Нацисты были правы в том, что господство – в природе человека. Да, Кох принадлежал к народу господ, но не к человеческому виду повелителей. Одаривая фон Дитца, он как бы доказывал самому себе своё превосходство. А фон Дитц принимал дары, потому что это было в его природе, но дарителя не уважал. И жертвовать жизнью ради него намерения не имел. Он хотел, чтобы русские просто не помешали ему сделать нужный шаг.
А Володя торопился продолжить допрос, пока пленник говорит:
– Зачем вы пришли сюда, го-господин Дитц?
– За племянницей Людерса. Старик потребовал взять её с нами.
– Куда с вами? – похолодел Володя.
– Людерс и гауляйтер выйдут в море. Там их подберёт судно. Разумеется, Людерс не вернётся домой. И он пожелал захватить с собой племянницу.
Фон Дитц подумал, что идея бегства в Уругвай или Аргентину сама по себе неплохая. Но что лично ему делать в Монтевидео или Буэнос-Айресе? Водить такси? Жить в съёмной конуре в трущобах? Раз в месяц покупать проститутку? Жалкая участь. Тем более что даже она теперь недоступна. У русских его ждёт пуля в затылок. В лучшем случае тюрьма или Сибирь.
– А где Лигуэт? – из полумрака спросил Клиховский.
Володя посмотрел на него с непониманием. Фон Дитц шевельнулся.
– Мне знаком ваш голос, – сказал он. – Покажитесь.
Клиховский поправил фонарь, чтобы его лицо попало в луч.
– А, это вы… – протянул фон Дитц. – Восхищён вашей потрясающей живучестью! Значит, не напрасно я избавил вас от петли в Штутгофе.
– Где Лигуэт? – бесстрастно повторил Клиховский.
– Ваша игрушка у Людерса, – печально улыбнулся фон Дитц. – Этот простак намеревается снова торжественно вручить её гауляйтеру.
– Про что вы го-говорите? – вклинился Володя.
– О, это такая давняя история… – вздохнул фон Дитц. – Господин солдат, дайте мне сигарету. Только мою, пожалуйста, русские не для меня.
Володя раскрыл портсигар фон Дитца и вынул сигарету.
– Разрешите я сам возьму, – виновато сказал фон Дитц. – Чужие пальцы, знаете ли… Я брезглив.
Володя фыркнул и протянул портсигар. Фон Дитц поднял связанные руки, неловко выколупал сигарету и сунул в рот. Володя чиркнул зажигалкой.
Лицо немца, озарённое огоньком зажигалки, внезапно исказилось. Рот страдальчески изогнулся, и сигарета выпала. Глаза полезли из орбит, точно их изнутри выпирала какая-то сила. Фон Дитц захрипел, оседая набок.
«Яд!» – понял Володя. В сигарете адъютанта была ампула с ядом!
Володя схватил немца за одежду на груди, словно мог удержать от смерти, как от падения. Но фон Дитца уже трясло в агонии.
А Клиховский смотрел на умирающего адъютанта с мистическим ужасом. Клиховского словно опять возносило на какой-то тёмной и мощной волне. Всё это уже однажды произошло! Когда-то он уже терял проводника к Лигуэту!.. Ощущение можно было принять за дежавю, но Клиховский совершенно точно знал: пробуждённое воспоминание – не из его жизни. Оно из жизни предка, из родового наследия… или из родового проклятия. В перемещении смутных пространств и неясных образов медленно всплыло забытое имя: Хубберт!
Глава восьмая
В этой келье даже в полдень царил полумрак: тонкие роговые пластины в резном переплёте каменной рамы почти не пропускали света. В замке было зябко и летом, а зимой зуб на зуб не попадал, и перед работой Сигельд отогревал чернильницу на груди под накидкой-юбервурфом. Иней затягивал тёмные углы каморки, свод зарос изморозью, и багровые кирпичи от стужи казались сизыми, как мороженое мясо. Но Рето не роптал и ни о чём не жалел. Может, его согревала близость Сигельда. А может, солнце Палестины.
Всё вокруг меркло, и сквозь страницы хроник Рето видел синее море и сказочную Акру – её грязные дома, рынки, мечети, порт и башни крепости. Рыцарское войско осаждало город, изнывая от жары и зловония, ползущего из трупного рва у Проклятой башни. Крестоносцев косила малярия, не щадившая ни вельмож, ни епископов. Под стенами Акры купцы из Бремена и Любека устроили лазарет для соотечественников. Его разместили в старом корабле, брошенном у прибоя. Вокруг лазарета сложилось братство немецких рыцарей. Оно и стало Тевтонским орденом – третьим орденом в Святой земле. Рыцари ордена Храма, тамплиеры, разделили с тевтонцами долг борьбы с язычниками, а рыцари ордена Святого Иоанна, госпитальеры, – обет спасения немощных.
Рето читал Сигельду орденские хроники и думал, что в каком-то смысле Сигельд тоже немощный. Он слаб духом. Он боится. Как брат Тевтонского ордена, Рето обязан защитить и спасти его.
Рето не мог забыть поцелуя, которым одарил его Сигельд, когда погибал Средний замок. В том порыве, несомненно, приоткрылось нечто большее, чем простая благодарность. И однажды вечером, прощаясь после долгой работы над рукописями, Рето вернул Сигельду то, что получил от него в арматориуме.
С тех пор в их келье было тепло, хотя декабрь не обратился в июль. Рето иногда гладил друга по волнистым волосам, в которых горели искры от свечи, и чувствовал, что душа итальянца доверчиво предаётся его душе, будто ищет убежища. Ничего иного не случалось, но уста Сигельда безмолвно тяжелели.
Сигельда угнетала осада замка. Понятно, что от поездки в Пруссию он не ожидал такой опасности. Рето представлял себе благословенную Италию, где никогда не бывал. Там всё в цветах и зелени, а храмы и крепости как бы воздушные – сотканные из хрупких каменных кружев. Итальянские рыцари изящны и учтивы; они окованы тонкой и блестящей фигурной бронёй и не сражаются, а танцуют, кланяясь своим благородным соперникам.
– Мы погибнем? – как-то раз тихо и печально спросил Сигельд.
Вот тогда Рето и обнял его, ощущая себя огромным и могучим:
– Нет, мы не погибнем.
Он не хотел, чтобы причиной их любви стал страх смерти.
– А кто нас спасёт? – Тоскующие глаза Сигельда умоляли о надежде.
Рето знал, в чём заключается надежда. В Ордене об этом знал не он один, хотя посвящённых было немного: магистр, комтуры и капеллан брат Этцель.
– Если хочешь понять, надо читать хроники, – мягко пояснил Рето.
Всё началось там, на Святой земле, ровно двести лет назад. Тогда Акру охватило безумие – война христиан. Алчные торговцы Венеции разодрались с ненасытными торговцами Генуи. За генуэзцев вступились госпитальеры, а за венецианцев – тамплиеры и тевтонцы. По кривым улочкам Акры двинулись огромные осадные машины, разваливая дома на груды кирпичей. Тучи пыли и дыма заволокли знойную синеву небес, и над плоскими крышами полетели камни, выброшенные баллистами. Отряды латников рубились на глинобитных площадях перед мечетями, соборами и синагогами. В конце концов генуэзцы и госпитальеры потерпели поражение. В разорённой обители святого Саввы тевтонские рыцари обнаружили святыню госпитальеров, брошенную теми при бегстве, – меч Лигуэт из сокровищницы Тивериады.
Сигельд внимал затаив дыхание. А Рето забыл о полутёмной келье и тающем огоньке свечи. Он был сейчас на другом краю земли, в изнурённом жарой Леванте, в страстных временах крестоносцев. Он не слышал, как за окном вдоль багровых стен Мариенбурга свистят холодные жулавские ветра.
Тевтонцы укрыли заветный меч в своей резиденции – в замке Монфор, что стоял среди высоких холмов Галилеи, заросших ливанскими кедрами, на крутом и скалистом отроге. Но уединённому замку стали угрожать мамлюки султана Бейбарса. Бешеные воины с тюрбанами вокруг острых шлемов брали твердыни крестоносцев, будто срывали яблоки с яблони. Вскоре они осадили Монфор. Они влезли по склонам холма и обрушили переднюю стену замка. Тевтонцы отступили в цитадель. Силы были неравными, а подземные кирпичные цистерны Монфора обсохли без воды. Но сокровищницу Ордена оберегал рыцарь Конрад фон Фейхтванген. Он и взял в руку Лигуэт.
– Чем мог помочь один меч против тысяч? – удивился Сигельд.
Глаза Рето зажглись тёмным пламенем торжества. О, сокровище Ордена! Меч, рассекающий всё на свете и освобождающий от вины!.. Но не только!
– Этот меч создаёт воинов, которым нет равных, – прошептал Рето. – Греки называли их анастифонтами. Если вонзить Лигуэт в сердце человеку, то человек умрёт и станет анастифонтом. Он исполнит любой приказ того, кто владеет священным мечом. Он не изменит, не обессилит и ничего не убоится. А когда Лигуэт принимает в своё сердце немец, он воскресает тевтоном.
Двенадцать рыцарей в осаждённом Монфоре открыли сердца для удара Лигуэта, и защитники замка были спасены. Как дикие демоны самума, двенадцать тевтонов прорубили для товарищей путь сквозь ряды мамлюков, и рыцари Монфора вырвались из окружения. Они вынесли с собой и Лигуэт.
– Войну не выиграют даже великие воины, – сказал Рето. – И народ не покорить единственным мечом, пусть и священным. Но Лигуэт – перо ангела. Порой достаточно и лёгкого пера, чтобы чаша весов перевесила. И слабому человеку всегда нужна вера, что это перо, когда надо, опустится в его чашу.
– Тот ангел был падшим.
Рето не заметил, что Сигельд знает больше, чем ему было рассказано.
– Вот потому Лигуэт хранится в соборном реликварии, а не вложен в ножны у пояса Верховного магистра.
Конрад фон Фейхтванген понял, что мамлюки изгонят крестоносцев. Он забрал Лигуэт и покинул Палестину. Он возглавил войско Ордена в Пруссии. В этой дикой стране Конрад увидел новое отечество для тевтонцев. Потеряв один замок – Монфор, он основал другой – Мариенбург. Через несколько лет племянник Конрада, Верховный магистр Зигфрид фон Фейхтванген, перевёл столицу Ордена в Мариенбург и поместил Лигуэт в реликварий собора.
– Он и сейчас там? – спросил Сигельд. – Его никто не брал?
– Его извлёк только Генрих фон Плауэн. И я рассказывал тебе зачем.
– Он отстоял Мариенбург после поражения под Танненбергом?
– Да, – кивнул Рето. – Фон Плауэн взял меч и создал четырёх тевтонов, которые во время штурма отбили у поляков Резную и Войтовскую башни. Тех тевтонов поляки изрубили на куски, но защитники замка вернули себе ворота и спасли свой дом. Однако для старых рыцарей, которые не видели страшного поля под Танненбергом, поступок фон Плауэна был святотатством. И магистра бросили в тюрьму. А священный Лигуэт и ныне лежит, где и должно.
Сигельд вскочил из-за стола и прижался горячим лбом к холодной стене.
– Скажи, любимый, – глухо попросил он, еле сдерживая рыдания, – если придёт беда, магистр Людвиг осмелится поднять Лигуэт и спасти нас?
Рето подошёл сзади, обнял Сигельда и поцеловал в висок.
– Я не знаю, мой свет, осмелится ли ради нас брат Людвиг, – прошептал Рето. – Но я ради тебя осмелюсь.
* * *
Каетан уже ни о чём не спрашивал – дьяволу самому хотелось поболтать. Отсюда, из Мальборка, в дурных снах Каетан опять переносился в корчму при форбурге замка Бальга, где в очаге застыли языки огня, а хель не проливался из падающего кувшина. Каетан покорно слушал рассказы Бафомета.
– Знаешь, сколько я его ищу? – усмехаясь, говорил Бафомет. – Столько и Мафусаилу не прожить! А два века назад я решил, что его забрали тамплиеры, когда ограбили госпитальеров во время драки за Акру. Но как пробиться через кресты храмовников? И тогда я напустил на Акру мамлюков султана Халиля.
Полчища мусульман окружили Акру. Четыре недели «чёрные быки», баллисты Халиля, обстреливали город валунами и тёсаными ядрами. Наконец башни крепости расшатались под ударами каменных глыб и начали рушиться. Мамлюки хлынули за стены. Крестоносцы сражались за каждую площадь, за каждую улочку и за каждый двор. Пыль смешалась с кровью в бурое тесто. Звенела раскалённая сталь, трещали пробитые щиты, вопили раненые. Воины карабкались по кучам шевелящихся тел. В схватке за Проклятую башню были повержены магистры тамплиеров и госпитальеров. Белый плащ с красным крестом и красный плащ с белым крестом одинаково были втоптаны в грязь. Последние тамплиеры укрылись в замке Тампль – цитадели храмовников. Мамлюки пошли на приступ, и тамплиеры сами обрушили замок, похоронив и себя, и своих врагов. Так завершилась кровавая сказка Крестовых походов.
– Я думал, что Лигуэт лежит под руинами замка, – вспоминал дьявол. – Десять лет как батрак я ворочал обломки Тампля, пока не увидел, что меча там нет! Значит, кто-то из храмовников ещё до падения Акры увёз его в Европу!
Орден тамплиеров не развеялся как пепел по ветру. Он возродился во Франции под покровительством двуличного короля Филиппа Красивого.
– Я всё равно добрался до них, – с удовольствием сообщил Бафомет. – Я оклеветал их. Смешно признаться, мой друг, но я обвинил тамплиеров в том, что они поклоняются мне, а не Тому, Кого я не называю. И пало чёрно-белое знамя Босеан. В пятницу тринадцатого, в мой любимый день, воины короля схватили магистра Жака де Моле. Его бросили в тюрьму и подвергли пыткам. Я сам вбивал клинья в «испанские сапоги» магистра, слушал его звериный вой и доподлинно выяснил, что Лигуэта у храмовников действительно не было. Де Моле сказал мне, что моим мечом, должно быть, завладели тевтонцы.
Дьяволу пришлось начать поиск заново. А задача оказалась непростой. Дьявол упёрся в рыцаря Бурхарда фон Швандена, мужа сурового и упрямого.
– Я тебе со всей прямотой скажу, мой друг: честь хуже веры! – доверительно вздохнул Бафомет. – Веру можно обмануть, а честь не обойти.
Фон Шванден был избран магистром Тевтонского ордена за несколько лет до гибели Акры. Он жил одной страстью – освобождением Палестины. Но Орден примерялся к другой стране – к Пруссии. Немцы покорили её холодные пущи, подавили восстания, и пришло время пожинать плоды. Делами Пруссии занимался комтур Конрад фон Фейхтванген, хранитель Лигуэта. Он отказался помогать магистру войсками. Его заботила война в Ливонии, а не в Леванте.
Оскорблённый в своей вере, фон Шванден отринул звание Верховного магистра и сбросил с плеч герренмантель с чёрным лапчатым крестом. Он вступил в орден госпитальеров. А вероломных тевтонцев он проклял: предрёк им распад их братства и бесприютные скитания до бесславной смерти. Но через год мамлюки завоевали Акру, изгнав крестоносцев со Святой земли, и без пристанища остались не тевтонцы, а тамплиеры и госпитальеры.
Дьявол решил, что Лигуэт находится у фон Швандена. Всё-таки тот был магистром! В подземельях Парижа ещё метались крики тамплиеров, которых на пытках палачи рвали клещами и жгли огнём, а Бафомет легко переместился на лучезарное Средиземное море. Здесь госпитальеры вели очередную войну за своё будущее отечество и выбивали греков из белокаменных крепостей острова Родос. Бафомет отыскал старого фон Швандена в воинском лагере под стенами главной твердыни острова. Бывший магистр не испугался дьявола. Он выставил дерзкое условие: если госпитальеры получат крепость – новую столицу для своего ордена, он, Бурхард, скажет, где спрятан меч Сатаны.
– Вы, рыцари, все одинаковы, – сказал Бафомет Каетану. – Фон Шванден поменял мне меч на Родос, а ты хочешь поменять на Мальборк. Скучно это!
Дьявол наслал на защитников Родоса мор и язву. Греки не выдержали испытаний и открыли ворота крепости. Так госпитальеры полностью овладели островом – обрели родину. Однако фон Шванден всё равно не выдал Бафомету тайну библейского меча. Тевтонцы хоть и отступники, но тоже христиане! Для крестоносца натравить на христиан Сатану – это поругание чести.
– Упрямый был старикан, – рассыпался в смехе Бафомет. – Думал, мне его никак не взять. Стану пытать – умрёт, и душа его улетит в рай. Но я и не таких ломал. Гордыня – вот путь к падению любой праведности.
Бафомет пробрался к Бурхарду и рассказал ему о тевтонцах. Рассказал, что Конрада фон Фейхтвангена избрали Верховным магистром; рассказал, что тевтонцы, как и госпитальеры, тоже обрели новую родину – Пруссию и вошли в новую столицу – Мариенбург. Всё у них прекрасно: страна – огромная, враги разбиты, море под боком, а столица неприступна. И бывший магистр уже не сумел стерпеть такой обиды от судьбы. Он заболел, слёг и вызвал Бафомета к смертному одру. Если небо глухо, пускай преисподняя покарает изменников! Бурхард сказал, что Лигуэт увёз из Монфора Конрад фон Фейхтванген. Потом Бурхард фон Шванден закрыл глаза и умер. Это было 27 июля 1310 года.
А дьяволу надоело носиться за Лигуэтом, и он сотворил инкуба. Инкуб получил ровно сто лет – этого должно было хватить, чтобы вернуть меч.
– Не хватило? – с потаённым злорадством спросил Каетан.
– Не хватило! – развёл руками Бафомет в искреннем изумлении.
Встречи с Бафометом тяготили Каетана. Да, связь с дьяволом не была сделкой, и он, Каетан, ничем себя не обременял: за него всю работу выполнит суккуб. А тевтонцев ему не жаль. Они заслужили кару. Однако в праведной мести он, Каетан, оказался на стороне Царя Тьмы – это и угнетало.
* * *
Высокий замок был окружён четырьмя линиями крепких кирпичных стен, и Орден отступил на первую линию, включавшую фортификацию ворот, две башни, могучий данцкер с боевой галереей и мельницу. Просторная луговина за Ногатом опустела: король Казимир не выдержал осадной скуки и увёл свои войска, оставив с таборитами надёжную Торуньскую хоругвь.
Рето иногда поднимался на бургфрид и с высоты смотрел на зимние тучи и тёмную реку, изгибающуюся среди оголённых перелесков и белёсых лугов. С болью и обидой Рето думал, что поляки считают орденские порядки ржавой рыцарской цепью, опутавшей их вольность. Но Орден – отец этому простору. Он покорил Пущу и Поморье, он даровал веру, мир и процветание. Он не тратил себя в усобицах, не дробил владения между наследниками, не распылял богатство в затеях тщеславия. Да, Орден суров. Отец и должен быть суровым, как Ветхий Завет. Но люди погрязли в гордыне. И сейчас Данциг куёт золотой топор, чтобы разрубить святую цепь. Король ждёт денег Данцига. Табориты ждут денег короля. А чего ждут рыцари? Божьего заступничества? Видит ли его знамение Дева Мария, что стоит на всех ветрах у стены собора? Есть ли надежда в её огромных каменных очах, или там только лёд и гнев?
В тот страшный день, когда бесповоротно поднялся мост над сухим рвом, Рето протащил Сигельда через входной тоннель Высокого замка в клуатр – открытый двор, окружённый двухъярусными галереями. Магистр Людвиг и рыцарь Хубберт остались сражаться в Среднем замке возле магистерского дворца. Рето уже готов был оплакивать их, но брат Этцель, капеллан, сердито встряхнул его за плечо: старые воины не отдадут свои жизни богемцам! Так и вышло. Через час магистр и Хубберт, шатаясь от усталости, тоже выбрались в клуатр из винного погреба. Мечи их были иззубрены, латы иссечены, а плащи-герренмантели превратились в лохмотья, бурые от чужой крови.
…Отбиваясь, они пятились в глубь дворца. В тупике под капеллой Святой Екатерины они сдвинули сундук, и под ним открылся подземный ход. Магистр лампадой из капеллы освещал себе дорогу по галерее с кирпичными стенами, а полуслепой Хубберт знал путь на ощупь. Он заранее заготовил тут бочонок с порохом. Магистр поставил на него лампаду. Когда рыцари впотьмах добрались до лаза, ведущего в винный погреб Высокого замка, до них донёсся отдалённый гул взрыва и мощного обрушения. Подземный ход был завален.
Магистр фон Эрлихсхаузен, как и прежде, возглавил оборону замка.
Замок был прекрасно снабжён всем, что нужно для долгой осады. Вино, масло, солёное мясо, мешки с зерном и горохом, дрова, сотни арбалетов и связки толстых стрел, испанские аркебузы и французские кулеврины… Водой обеспечивал колодец в клуатре. Для обороны не хватало только людей.
Всех свободных от караула магистр Людвиг собрал в зале конвента.
– Мы – немцы, – сказал он, – и потому ни в чём не уступим мятежникам. Замок будет жить по Статутам. Послабления недопустимы.
И жизнь замка подчинилась прежнему уставу. Колокол-кампан на бургфриде отбивал время. Братья сходились на мессы и выполняли работы. При скудных трапезах чтецы читали о подвигах доблестного Гюнтера фон Арнштайна. Магистр приказал не обогревать дормитории, общие спальни рыцарей, и братья спали в холоде, чтобы всегда быть наготове. Никто не имел права на снисхождение: если брат на трапезе просил добавку, то на следующей трапезе получал ещё меньше; если был недоволен заношенным юбервурфом, то при следующей смене одежды принимал ещё большую рвань; если желал передышки в трудах, ему увеличивали урок. Так сурово тевтонцы жили всегда.
Все обязаны были нести караул. Однажды в галерее, ведущей к данцкеру, Рето увидел призрак польской княгини Жулиты. В открытые бойницы галереи врывалась вьюга, летучий снег закрутился столбом, и в нём проступили черты прекрасной жены. Это и была Жулита. Когда-то её супруг попал в плен и сидел в «железной келье» Мариенбурга; любящая княгиня хотела освободить его и пробралась в замок в одеяниях монаха, но её разоблачили и замуровали в стене галереи заживо. С тех пор мятежный дух Жулиты и бродит здесь по ночам. Он может проклясть рыцаря преступной любовью. Но Рето не боялся призрака.
Да, братьям Ордена любовь к женщине была запрещена. Нельзя обнимать даже сестёр и матерей. И ничто не в силах отменить этот закон. Когда магистр Конрад фон Юнгинген умирал от желчекаменной болезни, лекарь сказал ему, что исцеление – в близости с женщиной. Господь простит. Но магистр сам не позволил себе отступничества от обетов и умер. Способен ли Рето на такое?
Для рыцарей Ордена избавлением от терзаний была святая Варвара. Дочь финикийского царедворца Диоскура, она славилась своей красотой. Высокое взывает к высокому, и Варвара приняла веру в Христа. Диоскур же впал в неистовство: обнажив деву, он истязал её и бичевал кнутом, а потом отсёк ей голову. За это Диоскура сожгла молния. Рето колотила дрожь, когда он думал о блистающей наготе Варвары. Для братьев Ордена эта мученица была той Прекрасной Дамой, которой поклоняются рыцари в миру. Рето уповал, что когда-нибудь на него снизойдёт милость небес – к нему явится Варвара и удостоит облобызать колено или десницу. Но явился трепетный Сигельд.
Караулы отогревались у воротной арки, закрытой поднятой плоскостью большого моста. Здесь стояла жаровня с тлеющими углями. Рето протягивал к теплу замёрзшие ладони и рассматривал свисающую сбоку цепь с чугунными шарами – противовесами малого мостика для пеших. В аду ликующие демоны повесят на него, на Рето фон Тиендорфа, такие же ядра, чтобы он бесконечно тонул в огненной и бездонной геенне, принимая возмездие за свой грех.
Орден был строгим, но великодушным. Он умел прощать тех, кто кается. Прощение исключалось только за три греха. За трусость обезглавливали. За переход в магометанство изгоняли. За содомию бросали в темницу до конца жизни. А несчастный Рето уже прелюбодействовал в сердце своём.
Рето не мог поверить, что он – содомит. Его никогда не прельщали юные послушники, не тянуло покориться воле зрелого мужа. Но неужели в его душе пряталось отравленное семя, которое сейчас взросло ядовитым цветком? Не может быть! Он так истово молился – разве не уловил бы смрада греха? Нет, он слышал только благоухание. Сигельд был слаб, словно дева. В осаждённом замке он казался обречённым на гибель, как святая Варвара в доме Диоскура. И Рето хотел всего лишь защитить друга от угроз. Рядом с ним Рето ощущал себя не козлоногим сатиром, распалённым похотью, а доблестным Гюнтером фон Арнштайном! Да, он братсвященник, а не брат-рыцарь, но любой брат Ордена – всегда воитель. Он, Рето фон Тиендорф, вскормлен историей Ордена, и он не может не быть воином, воином духа! Любовь к Сигельду не сокрушала его добродетель, а укрепляла его доблесть! И что же ему делать? Что делать?..
* * *
Бродячим таборитам редко выпадало зимовать с таким удобством. Обоз разместился в Нижнем замке, а войско – в Среднем. Табориты заняли гостевые палаты, покои комтура и магистерский дворец, а полякам Торуньской хоругви уступили опустевший фирмарий. Продовольствия и пива, фуража и дров захватчикам хватило бы на целый год. В замке имелись пекарня, кухня и баня. Печи-гипокаусты подогревали полы. И нужники у немцев были устроены в башнях, чтобы не мёрзнуть с голым задом на ветру. Только вот потребовалось отмыть кровь с каменных плит и заколотить досками разбитые окна.
Ульрих Червонка поселился, разумеется, в жилище магистра. Он так и не выяснил, как эта девка попадает к нему. Нетопырем влетает в окно? Впрочем, даже если она призраком проплывает сквозь кирпичную кладку – плевать.
– Ты ведьма? – как-то раз спросил её Червонка.
– Хочешь – считай ведьмой, – отмахнулась Сигельда.
Для Червонки она сделалась потребностью, подобно человечьей крови для упыря. Упырь ведь не бросался на любого встречного. На глухих дорогах Валахии или Шумавы упыри держат постоялые дворы и любезно привечают путников, не причиняя зла, но рано или поздно они всё равно вынуждены кого-нибудь убить. И Червонка тоже по нескольку дней жил обычной жизнью, но в нём неотвратимо копилась угрюмая жажда, а Сигельда освобождала его.
– Чего тебе надо от меня, сука? – спрашивал Червонка.
– Высокий замок! – смеялась Сигельда, блестя во тьме зубами.
Высокий замок угрюмо нависал над Средним замком, непроницаемый, как заколдованная скала. Внутри сидели рыцари-мизгири, но стены их убежища невозможно было пробить. И золото эти стены тоже не разомкнёт.
– Мы расчищаем подземный ход, по которому сбежал их главный паук.
– Твои воины там не пройдут. Немцы встретят их и перебьют поодиночке.
– Ты дура. Ты не знаешь нас, таборитов.
– Я знаю, как легко слетает с плеч любая голова. Моя уже слетала. И я открою тебе другой путь к мизгирям. – Сигельда запустила пальцы в кудри Червонки. – Будь готов. Но первой в замок должна войти Торуньская хоругвь.
– Почему это?
– Среди поляков – тот, кому я служу.
– Он твой любовник? – тотчас хищно насторожился Червонка. – Кто он?
– Никто.
– Я завтра же перебью всех поляков прямо здесь!
– Тогда польский король не заплатит тебе ни гроша, а я уйду. – Сигельда ухмыльнулась. – Лучше не ревнуй, рыжий. Сделай, как говорю, и тогда я твоя.
– Потом я тебя разорву, дрянная девка, – хрипло прошептал таборит.
– Это я тебя разорву.
Конечно, Ульрих Червонка не догадывался, что его любовница – суккуб, поднятый из могилы на Кладбище Обезглавленных в Кёнигсберге. А Каетан помнил об этом и не обманывался ни на миг, даже когда суккуб менял личины.
Шляхтичи Торуньской хоругви расположились в фирмарии – приюте для престарелых и лазарете. Сводчатые покои здесь пропахли травами и воском, но это благоухание перебила кислятина пролитого на попойках вина. Панам рыцарям было скучно. Они бражничали, играли в кости и сражались на тупых мечах. Плиты пола затоптали грязью, а в углах валялись объедки. Обычно к середине ночи молодые паны утомлялись и падали на свои ложа. Оруженосцы стаскивали с рыцарей сапоги и залезали спать под кровати. А Каетан тайком прокрадывался в башню Курья Нога, соединённую с фирмарием галереей.
Сигельда залезала в разбитое окно, хотя это окно находилось на высоте восьми сажен над оборонным рвом. Иной раз она втаскивала в башню какого-нибудь полуживого человека – так лиса втаскивает в нору изловленного зайца. Наверное, пленниками были жители Мариенбурга. Сигельда бросала жертву на пол, гибко наклонялась к горлу, прокусывала яремную вену и пила кровь.
– Я должна есть живое, жалкий падальщик! – зло шипела она Каетану.
Каетан смотрел как заворожённый. Что случится, если перекрестить эту тварь?.. Но руку он не поднимал. Не для этого он связался с дьяволом.
– Как ты не издохла? – спрашивал Каетан. – Замок – это же монастырь!
– Я – зверь своего Господина. За мной – воля Ваала! Я всё вытерплю!
– И святую воду? И причастие? И крестное знамение?
– Меня не убить вашей благодатью. Причастие – просто пойло и корки. Кресты – деревяшки. Молитвы – бред. Святая вода – кухонные ополоски.
Каетан не верил. Демоны тоже уязвимы. Инкуб, созданный дьяволом до Сигельды, не уступал ей в силе и хитроумии, но не справился, хотя кружил вокруг Мальборка целое столетие. Об этом Каетану поведал сам Бафомет. Тот инкуб даже убил магистра, но кто-то из тевтонцев всё равно уничтожил его.
– Ты лжёшь, – убеждённо сказал Каетан. – Тебя можно победить.
Сигельда жадно сосала кровь жертвы. Человек, умирая, крупно задрожал. Сигельда наконец оторвалась от его горла и поглядела на Каетана:
– Пускай Тот, кого мы не называем, спустится сюда и сразит меня – и я паду. Но он не спустится к немцам. Он от них отвернулся. А на его вещи я не покушаюсь. Я разыскиваю другую вещь, не его. И ты её добудешь.
– Ты уже нашла Лигуэт? – вскинулся Каетан.
– Я узнала, где он. – Сигельда вытерла кровь с лица. – В вертепе, в ящике с безделушками. Скоро я открою путь в замок, а Червонка пропустит вперёд поляков. Ты возьмёшь меч моего господина и потом отдашь, как обещал.
Сигельда принялась облизывать окровавленные ладони длинным языком. Из темноты разбитого окна тянуло могильным холодом.
– Ты служишь Сатане лучше, чем я – Богу, – горько признался Каетан.
Сигельда встала и за шкирку приподняла мертвеца – трупы она уносила с собой, иначе рыцари заподозрят, что в Курьей Ноге творится неладное.
– Я бы всё сделала и без тебя, сама, – торжествующе сказала она. – Но я не могу прикоснуться к вещи моего хозяина. А ты не служишь никому, кроме себя. Ты забыл, что ради твоего господина у моего хозяина ничего не просят.
* * *
Тьма почти поглотила его, но Хубберт не горевал. На что смотреть? Как всё мельчает и гибнет? Тьфу! Когда молодого Хубберта опоясали рыцарским мечом, когда его плечи окутал белый герренмантель с чёрным крестом, Орден был грозным и могучим. Весь мир преклонялся перед ним. Магистр головой касался небес. А что потом? Потом была битва под Танненбергом, в которой дьявол выкосил славу Ордена. И быть зрячим Хубберту больше не хотелось.
Он готовился к смерти. Он уже исповедался и причастился, осталось дождаться полночного звона с бургфрида. Именно туда заманивает его дьявол. Понятно, почему. Замок полон людей, и прикончить старика втайне от всех дьявол может только в пустой башне. Он, Хубберт, давно убеждал магистра, что дьявол пробрался в Мариенбург под личиной итальянца, но магистр не верил. Однако старый Хубберт с Божьей помощью сам изгонит Князя Тьмы.
В его появлении Хубберта окончательно убедило полнолуние.
Полная луна сияла и в канун сражения под Танненбергом. Тогда многие воины видели знамение на диске волчьего светила: тень короля сражалась с тенью монаха, и король победил – сбросил монаха вниз. Небесное ристалище предвестило торжество Люцифера. Похоже, что на такую же яркую полночь дьявол уповает и ныне. Это выдало его с головой.
Вчера дьявол остановил Хубберта возле рефектория, обеденного зала.
– Не сочти за дерзость, брат мой. – Дьявол смиренно поклонился. – Я скорблю о твоей слепоте. Но есть способ избавления. У нас в Италии небесные тела спелые, как райские плоды, и мудрецы применяют их огнь в целительстве. Бельма снимают полной луной. Прошу тебя, попробуй моё средство. – Дьявол протянул какую-то бумажку. – Надо в двенадцатый час на самой высокой башне семь раз прочесть вот эту молитву святой Елене. Я переписал её для твоего зрения большими литерами. Равноапостольная жена поможет.
Хубберт сложил листок вчетверо, сунул в рукав и ухмыльнулся. Напрасно Сатана полагает, что старый рыцарь выжил из ума и попадётся в его ловушку!
Хубберт сидел в своей каморке без лампады, точил кинжал-мизерикорд и размышлял. Он сразу опознал в итальянце Зверя – ещё когда тот припёрся в часовню, чтобы полюбоваться могилой Ульриха фон Юнгингена, сражённого им под Танненбергом. Хубберт мрачно вспоминал давнюю великую битву.
Такого огромного войска Орден не собирал никогда. Чёрно-белые ряды тевтонцев под жарким солнцем июля вытянулись по зелёным холмам близ деревушки Танненберг и благородно ждали три часа, пока враги построятся. Польский король Ягайло, тоскуя, дважды отслужил мессу, а князь Витовт, грубый литвин, потерял терпение и кинул своих всадников в атаку.
Оба войска неудержимо втянулись в сражение. Рыцари топтали латников конями, поляки рубили рыцарей секирами, кнехты сшибались со шляхтой. Сеча перемалывала людей целыми кучами, словно медведь лапами загребал малину. Над бранным полем метались птицы, оглушённые звоном железа, лошадиным ржанием и рёвом тысяч людей. Верховный маршал Фридрих фон Валленроде смял фланг поляков. Упала алая хоругвь Ягайло с коронованным белым орлом. Казалось, что полякам конец. Но князь Витовт ответил ударом на удар, и литовское копьё пронзило маршала фон Валленроде – потомка проклятого магистра Конрада. Ярость поляков утроилась: по кровавым травам и мёртвым телам воевода Зындрам, вздымая хоругви, начал теснить тевтонцев. Окружённый врагами, рухнул Великий комтур Куно фон Лихтенштейн.
Орден ещё мог переломить ход сражения. Молодой рыцарь Хубберт был рядом с магистром Ульрихом и слышал, как тот приказал рыцарскому резерву идти в прорыв на шатёр короля. Но среди рыцарей словно из-под земли вдруг появился вражеский воин. Выставив копьё, он сквозь войско полетел прямо на магистра. Хубберт навек запомнил лицо этого ратника – ясное и страшное, как сама смерть. Копьё вышвырнуло магистра из седла, будто стенобитное орудие.
Без магистра битва была проиграна. Это произошло 15 июля 1410 года.
Старый Хубберт точил оружие в темноте, но по его суровому лицу словно пробегали пятна июльского солнца – отсветы того давнего дня.
Он отплатил дьяволу за гибель магистра. И его плата не запоздала. После разгрома Ордена комтур Генрих фон Плауэн собирал уцелевших рыцарей, чтобы оборонять Мариенбург. Дьявол выдал себя за воина из танненбергской битвы и таким образом проник в замок. Хубберт случайно встретил его на стене у Воробьиной башни – и тотчас узнал. Они смотрели друг на друга всего одно мгновение, а потом оба выхватили мечи. И молодой Хубберт оказался быстрее. Он первым вогнал сталь в горло врага. Дьявол рухнул на колени, с изумлением глядя на победителя, и почти беззвучно произнёс странные слова:
– Сто лет прошло?..
Тотчас его тело начало истлевать и разваливаться, словно трупу и вправду было сто лет. И вскоре в упавшей кольчуге остались только гнилые кости.
Хубберт был уверен, что убил дьявола. Оказалось – лишь изгнал.
Читать бесплатно другие книги:
