Тени тевтонов Иванов Алексей
– Возьми меня с собой в поход, великан, – тихо попросила Сигельда.
Своих наложниц Червонка обычно отдавал войску. Но с этой дьяволицей спешить не стоит. Червонка давно не ощущал себя таким молодым и сильным.
– Я ещё не ухожу в поход, – лениво ответил таборит. – Платы не было.
– Тебе и не заплатят, рыжий. У мизгирей закончилось золото.
Червонка не заметил, что девка назвала немцев так, как он сам их называл.
– Откуда ты знаешь, помойная кошка?
– К дочке моего купца ходил человек из замка. Он говорил, что на твоём месте перебил бы мизгирей и продал замок польскому королю.
– Кто этот человек? – напрягся Червонка.
– Его зовут Блюменау.
Червонка вспомнил: тщедушный крысёныш, законник мизгирей. Это он составлял договор между капитаном таборитов и магистром. Он и правда по ночам бегал в город к своей потаскушке и платил караулу на мосту.
Червонка оттолкнул девку, сел и пошарил вокруг себя в поиске штанов.
– Приди ко мне завтра, – сказала девка. – Будет ещё лучше.
Но капитана Червонку сейчас слишком обеспокоило золото Ордена.
Мостовой караул сцапал Блюменау на рассвете и приволок в Пивную башню. Легист перепугался так, что бить его не было нужды, но Червонка для верности всё равно расшиб умнику его учёную морду и пинками сломал пяток рёбер. Хрипя, Блюменау корчился под ногами капитана, весь в слезах, соплях и блевотине. Он подтвердил всё, о чём говорила пленная девка. Гордый и богатый Орден обнищал, как старая шлюха. Он уже не мог никого соблазнить.
Весь следующий день Червонка размышлял, что же ему предпринять. Самое лучшее – побыстрее сменить хозяина: потребовать деньги у поляков и затем отнять крепость у мизгирей. Превратиться из защитников Мариенбурга в захватчиков. Им, таборитам, не всё ли равно, кому служить? Надо срочно отправить гонца на правый берег Ногата, где блистают польские хоругви.
Вместе с решением пришло и облегчение. Червонка плотно пообедал, отоспался в Карване под возом, а потом пошагал к Лихновской башне, готовый отодрать пленную девку так, чтобы чертям тошно стало. Брат Габа, сторож, понимающе осклабился и вытянул из петель на двери тугой железный засов.
В тёмном подвале было пусто, будто в казне у тевтонцев. Девка исчезла. На земле валялся ржавый ошейник – заклёпанный и цепью прикреплённый к стенке. Он словно бы упал, когда пленница стала бестелесным ветром.
* * *
Слева тянулась невысокая оборонная стена с боевым ходом, а справа взлетала оплетённая жимолостью стена северного корпуса. Корпус вмещал зал капитула и собор Девы Марии. Рето вёл Сигельда в часовню Святой Анны, укрытую под пресвитерием собора. Над тенистой северной террасой в синем небе висела тяжёлая башня Клеша, и солнце било ей в кирпичный затылок.
– За часовней ухаживает брат Хубберт, – на ходу пояснял Рето. – Ты его не бойся. Рассудок у него уже непрочен, а нравом он гневлив и неприступен, ибо ему тяжко претерпевать свою немощь, но дух его доблестный.
Сигельд вздохнул. Итальянцу было трудно среди суровых немцев.
Полутёмную часовню наискосок пронзали золотые и лазоревые световые полосы от витражей. Сквозь дальний приоткрытый вход была видна восточная терраса, там возле кустов самшита с ножницами возился Хубберт. Верховных магистров хоронили в часовне уже больше столетия. Под белёсыми плитами покоились одиннадцать славных рыцарей. Рето поёжился от благоговейного трепета. В усыпальнице, а не в казне, пребывали сила и слава Ордена.
– Генрих Дуземер… – шёпотом прочитал Сигельд вырезанную на камне надпись. – Пауль фон Русдорф… Конрад фон Эрлихсхаузен…
– Его я уже помню, – негромко сказал Рето. – Он приходится дядей нашему магистру Людвигу… А вот великий Винрих фон Книпроде!..
Магистры, лежащие в часовне Святой Анны, воевали уже с литвинами, а не с пруссами. Пруссию Орден покорил почти двести лет назад. Потом настал черёд Самогитии – Жмуди, которая отделяла Пруссию от Ливонии, самой дальней земли Ордена. А Жмудь срослась с Литвой, и над ней извечно нёсся Витис – белый всадник литовского герба «Погоня». Бунты жмудинов, «рейзы» крестоносцев и ответные набеги литвинов превратили пограничье Литвы и Ордена в смертоносную дикру – пустую пущу бесконечной войны. Винрих фон Книпроде почти одолел врага; в тюрьме Мариенбурга оказался Кейстут, Великий князь Литовский. Но он сумел сбежать, а век победоносного Винриха, увы, не продлился дольше предела, предопределённого небесами.
– Посмотри, – подозвал Сигельда Рето, взволнованный возвышенными чувствами. – Вот Конрад фон Валленроде, проклятый магистр…
– Кто его проклял?
– Криве, главный языческий жрец из тайного города Ромув. Литвины отдали для жертвенного костра семерых пленных рыцарей, и Криве наслал на магистра порчу. Фон Валленроде внезапно умер.
В то время жива ещё была вещая Доротея из Монтау. Она сидела в стене собора в Мариенвердере – сама велела замуровать её. Там, в малой крипте, ей были знамения. Её исповедники потом открыли Ордену, что Доротея увидела, как душа магистра Конрада фон Валленроде, стеная, уходит по дороге в преисподнюю. Такова месть Литвы.
Рето испытывал и гордость за предков, и горечь странной обречённости.
– У вас тут страшно, – тихо признался Сигельд. – И замок ваш страшный.
Рето захотелось приобнять Сигельда и успокоить, как младшего брата.
В капелле потемнело – это старый Хубберт заслонил собой проём входа.
– Какого дьявола вы сюда притащились?! – сварливо прорычал он.
Рето и Сигельд повернулись и поклонились.
– Это наш гость, брат Хубберт, скриптор библиотеки Святого Престола. Я показываю ему, чем славен наш Орден.
Хубберт щурился после яркого света. Был он рослым и широкоплечим, но годы согнули его, и он опирался на суковатый посох.
– Орден славен тем, что незваных гостей всегда гнал взашей!
– Помилуй, брат Хубберт… – обиженно укорил Рето древнего рыцаря.
Хубберт шагнул к молодым грамматикам, протянул длинную костлявую руку, бесцеремонно цапнул Сигельда за плечо и придвинул к себе. Повернув голову, он вперился в итальянца левым глазом – правый затягивало бельмо.
Рето подумал, что Сигельд испуганно отпрянет, но тот словно окаменел. Хубберт всё смотрел и смотрел на гостя. Рето ожидал вспышки гнева – но вдруг случилось то, чего Рето никогда ещё не видел: чёрствое и зверское лицо Хубберта, обросшее седой бородой, треснуло в непонятной улыбке.
– Ладно, оставайтесь, – проскрежетал Хубберт.
Рето испытал огромное облегчение. Не хотелось ссориться с патриархом.
– Покажи нам надгробие магистра фон Плауэна, отец.
Спаситель Мариенбурга не пробыл магистром и двух лет. Против него выступил маршал Михаэль Кюхмейстер. Он заручился одобрением старых рыцарей и созвал конвент, а затем Генеральный капитул. И капитул отобрал у фон Плауэна магистерскую печать и заветное кольцо Германа фон Зальцы.
Но капитул и даже многолюдный рыцарский конвент боялись, что фон Плауэн вновь возьмёт меч дьявола, дабы вернуть себе честь. Низложенного магистра убрали подальше от Мариенбурга – в тюрьму замка Бранденбург. Кюхмейстер стал магистром, а фон Плауэн сидел в тюрьме до его смерти ещё долгих восемь лет. Однако и потом в столицу его не пустили, а перевели простым братом в замок Лохштедт. Ещё шесть лет бывший магистр ловил расхитителей янтаря на косе Фрише Нерунг. В Лохштедте он и скончался. Но похоронили фон Плауэна всё-таки в часовне Святой Анны, где и было должно.
– Он один тут не назван на плите магистром! – с яростью сказал Хубберт и злобно ткнул палкой в другую плиту: – А вот предатель Кюхмейстер!
– Бог ему судья, – смиренно ответил Рето.
Время уравнивало правых и неправых. И перед этой неизбежностью земные чувства были драгоценны вдвойне. Рето искоса глянул на Сигельда – понимает ли тот, как важна пылкость живого сердца?
Хубберт шагнул в глубь усыпальницы.
– Вот фон Ротенштейн. – Концом палки он поскрёб надпись на камне. – Носил кольцо фон Зальцы до проклятого Валленроде. Король Ягайло звал его себе в крёстные отцы, когда веру в Кракове принимал, а Ротенштейн плюнул.
Хубберт поковылял ещё дальше, к стене.
– А вот Конрад фон Юнгинген. Хотел с поляками всё миром уладить. На одре завещал не выбирать Ульриха магистром. Трус!
Растроганный Рето решил не спорить. Конрад фон Юнгинген не был трусом. Он сам плавал на остров Готланд, чтобы разорить гнездо пиратов-витальеров. А мира с поляками хотел лишь потому, что Папа запретил Крестовые походы на Литву, и в Мариенбург больше не приезжали рыцари из Европы. Без них Орден не справился бы с Польшей. Конрад поступил мудро.
– Вот и Ульрих, – мрачно произнёс Хубберт, останавливаясь у надгробия возле стены. – Покойся с миром, брат. Я за тебя отомстил.
Хубберт оглянулся на Сигельда, и глаз его блеснул в полутьме. Рето почему-то заревновал: отчего это Хубберт так внимателен к итальянцу?
– Расскажи о смерти магистра под Танненбергом, – попросил Рето.
Хубберт, кряхтя, опустился на могильную плиту как на лавку:
– Я рядом скакал, когда Ульрих повёл последние наши баннеры в атаку на стан короля Ягайлы… Победить или погибнуть, да! Как истинные рыцари! Мы с Ульрихом вместе рубились, окружённые поляками. И я навек запомнил того, кто пронзил Ульриха копьём! Этот дьявол от меня не скрылся!
Хубберт опять с вызовом посмотрел на Сигельда. По спине Рето пополз холодок, словно зловещее предчувствие.
– Преклоняюсь пред вашим подвигом, отец, – робко произнёс Сигельд.
Под тёмным сводом капеллы тихо зашевелилось нечто бесплотное.
Хубберт криво ухмыльнулся.
– Ты просто сосунок, – грубо сказал он Сигельду. – Но и я не лев. Я – волк. Львом же был Ульрих. А этот… – Старик поднял палку и яростно стукнул по могильной плите Генриха фон Плауэна. – А этот был драконом!
* * *
Цепной мост в Средний замок опускали после прандиума и поднимали перед вечерней, поэтому табориты начали штурм во время долгой службы Шестого часа. Комтурский караул брата Йоргена не распознал приготовлений наёмников. Мягкое осеннее солнце обволакивало кирпичные громады замков невесомым прощальным теплом. Над нагретой черепицей дрожал воздух, и чайки сидели на печных трубах. С высоты бургфрида проливались перезвоны.
Табориты делали всё быстро и точно. Они умели брать рыцарские замки. На подъёмную рампу со стуком упали два огромных обтёсанных бревна, и тотчас по мосту, пропуская брёвна меж колёс, к передовой башне покатились скрипучие боевые возы – крепкие дубовые коробки с прорезями бойниц.
В башне заколотился сигнум – колокол дозорных. Караульные бросились к барабану подъёмной машины, однако было поздно: брёвна, возы и люди уже придавили рампу. Тяговые цепи напряглись и замерли. Поперёк прохода в передовой башне рухнули две мощные решётки-герсы, но их железные зубцы с треском вонзились в крыши возов, и башня оказалась продырявлена. Сквозь возы как сквозь тоннель табориты хлынули в каменное ущелье «кровавой улочки». А по амбразурам оборонной стены злобно били стрелы богемцев.
Удары сигнума взорвали размеренный быт Среднего замка, но тевтонцы знали свои места по тревоге. Пушкари во дворе укладывали на ложа тощие чугунные пушки-дюннбюксы, конверсы ставили в ряд полевые щиты-павезы, а сарианты в гладких шлемах-бацинетах строились клином перед воротной башней. В серой толпе ярко мелькали белые рыцарские плащи-герренмантели. Комтур брат Корбин отдавал команды, указывая мечом. Магистр вышел на крыльцо дворца. Он был спокоен. Он не сомневался, что наёмники предадут – Орден предали все, не только табориты. Зато теперь головоломные поиски денег сменились тем, чем магистр умел управлять: старым добрым сражением.
Оно уже кипело в «кровавой улочке» – в узком проходе между передовой и воротной башнями. Улочка была западнёй для штурмующих, но табориты пролезли на её галереи из мостовой башни. Караул был безжалостно изрублен богемскими дюзаками, а брата Йоргена сбросили из бойницы на острия копий.
Братьям-священникам при штурме полагалось быть в храме и молиться о победе – или помогать раненым в госпитале-фирмарии. И Рето следовало бежать в фирмарий. Но ведь магистр поручил его попечению Сигельда!
– Брат гохмейстер, что мне делать? – подскочил Рето к магистру.
Людвиг фон Эрлихсхаузен перевёл на армариуса мертвенный взгляд:
– Найди итальянца, соберите книги и укройтесь в Высоком замке.
Внутри воротной башни раздался утробный грохот – табориты порохом взорвали дальнюю герсу, и сквозь ячейки ближней герсы выбило густые клубы кирпичной пыли. И в этот миг рыцари в строю перед башней, как волки на луну, затянули орденский хорал. В грубых голосах звучала непреклонность:
– Воскресая в славе после смертной муки, кирие элейсон, мы идём к тебе!
Рето услышал страшную песню крестоносцев – и зарыдал.
За брусьями ближней герсы полыхнул острый огонь, и могучая решётка лопнула. Толчок горячего воздуха взвихрил белые плащи тевтонцев.
Из могильного мрака стрельчатого портала полезло огромное дощатое рыло – боевой воз. Он выползал как библейское чудовище Бегемот из пещеры. Его толстые колёса накрутили на себя ошмётки человеческих внутренностей – воз проехал по трупам, наваленным в «кровавой улочке», и раздавил их.
Стрелы и арбалетные болты тевтонцев забарабанили в дубовые доски, и деревянная громада на глазах начала превращаться в дьявольского ежа. Сбоку бабахнул дюннбюкс, и воз вдруг тяжко осел, с хрустом припав одним углом на раздробленное колесо. Он перегородил дорогу другим повозкам. И тогда табориты посыпались наружу, устремляясь в драку лицом к лицу с врагами.
В это время Рето нашёл Сигельда в дальнем пустом дормитории, где во времена величия Ордена жили гости – рыцари, что приезжали на турниры. Сигельд сидел на полу в углу палаты и закрывал лицо ладонями. Рето схватил его и потащил за собой. Спотыкаясь от страха, Сигельд едва одолел лестницу.
Перебегая через двор Среднего замка, грамматики увидели яростное побоище перед воротами: люди кидались друг на друга и кричали, звенели клинки и трещали щиты. Казалось, там какое-то общее безумие, когда толпа единодушно набросилась на неведомого зверя, бьёт его, колет, рубит и топчет.
А в покоях магистерского дворца было тихо и безлюдно. В уцелевших окнах безмятежно сияли цветные витражи. Скамейки, столы и шкафы казались мирной домашней скотиной, брошенной хозяевами. В сводчатом арматориуме на полках стояли книги – раздёрганные старинные манускрипты, обтянутые кожей кодексы, фолианты с медными замками и драгоценные инкунабулы. Рето знал, что нужно взять лучшие хроники Ордена: тома Петра из Дусбурга, Иоганна фон Посильге и Виганда Марбургского, а ещё историю Оливской обители и переплёт с «Началами Тевтонского ордена». Рето сложил книги на сорванную занавесь, связал её углами в пригодный для переноски узел и взвалил ношу на плечо. Сигельд вдруг шагнул к Рето и поцеловал в щёку.
– Ты меня спас, – прошептал он. – Я не забуду…
Рето склонил голову, задыхаясь от волнения.
Во дворе догорало сопротивление Среднего замка. Наёмники захватили фирмарий и добивали там стариков; из разбитых окон комтурских палат валил чёрный дым; рубились в стрельчатых арках гостевых дормиториев, железо лязгало в трапезной.
Дюннбюксы и рогатки не остановили таборитов – те всё прибывали и прибывали, оттесняя защитников к магистерской капелле Святой Екатерины. Тевтонцы не удержали свой знаменитый строй, и даже малые их соединения рассыпались: рыцари, сарианты, полубратья, конверсы и кнехты сражались уже поодиночке и пятились, пятились под напором наёмников.
Лужайки и мощёные дорожки исчезли под шевелящимися грудами тел. Толчея побоища пульсировала быстрым и частым движением: взмахами рук, скрещением мечей, мельканием искажённых лиц, выпадами копий, блеском солнца на лезвиях и шлемах, птичьим взлётом бело-крестовых рыцарских плащей. Всё вокруг стучало, звенело, вопило и хрипело. В сумятице невозможно было разобраться, и только вокруг рыцарей вдруг всё становилось ясно – рыцари по дуге расчищали пространство перед собой смертоносным скольжением длинных мечей. Конечно, табориты с короткими дюзаками были великими покорителями уличной тесноты, но ничто не могло противостоять силе огромных немецких кригсмессеров – сверкающим плоскостям старинной стали. Однако могучих рыцарей, слоноголовых и белокрылых титанов, было слишком мало, чтобы отбить врагов и предотвратить поражение.
Рето успел увидеть, как рухнул поверженный копьём комтур Корбин, и его белый плащ затянуло в тёмный водоворот таборитов. Магистр Людвиг фон Эрлихсхаузен, широко разметая наёмников клинком, отступал к крыльцу дворца, и рядом с ним сражался брат Хубберт Роттенбахский: полуслепой, он орудовал волнистым мечом-фламбергом. Орден проигрывал битву, точнее, уже проиграл, но в гибели крестоносцев словно возрождался дух древних тевтонов, давно покинувших этот мир: они приближались в облаке смертной тьмы, и грозные их очертания проступили сквозь ветхую ткань бытия.
С ношей книг армариус Рето фон Тиендорф бежал к воротам Высокого замка, и ватиканский скриптор Сигельд бежал вслед за ним. В арке, сжимая оружие, стояли стражники и молча смотрели на битву, прикованные к месту законами Статутов. Они посторонились, пропуская грамматиков. За спинами беглецов звякнули натянутые цепи и заскрежетали железные суставы моста. Бревенчатая рампа начала подниматься, непреодолимо отсекая Высокий замок от Среднего замка ущельем оборонного рва. Казалось, что убирают сходни и Высокий замок отплывает от земли в небо, точно корабль от берега.
Глава седьмая
Людерса в Лоцманской башне Женя так и не отыскала: офицеры рейдовой службы сказали, что на работу он не явился. Зато Женя столкнулась с кем-то из командования военно-морской базы и получила разрешение осмотреть Шведскую цитадель, которую занял Балтфлот. Женя отправила Володю за Клиховским, а сама позвонила в общежитие Пакарклису, и теперь историки стояли перед мостом через крепостной ров и ждали коменданта. Караульные матросы косились на товарища капитана из СМЕРШа с явным интересом.
Из входного тоннеля вышел флотский офицер в фуражке с крабом и в тёмном кителе, на руке у него была комендантская повязка. При виде Жени он словно бы стал выше ростом и шире в плечах. Женя протянула ему документы.
Ворота цитадели находились между бастионами Альбрехт и Кронпринц. Щурясь на солнце, Володя разглядывал укрепления: в каменной стене рва над водой – амбразуры; краснокирпичная кладка фортификации; маленькие башенки и зубцы, арка портала с рельефом прусского орла… На куртинах, зеленеющих свежей травой, торчали бетонные крыши дотов и короткие колья с колючей проволокой, солдаты называли такие заграждения «спотыкач».
– А вы с какой стороны штурмовали? – спросил у Володи Пакарклис.
– Где во-ворота Фаульвинкель.
Женя призывно махнула рукой.
Володя шёл по расчищенному тоннелю и вспоминал штурм крепости. Город, догорая, затих; немцы откатывались по косе Фрише Нерунг, а цитадель всё равно не сдавалась. Да и хрен с ней, говорили бойцы, фашисты посидят – и вывесят белый флаг. Но пронёсся нехороший слух, что Москва решила дать салют в честь «освобождения Пиллау», значит, нужно довести дело до конца. Придётся умирать на этих бастионах и равелинах. Командование бросило на штурм всех: ездовых, связистов, рембригады и штабных работников. Бойцы с разных сторон полезли в ров, а из амбразур по ним били немецкие пулемёты.
Володин полк, точнее, то, что от него осталось, атаковал Фаульвинкель – Ленивый Угол – и бастион Кёниг. Дивизионная артиллерия прижала стрелков на куртинах, и бойцы плыли через ров на плотах из досок, кроватей, ящиков, дверей и бензиновых бидонов. Добравшись до стен, закидывали в амбразуры гранаты и лезли наверх, на эскарпы и земляные откосы куртин. А там, наверху, были траншеи с брустверами из мешков с песком, дзоты и «спотыкач».
– Вы проявили огромное мужество, – с уважением сказал Пакарклис.
Володя уже не мог восстановить в памяти свои ощущения. Это было как падение без парашюта, бездна: жизнь закончилась, а смерть не началась. И мужество требовалось лишь на то, чтобы прыгнуть в бездну, а внутри бездны действовали другие законы. Даже не законы – умения. Там он состоял только из навыков: укрываться, перебегать, стрелять, наносить удар, отбивать штык.
В сводчатом тоннеле голос флотского офицера звучал гулко:
– У крепости, мадам, пять бастионов. Если сравнить с крейсером, что лично мне, как вы понимаете, ближе, то бастионы – это орудийные башни. Сразу успокою вас, что цитадель уже не имеет военного значения. Например, линкор «Октябрьская революция» легко накроет её одним залпом главного калибра. Так что перед Балтфлотом стоит сложная задача: нужно определить, как использовать бастионы. Есть вариант – под склад для старых бескозырок.
Володя остановился возле кордегардии. Он вновь увидел двор цитадели. По периметру длинные кирпичные стены казарм, утопленных под зелёными насыпями куртин: окна, двери, арки, карнизы – всё оббито, обкусано пулями. Изувеченные здания в два этажа – цейхгауз, кирха, дома офицеров, таможня, мастерские, склады. Во время штурма тут всё было затянуто дымом и пылью, взметались разрывы ручных гранат, сыпалась черепица, бойцы бежали кто куда, карабкались по руинам, сшибались в рукопашных, мелькал огонь, слепил красный свет заката. И Володя тоже стрелял по серым и грязным фигурам, не соображая, жив ли он и какая у него боевая задача. А никакой боевой задачи не было. Просто меняй укрытия, опережай самого себя, лупи короткими очередями по любой серой тени. Вон там, за тем вот углом, его вдруг подбросило в воздух и ударило о стену. И больше он ничего не помнил.
Литовцы и Клиховский молча озирались.
В развалинах под охраной краснофлотцев работали пленные немцы. Их привозили из казарм «Химмельсрайх», где располагался лагерь для солдат вермахта. Пленные разгребали кирпичный лом, таскали носилки. Володя видел серые фигуры немцев – такие же, как в своём последнем бою, слышал немецкую речь, но почему-то не испытывал никаких чувств. Тогда, во время штурма, крепостной двор тонул во мгле, а сейчас всё развеялось. Солнце чисто и чётко обрисовало издырявленные и разбитые здания. В крепости было ясно, и в душе тоже. Володя разглядывал пленных со странным любопытством. Без касок у немцев словно появились лица – усталые, небритые, человеческие.
– Немцев прошу не опасаться, – не унимался флотский офицер. – Они у нас мирные, перевоспитанные. Никаких злодейств больше не замышляют.
Женя всё поняла про этого павлина и принимала его со снисходительной усмешкой. Для неё такое поведение мужчин было не в новинку. Моряк одёрнул китель и чуть склонился к Жене уже с некоторой интимностью:
– Осмелюсь спросить, откуда вы родом?
– Какое это имеет значение?
– Судя по вашей интеллигентности, вы из Ленинграда.
Женя была из Москвы. Она держалась строго, а строгость нередко путали с образованностью: дескать, умные всегда строгие. И кто строже, тот умнее.
– У меня намётанный глазомер, – пояснил свою проницательность моряк. – Вам будет приятно узнать, что здесь, в Пиллау, бывал Пётр Первый и по примеру этой цитадели построил Петропавловскую крепость в Ленинграде.
– Да, чувствуется что-то знакомое, – согласилась Женя.
Флотский офицер Володе не понравился, но не потому что подруливал к Жене. Одиннадцатая армия к флоту вообще относилась с неприязнью. Во время боёв за Фишхаузен, Лохштедт, Нойхойзер и Пиллау флот почти не помогал армейцам – ни артиллерией своей, ни десантами. Ставка Верховного берегла балтийские корабли. Они были нужны, чтобы после войны взять всю Балтику под контроль СССР, а мощные береговые батареи немцев могли потопить и эсминцы, и крейсера. И пехота шла в бой без поддержки с моря.
Бывало, что солдаты захватывали хорошие трофеи – винные подвалы или кладовые с колбасами и сырами. Долгом чести считалось послать презент соседям-артиллеристам или танкистам поблизости. Но никогда не отправляли подарков морякам, даже если была такая возможность.
Пётр Первый Женю не интересовал. Женя решила вернуться к делу.
– Эти товарищи из академии, – Женя кивнула на литовцев, – разыскивают старинные книги. Не встречали чего-то подобного в подвалах цитадели?
Моряк поправил фуражку, перестраиваясь на официальный тон:
– Мы обследовали казематы только на первом и втором ярусе, никаких книг не находили. Есть помещения и ниже, но мы туда не совались: мины, боеприпасы, сами понимаете. Я не советую вам рисковать.
– Мы не новички, – ответила Женя.
– Там и трупы остались, – предупредил офицер. – Запах, естественно, не дамский. Да и вообще зрелище не для слабонервных.
– Слабонервных не держим. Выдайте нам фонари.
– Прокопенко! – окликнул офицер какого-то молодого краснофлотца.
Матросик подбежал и отдал честь.
– Принеси из каптёрки шесть фонарей с заряженными аккумуляторами и шесть пар рукавиц. Как минимум одни должны быть постираны.
Матросик поспешил к дверям кордегардии – в ней размещалась каптёрка.
Офицер посмотрел на Женю и улыбнулся. Улыбка у него была не очень уверенная, и Женя поняла, что сейчас последует приглашение на свидание.
– Можно личный вопрос, товарищ капитан?
– Нельзя! – отрезала Женя.
* * *
Клиховский рассматривал здания в крепости: цейхгауз, дома офицеров, кирха. Музей Хаберлянда находился в цейхгаузе. Мебель и картины доктора Людерс перевёз в подвал Лохштедта, но куда он поместил зелёные ящики с самыми ценными экспонатами? В бункер под замком? Вовсе не обязательно…
Тогда, в Инстербурге, доктор Хаберлянд говорил, что открыл подземный ход из кирхи в потерянный склеп Пьера де ля Кава – в тот склеп, над которым каждый день в шесть утра гарнизонный барабанщик должен был бить побудку и провозглашать: «Подъём, господин комендант!» Громоздкая старинная мебель не пролезла бы через подземный ход, а компактные ящики – вполне… Да, Людерс мог спрятать ящики в склепе. Есть ли шанс отыскать склеп?
– Я проверю кирху, – сообщил Клиховский Луданной.
– А мы начнём с того бастиона. – Пакарклис махнул рукой в сторону.
– С бастиона «Пруссия», – подсказал Клиховский.
– Как угодно, – согласилась Женя. – Тогда я иду вон туда. Нечаев, за мной.
Клиховский хмуро поглядел вслед Володе и Жене. Энергичная дама из русской дефензивы даже не скрывает, что уложила солдатика к себе в койку. Что ж, Красная армия празднует победу. Пусть и дама наслаждается.
А Володе сейчас больше всего хотелось остаться одному – разобраться во впечатлениях сегодняшнего дня. Ладони его ещё хранили ощущение тонких девичьих плеч, окутанных одеялом, лицо согревалось воспоминанием о лёгкой щекотке пушистых волос Хельги. Эта немецкая девочка, такая искренняя и живая, обнаружилась под грубостью военных обстоятельств, словно лесной зверёныш под корявым буреломом. Зверёныш прятался, а Володя его нашёл.
Женя остановилась и с подозрением заглянула Володе в глаза:
– Ты чего такой смурной с утра?
– Всё нормально, – ответил Володя.
Он подумал, что Женя не распознала в племяннике Людерса девушку. Если бы распознала, то не отправила бы Володю на улицу Лоцманов.
– Если всё нормально, то шире шаг!
Казематы основного яруса, наземного, служили казармами. Просторные низкие помещения, все окна выходят на крепостной двор. Стены покрашены, плоские своды побелены. Завалы дощатых двухэтажных нар, какое-то тряпьё, обрывки газет и упаковочной бумаги, бинты, каски, гильзы, пустые магазины от автоматов, противогазные сумки. Отчаяние последнего пристанища.
Кое-где на стенах висели цветные пропагандистские плакаты. Могучий немецкий солдат в каске втыкает штык в брюхо омерзительного и уродливого казака. Злобный красноармеец в будёновке бросается с ножом на белокурую молодую женщину, в ужасе прижимающую к груди ребёнка. Черноусый и носатый Сталин волчьими зубами грызёт карту Европы. Женя решительно оборвала плакат со Сталиным. А Володя рассматривал пришпиленные рядом с плакатами фотокарточки киноактрис. В светящемся тумане мерцали локоны и блистали волшебные глаза Марики Рёкк, Сары Леандер и Марлен Дитрих.
Женю всё-таки беспокоило задумчивое молчание Володи.
– Ты что, боец, приревновал меня к тому мореману?
Женя спросила об этом с пренебрежением, как о ерунде, но ей, конечно, было бы приятно, если бы боец и вправду приревновал.
– Н-нет, – поколебавшись, ответил Володя.
Женя с сомнением хмыкнула. Она не поверила.
Она всегда слышала лишь то, что хотела услышать, и понимала так, как ей нравилось. Она поддала ногой валяющуюся каску, и та покатилась со звоном, как пустая кастрюля.
А Володя не лукавил. Он словно бы увидел Женю другими глазами. Что ему эта красивая женщина? Пусть флиртует, с кем пожелает.
Узкий изогнутый коридор закончился камерой с шахтой винтовой лестницы. Наверху, скорее всего, находились помещения со стереотрубами. Женя высветила фонарём намалёванные на кирпичах русские буквы «НБП».
– «Наблюдательный боевой пост»? – расшифровала Женя.
– «Неизвлечённые боеприпасы», – пояснил Володя. – М-мины и снаряды.
– Вход в катакомбы должен располагаться на нижних ярусах.
Володя двинулся первым. Лестничная спираль спустилась в другую техническую камеру с железной дверью в стене, однако шахта углублялась и дальше. В её тесном и замкнутом объёме сложно было оценить расстояния.
Володя продолжил спуск, сделав, как ему показалось, ещё пару оборотов вокруг железной оси, к которой крепились ступени. Внизу заблестела вода. Володя присел на последней ступени, обшаривая колодец лучом. Над водой темнели арки и проёмы – казематы этого яруса были наполовину затоплены.
– Похоже, крепость внутри куда бо-больше, чем снаружи, – мрачно сказал Володя. – Тут нужна поисковая экспедиция. Беглый осмотр ничего н-не даст.
– Вернёмся на предыдущий этаж, – недовольно ответила Женя.
В это время Клиховский обследовал подвал кирхи.
Кирха была выстроена в виде креста. Обойдя здание, Клиховский увидел, что правое крыло трансепта превращено в руины, а над чёрными обломками косо торчит сгоревший хвост бомбардировщика. Лестницу, ведущую в подвал, Клиховский нашёл в нартексе, заваленном сломанной мебелью. В подвале застоялся трупный смрад. Взрыв авиационного боекомплекта разрушил здесь своды и перемешал с кирпичами куски человеческих тел. Клиховскому всё же повезло – он наткнулся на полузасыпанный проход в какой-то тоннель.
Фонарь высвечивал прочную кладку, в которую были вмурованы дикие валуны. На песчаном полуострове, намытом морскими волнами, не имелось даже мелкого камешка. Валуны привезли из старых тевтонских орденсбургов. Комендант Пьер де ля Кав, завершавший возведение цитадели, приказал без всякого пиетета ломать на стройматериалы замки Лохштедт и Бальгу. И вряд ли тоннель шёл к тайному склепу, о котором говорил доктор Хаберлянд. Де ля Кав укрыл бы проход к своему убежищу куда надёжнее, ведь он собирался стать анастифонтом и ждать в гробнице хоть сто лет, хоть двести, хоть триста, пока новый избранник судьбы не явится к нему за Лигуэтом. А в тоннеле на полу лежали мертвецы в форме вермахта. Видно, это раненые ползли куда-то из подвала, над которым взорвался русский самолёт, но так и не доползли.
Луч фонаря упёрся в полуоткрытую ржавую дверь. За дверью находилась железная лестница, крутая, как на корабле.
Из подвала кирхи тоннель дотянулся до куртины, до каземата нижнего боя. Амбразуры каземата глядели на крепостной ров. Рядом с амбразурами высились дощатые стеллажи под боеприпасы и самодельные деревянные платформы для пулемётов. Клиховский выключил фонарь и в полумраке направился к другой двери. Под ногами, как скорлупа, хрустели гильзы. И тут Клиховский услышал в соседнем каземате голоса – голоса Жени и Володи.
Женя прижала Володю к стене и, улыбаясь, бесстыже шарила рукой по его армейским штанам в промежности:
– У нас есть двадцать минут. Успеешь отстреляться, боец. Тут никого.
Глаза у Жени горели тёмным огнём опасности и вызова.
Володя мягко убрал её руку и прошептал, извиняясь:
– Женька, ты к-красавица… С тобой нельзя как с-собачками – где попало.
Женя фыркнула. Такой отказ её не обидел – только раззадорил. Она взяла Володю за подбородок, будто командир новобранца, и всмотрелась в его лицо:
– Любишь по-хорошему, да? – В её словах обещание звучало угрозой.
Володя не ответил. Женя поймёт, как ей надо. А он чувствовал, что эта женщина ему не нужна. То короткое желание, которое подтолкнуло его к ней, исчерпало себя и больше не разгоралось. Он, Володя, взял от Жени всё.
Нет, она и вправду чудесная. Красивая и страстная. Но вопрос не в этом. Володе всегда казалось, что на войне он сражался за слабых. Он защищал тех, кто не мог защититься сам. Для этого солдаты и нужны. А Женька – сильная. Ну она как бы не для него… Наверно, ей приятно, когда Володя рядом, но ему рядом с ней делать совершенно нечего. Однако не так-то просто сказать ей, что он чувствует. Конечно, он скажет, только не сейчас. Надо набраться духа.
Клиховский стоял за стеной каземата и ждал, пока русские уйдут. Ждал просто из деликатности. Хотя он плохо знал язык, про Женю и Володю ему всё стало ясно. Впрочем, эти двое были ему безразличны.
* * *
Володя с усилием подцепил и вывернул утоптанный в землю кирпич и достал увесистый свёрток. В кухонное полотенце был замотан парабеллум Зигги Киперта. Полотенце дала Хельга. Володя сунул пистолет в карман.
Законопослушные немцы в комендантский час сидели по домам. Володя пересёк пустой тёмный двор и вошёл в подъезд. Узкая лестница была чисто подметена, и Володя поднимался почти бесшумно. Он замер возле квартиры Людерсов. Щёлка между косяком и оторванной дверью неярко светилась. Послышалось мирное позвякивание тарелки в тазу. Видно, Хельга после ужина отмывала посуду при огне свечи. Всё нормально. Хельга одна.
Володя не стал её беспокоить. Он вернулся к выходу и долго возился, пристраивая к двери подъезда обломок перил. Когда дверь откроют, брусок упадёт и стукнет. Володя знал: этого тихого звука будет достаточно, чтобы он проснулся, если задремлет. Он собирался караулить всю ночь. Вдруг Зигги Киперт заявится снова? От подъезда Володя направился в убежище, которое присмотрел ещё днём. Хорошее место в развалинах дровяного сарая. Отсюда пространство двора как на ладони. Жаль, света мало. Точнее, вообще нет.
Жене Луданной Володя ничего не сказал о своём плане. Он просто исчез. Он не думал, как потом объяснить отсутствие в общежитии. На войне он привык не загадывать наперёд. Конечно, провести ночь с женщиной – это хорошо, но Володя знал себя: он всё равно будет переживать за Хельгу. Зигги похож на безумца. Под конец войны таких расплодилось немало. Зигги сам не отвяжется, так что лучше изловить его и поставить точку. И ещё Володе хотелось быть рядом с Хельгой. Пускай даже она об этом и не узнает.
Пригнувшись в низком дверном проёме, Володя шагнул в сарай. И сразу понял, что там уже кто-то есть. Рука дёрнулась к парабеллуму в кармане.
– Не стреляйте! – быстро сказали в темноте.
Говорили по-немецки, но голос был не Зигги Киперта. Чиркнула спичка, и Володя увидел лицо Винцента Клиховского. Спичка сразу погасла.
Володя ещё не разобрался в роли Клиховского. Кто он? Откуда? Что ему нужно? Как он связан с Женей? Сама Женя велела Володе не совать нос, куда не следует. Но Клиховский выглядел слишком чужеродно и поневоле вызывал интерес. Он казался одновременно и мучеником, и злодеем.
– Что вы здесь де-делаете? – тихо спросил Володя.
– Что и вы. Жду Людерса.
В ответе Клиховского пряталась лёгкая насмешка.
– Я жду н-не Людерса! – огрызнулся Володя из противоречия.
– А кого? – тотчас полюбопытствовал Клиховский. – Хельгу?
Володя похолодел. Хельга не называла себя, чтобы не выдать, а Женя пренебрегла племянником Людерса: по её мнению, немчик не имел значения.
– Вам известно про Хельгу?
Володе хотелось увидеть глаза Клиховского.
– О-о… – протянул Клиховский. – Кажется, я открыл ваш секрет?
Клиховский понял, что ему надо разобраться в русском солдате. Похоже, он, Клиховский, упустил какое-то важное событие, внезапно объединившее солдата и Хельгу Людерс. Как парень вскинулся при упоминании Хельги!..
– Я был немного знаком с этой девушкой, – миролюбиво пояснил Клиховский. – А кому вы приготовили западню у двери в её подъезд?
Володя колебался – сказать или нет? В замысле поймать Зигги не было ничего дурного. Наверное, лучше объяснить всё начистоту и расположить поляка к себе. Иначе тот может сообщить Жене о Хельге просто из неприязни.
– У Хельги есть же-жених. Бывший. Сейчас он в «Вервольфе». С-сидит в катакомбах. Утром он п-приходил к Хельге, я его прогнал. Он придёт снова.
Клиховский понял, почему днём Володя был столь сумрачным. Бедолага. Королева из дефензивы взяла его в пажи, а он увлёкся вражеской принцессой, за которой охотится дракон. И что теперь делать несчастному влюблённому?
– Если вы поймаете своего «вервольфовца», он выдаст Хельгу, – резонно заметил Клиховский. – И госпожа Луданная без колебаний разлучит вас.
Володя гневно засопел: Клиховский был прав.
– Значит, я пристрелю его при за-задержании! – угрюмо ответил Володя.
– Очень нехорошо, – возразил Клиховский. – «Вервольфовец» знает вход в катакомбы. Госпоже Луданной нужна эта информация. И мне нужна.
– Об-бойдётесь, – буркнул Володя.
Читать бесплатно другие книги:
