Тени тевтонов Иванов Алексей
За весельем благосклонно наблюдало начальство. Среди офицеров лагеря стоял гость – Гуго фон Дитц, адъютант гауляйтера Коха. Он удивился, узнав Клиховского. У фон Дитца не было никакой причины выручать этого поляка из беды, да поляк и не просил. Но всё же фон Дитц чуть наклонился к уху коменданта Гоппе и что-то негромко сказал. Гоппе в недоумении поднял брови и взмахом руки в перчатке остановил действо. Шутцлагерфюрер Майер стащил с Клиховского петлю и согнал с ящика. Фон Дитц улыбнулся. За эту бесподобную улыбку Гуго фон Дитца, мужественную и немного грустную, белокурые невесты Кёнигсберга были готовы отдать всё что угодно.
Фон Дитц оказался в Штутгофе не случайно. Гауляйтер дал ему выходной на Рождество, и фон Дитц приехал к подруге – фройляйн Дженни Баркман. Они познакомились три года назад в Данциге. Дженни работала фотомоделью. Между красавицей и аристократом вспыхнул короткий и яркий роман. Пламя пылало недолго, но дружба осталась. Дженни, девушка хваткая и деятельная, попросила фон Дитца помочь ей с карьерой. Фон Дитц устроил Дженни в СС.
В Штутгофе имелось и женское отделение. Ресурс пропадал впустую, а охранники бегали по вдовушкам в окрестных деревнях или удирали с работы к подругам в Данциг. Комендант Гоппе принял разумное решение: открыл при женских бараках публичный дом. Во главе этого учреждения и поставили Дженни Баркман. За акт любви в кассу лагеря платили две рейхсмарки.
Но простых солдат не стоило равнять с офицерами. Дженни потребовала, чтобы за оградой лагеря построили несколько кукольных домиков, где лучшие экземпляры евреек стали обслуживать офицеров и гостей Штутгофа. Дженни сама отбирала молодых и миловидных узниц. В этот эдемский сад время от времени и наведывался фон Дитц. Он пристрастился к одалискам Штутгофа, словно к кокаину: ничто не могло сравниться с любовью, сквозь которую гипнотически мерцала смерть. Срок службы евреек у Дженни был недолгим: беременность или триппер быстро отправляли наложниц в газовую камеру.
Наверное, по этой причине фон Дитц и помиловал Клиховского. Он не успел застать Эсфирь, которая так понравилась ему в предыдущий визит: Эсфирь уже превратилась в дым из крематория. Гуго фон Дитца охватила какая-то элегическая печаль. Хотелось сделать что-то хорошее. Он и сделал.
* * *
В начале славной эпохи Бисмарка из Кёнигсберга до Пиллау дотянулась железная дорога. Германия тогда возрождалась: мелкие немецкие княжества, королевства и герцогства с лязгом сцеплялись в единый Второй рейх. Новая Германия решила сделать морской город неприступной крепостью. Старинная Шведская цитадель уже не справилась бы с обороной канала Зеетиф и гаваней.
Рядом с цитаделью за парком Плантаже, в недрах Мельничной горы и возле селения Нойтиф за проливом началось строительство мощных фортов. Приземистые кирпичные крепости вросли в плотные пески разветвлёнными и узловатыми корнями многоэтажных катакомб. Форт на косе Фрише Нерунг назвали Западным, форт за парком – Восточным, а форт в Мельничной горе в честь генерала инженерных войск получил имя «Штиле».
Ко времени Третьего рейха кайзеровские твердыни устарели. Нацисты оставили Западный и Восточный форты в качестве укреплённых баз, а форт Штиле модернизировали: закрыли сверху слоями железобетона, соорудили траверзы и систему элеваторов – лифтов под боеприпасы, электрифицировали, наладили принудительную вентиляцию, построили новые бункеры и тоннели. В форте Штиле разместился военный завод. Здесь морские мины и торпеды начиняли смесями тринитротолуола. Подземная железная дорога соединила завод с гаванью. Состав из вагонеток с мотовозом перевозил боеприпасы.
С начала польской кампании на заводе работали заключённые. Лагерь при форте являлся подразделением Штутгофа, но условия жизни здесь были куда лучше: не следовало доводить до бунта тех, у кого в руках взрывчатка.
Самый большой морской арсенал на Балтике находился в заливе Фриш-Гаф на мысе Пайзе. К концу войны здесь скопились десятки тысяч торпед. Когда русские подошли к границам Пруссии, вермахт обнаружил, что ему не хватает противопехотных и противотанковых мин. Было решено доставлять торпеды с мыса Пайзе обратно на завод форта Штиле, вытапливать из них тротил и заливать в корпуса мин. Эту работу тоже выполняли узники.
После заступничества фон Дитца Клиховского перевели в лагерь форта Штиле. До Клиховского не сразу дошло, что он попал в Пиллау – в Пиллау, где доктор Хаберлянд отыскал Лигуэт!
Клиховского взял под опеку пожилой бельгиец Морис, бывший штабной майор, попавший в плен ещё в 1940 году. В бараке Морис указал Клиховскому место на нарах рядом с собой, а на работе принял в свою бригаду. Он был капо.
Бригада Мориса собирала и монтировала детонаторы на шутцен-фугасах. Заключённые сидели за длинными верстаками в особых спецовках; у каждого имелись свои слесарные тиски и набор пронумерованных инструментов; мины и детали подъезжали на резиновой ленте транспортёра; рабочее место было ярко освещено лампами. Сборочный цех располагался в кирпичном каземате с цилиндрическим кирпичным потолком. Прохаживались контролёры. Гудели вентиляторы. Смена продолжалась одиннадцать часов.
Несколько дней Морис присматривался к Клиховскому. По вечерам в бараке заключённые пили кофе-суррогат, и Морис наконец решил поговорить с новичком. Он отвёл Клиховского в сторону и достал из кармана маленькую металлическую детальку – рычажок из спускового устройства детонатора.
– Понимаете, – сказал Морис, – хотя бы каждая десятая такая вещь должна быть изогнута вот так…
Морис пальцами изогнул рычажок.
– Тогда мина не взорвётся? – догадался Клиховский.
Майор Морис не ответил и спрятал рычажок.
– Если контролёры обнаружат дефект, меня расстреляют.
– Да, – согласился Морис. – Но если вы донесёте, то всё равно не избежите расстрела. Правда, вас расстреляют вместе со мной и всей бригадой.
– Я никого не выдам, – пообещал Клиховский. – Но и участвовать в ваших диверсиях не буду. Я хочу вернуться домой. У меня три сына.
– Никто из нас не вернётся, – возразил Морис. – Когда русские подойдут к Пиллау, немцы нас уничтожат. Это случится месяца через два.
В лагере при форте Штиле сидели военнопленные европейских армий – бельгийцы, французы, англичане. Содержали и кормили их неплохо, они получали посылки от Красного Креста. Охрана относилась к ним по-дружески, угощала сигаретами. От охранников заключённые Штиле узнавали новости. В середине января русские начали наступление на Восточную Пруссию – на Инстербург и на Эльбинг. Вскоре немцы оставили Варшаву. Все понимали, что рейх обречён. Нацисты проиграли войну, и капитуляция – вопрос времени.
– Вы – бывший военный, майор Морис, – зло сказал Клиховский. – Вы плохо сделали своё военное дело, и нацисты вас победили. А я – историк, и я хочу сделать своё дело хорошо. Не мешайте мне.
Уязвлённый майор Морис перевёл Клиховского на работу в другой цех – на выгрузку и транспортировку боеприпасов. В этом деле пригодились навыки такелажника, полученные Клиховским на судоверфи Данцига. В длинном каземате – на конечной станции железной дороги – был сооружён перрон. Через металлические ворота мотовоз вталкивал в каземат вагонетки с минами и торпедами. С помощью талей заключённые перекладывали боеприпасы на спецтележки и дальше вручную развозили по разным цехам.
Двадцать пятого января, принимая торпеду, майор Морис тихо сказал Клиховскому:
– Запомните, дружище. Тоннель, который ведёт к гавани, пересекается с большой галереей. На пересечении находится поворотный круг железной дороги. Путь направо – к станции, где сходятся все подземные коммуникации. Путь налево – к Лохштедту. Лохштедская часть ветки сейчас не используется, но кое-где там есть вентиляционные колодцы.
– Зачем вы это мне говорите? – удивился Клиховский.
– Просто имейте в виду, – ответил Морис.
Много позже, узнав все обстоятельства, Клиховский восстановил картину того дня. Морис и его товарищи совершили самоубийственную диверсию: взорвали свой цех. Взрыв был такой силы, что разворотил утробу Штиле – на месте строений и катакомб образовался гигантский дымящийся кратер. По лесам расшвыряло бетонные обломки, град из кирпичей издырявил крыши Пиллау, снег вокруг форта пожелтел от распылённого тротила. Контуженные заговорщики, уцелевшие в дальних цехах, в кромешной тьме набросились на охранников, кололи отвёртками и резали заточенными железками. Конечно, шансов у них не было никаких. Они лишь хотели хоть чем-то помочь Красной армии, которая взламывала рубежи обороны Восточной Пруссии. И утром на берегу залива немцы расстреляли тех, кто остался жив после взрыва и бунта.
А в каземате, где находился Клиховский, ударная волна повалила всех на пол. Вагонетки, будто перепуганные овцы, от толчка дружно покатились по рельсам и выбили ворота; густая туча пыли хлынула из транспортной потерны и затопила каземат. Клиховский не растерялся. Кашляя, он пополз в сторону ворот и выбрался в тоннель. Свет здесь уже не горел. Клиховский поднялся на ноги и, шатаясь, побежал по шпалам куда-то в тёмную глубину. Его догнала ударная волна от второго взрыва – в цехах форта ещё что-то сдетонировало. Упругое сотрясение грунта раскололо бетонную трубу тоннеля, и Клиховского смела и поглотила осыпь из кусков бетона, песка и каменного крошева.
Под обвалом он пролежал, наверное, несколько часов. Первым его чувством был ужас от погребения заживо. Он извивался в давящей угловатой тесноте и ворочался, раскачивал и отталкивал неподъёмные глыбы. Каким-то чудом ему удалось протиснуться в щель и высвободиться. На четвереньках, ощупывая шпалы, он упрямо двинулся вперёд и дотащился до поворотного круга, освещённого красным фонарём. Морис говорил, что надо налево.
Путь по тоннелю подземной железной дороги показался Клиховскому бесконечным. Он не ощущал ни времени, ни пространства, только сплошная тьма, а под ногами – шпалы и рельсы. Неизвестно откуда плыли призрачные, еле различимые шумы. Холод пробирал до костей, саднили колени и ладони. Клиховский не останавливался: он боялся, что сделает паузу в движении – и перепутает направление вперёд и назад. Он ковылял и ковылял. Он знал, что дорога не бесконечна. И наконец почувствовал на лице лёгкое прикосновение снежинки. Снег просеивался сквозь решётку, закрывающую вентиляционный колодец. Подняв голову, Клиховский ничего не увидел – на улице была ночь.
Под колодцем он просидел до рассвета, а потом переждал ещё и весь день. У него было время подумать. И он придумал, что ему делать на свободе.
* * *
Клиховский рассказывал о себе кратко и чётко, но без лишних эмоций и подробностей. Володя слушал. Клиховский был уверен, что контролирует этого русского солдата, однако солдату вскоре всё равно придётся принимать решения самостоятельно, значит, он должен знать о Лигуэте. Не ведая сути библейского меча, он может совершить ошибку.
Клиховский не делал тайны из Лигуэта, ведь не важно, обладает Лигуэт магическими свойствами или нет. Важно, чтобы солдат Володя понимал цели Клиховского.
Они снова забрались в дровяной сарай во дворе дома Людерса и затащили за собой труп Гуго фон Дитца. Близость покойника их не смущала – оба уже вдоволь насмотрелись на мертвецов. Небо на востоке осветилось красным и жёлтым, словно в Кёнигсберге продолжалась война, и в предрассветном синем сумраке проступили розовые, выщербленные стены квартала.
– Почему вы не хо-хотите сотрудничать открыто? – спросил Володя.
– Вы забываете, что Лигуэт – оружие, – усмехнулся Клиховский. – Его не отдадут частному человеку. Всегда найдётся магистр. Особенно у вас.
– Жаль, что вы так плохо относитесь к ру-русским, – искренне сказал Володя. Ему и вправду было обидно. – Это из-за брата?
– У моего брата вы забрали жизнь. А у моей родины – свободу.
– Мы изгнали на-нацистов. У вашей родины долг перед моим народом.
– Нам его навязали, – жёстко ответил Клиховский.
Володя почувствовал, что упёрся в непреодолимую стену.
Конечно, поляк был прав. Но он судил с высоты каких-то недоступных людям небес. А здесь, на земле, не могло получиться иначе. Польша никогда бы не победила фашистскую Германию. Её мог победить только Советский Союз. И Польша должна была это принять. Но не желала. Да и никто не желал. И в глухие леса, где ещё прятались фашистские недобитки вроде «Вервольфа», уходили бойцы Армии Крайовой и «зелёные братья» Прибалтики.
А что делать победителям? Конечно, вооружённое сопротивление нужно искоренить. И его, без сомнения, искоренят. Но люди вроде Клиховского лишь укрепятся в своём озлоблении против русских. Как с ними быть? И Володя знал ответ. Никак. Просто никак. Надо относиться к таким людям как к равным себе и оставить им их право на нелюбовь. Это очень несправедливо. Это даже похоже на оскорбление. Но таково бремя победителя. Надо научиться жить с этим бременем. А иначе война не закончится никогда. Так что пускай Винцент Клиховский горит изнутри от ненависти и к русским, и к немцам, он, Володя Нечаев, будет поступать как победитель – как тот, кто сильнее ненависти.
– Нам потребуется объяснить госпоже Луданной появление этого трупа. – Клиховский хмуро кивнул на мёртвого фон Дитца.
Бледный свет из окошка обрисовал застывшее лицо адъютанта.
– Предпочитаю го-говорить правду, – сказал Володя.
– Правду, что вы стояли здесь в карауле, оберегая покой возлюбленной?
– Давайте без не-неуместной иронии, – поморщился Володя.
Клиховскому невыгодно было терять секрет Хельги – без этого секрета он не мог полагаться на Володю.
– Предлагаю такой вариант, – сказал Клиховский. – Вы были у меня в гостях. Я вышел вас проводить и на улице в случайном прохожем опознал фон Дитца. Мы с вами погнались за ним и настигли у подъезда Людерса. Далее всё как было. Только фон Дитц шёл за племянником, а не племянницей.
Володя помолчал, прокручивая ситуацию, обрисованную Клиховским.
– Ну, х-хорошо, – неохотно согласился он.
Лгать ему было неприятно, и неприятно было находиться в зависимости от женщины – от Жени, однако иначе он больше никогда не увидит Хельгу.
– Не забывайте о главной задаче – найти проход в катакомбы, – напомнил Клиховский. – Людерс не вернётся, а Кох уже готов сбежать из Пиллау. У нас остался последний способ прорваться в подземелья…
– Какой?
– «Вервольфовец» Зигги.
Тяжёлая волна гнева опять подступила Володе к горлу.
– Нет, – глухо сказал Володя.
– Почему? – тотчас спросил Клиховский.
Володя тщательно взвешивал свои слова:
– Допустим, я его в-возьму. Но будет ли он говорить? Я же не стану его пытать, я не фа-фашист. И не отдам его Жене, потому что он скажет о Хельге.
Клиховский посмотрел Володе в глаза:
– Есть ещё один способ узнать…
– Не тяните! – раздражённо произнёс Володя.
– Позвольте этому парню повести Хельгу в катакомбы, а сами проследите за ними. У входа можете пристрелить соперника. Или просто отбейте девушку.
Володя криво ухмыльнулся:
– Ду-думаете, следует использовать Хельгу как на-наживку? Вы легко играете людьми, Клиховский. Мораль для вас ма-мало что значит?
Для Клиховского мало что значили переживания русского и немки.
– Не я управляю историей. Свои претензии адресуйте дьяволу.
Солнце уже поднялось и осветило дома во дворе до первых этажей. В листве ободранного дерева зачирикали проснувшиеся пичуги. Лёгкий ветерок тронул занавески в выбитых окнах. В гавани загудел корабль, огибающий мол. Скоро закончится комендантский час и можно будет выйти на улицу.
Володя достал портсигар адъютанта, вытащил сигарету, пощупал фильтр, проверяя, нет ли ампулы с ядом, и закурил.
– История – борьба к-классов, а не Бога и дьявола, – негромко сказал он. – Вы, Клиховский, и-историк. Но верите в Бога. Ищите святыню. Это нелепо.
– Если бы вы увидели то, что увидел я, то по крайней мере не усомнились бы в Сатане, – ответил Клиховский.
– Я видел бо-больше, чем вы.
Володя и вправду видел куда больше, чем этот поляк. Видел штурм Инстербурга, штурм Кёнигсберга и штурм Пиллау. А ещё в экспедициях по енисейской тайге он видел Сибирь: посёлки спецпереселенцев, лагеря и рудники. Но объяснять ужас увиденного происками Сатаны – значит, ничего не объяснять. Немецкие эсэсовцы и русская вохра доказали, что Бога нет.
– Не собираюсь просвещать вас или переубеждать, Владимир, – устало ответил Клиховский. – Предпочитаю действовать проще – шантажом.
Русским или немцам он никогда не стал бы доверять. После расстрельных котлованов Катыни и окровавленных скверов Львова – никогда.
– Я бы по-помог и без шантажа.
– Сомневаюсь, – тихо рассмеялся Клиховский.
Володе нечего было возразить, и Клиховскому стало даже немного жаль его. В сущности, этот солдат – славный человек.
– Откуда вы так хорошо знаете немецкий? – спросил Клиховский. – В вашей речи я слышу саксонский диалект.
– Отец и дед у меня были ге-геологами. Дед до революции преподавал во фрайбергской го-горной академии в Саксонии, там и же-женился. Бабушка – немка. Дед привёз её в Петербург. Ба-бабушка учила меня языку. Из-за неё мне всегда ка-казалось, что все немцы – прекрасные люди, работящие и додобрые, и они любят пугать детишек разными страшными ск-казками про крампусов, нахцереров и д-доппельгангеров.
– Со страшными сказками у немцев всё в порядке, – кивнул Клиховский.
– Кстати, я видел замок в Ма-мариенбурге. На фотографии, конечно. Его брали наши соседи – Второй Белорусский фронт. Об этом писала «Красная звезда». В по-политотделе комендатуры должны быть подшивки номеров.
– Я посмотрю, – пообещал Клиховский.
– Но вряд ли вас что-то порадует. От замка остались то-только руины.
– У меня от всей жизни остались только руины, – ответил Клиховский. – Катастрофу с замком я как-нибудь переживу.
* * *
До наступления комендантского часа Женя о Володе не беспокоилась. Мальчик культурный, придёт. Но потом начала тревожиться: почему его нет? Какое-нибудь ЧП вроде нападения «вервольфовцев» или подрыва на мине? Она бы знала. Встретил приятеля и перебрал трофейного шнапса? На него не похоже. А вдруг он уже давно в общежитии, только к ней не явился?
Володю поселили в комнате на восемь коек, и Женя не могла просто взять и посмотреть, на месте ли он. Поползут слухи, что Луданная сама гоняется за мужиками. Ей такого не нужно. Женя спустилась на КПП и пролистала журнал регистрации. Сержант Нечаев в общежитие не возвращался.
Женя стояла на лестничной площадке и курила возле открытого окна. Сзади подошёл Перебатов и тоже закурил. Темнота за окном дышала майской свежестью. От вокзала доносились перестуки буферов, лязг и гудки машин.
– Зря ты связалась с молокососом, – сочувственно вздохнул Перебатов. – Он небось с какой-нибудь медсестрёнкой сейчас милуется.
– Гэ шляфен, Коля, – холодно ответила Женя. – У меня всё хорошо.
Окурок Перебатова звездой пролетел у Жени над плечом в окно.
– Знаешь, Женька, я хоть и простой мужик, зато верный. А этот молодняк ещё до войны всякого блядства в ниверситетах нахватался.
– Где нахватался? – не оглядываясь, переспросила Женя.
– В ниверситетах, говорю.
Женя невесело усмехнулась. Майор плотно придвинулся к ней сзади, крепко взял за талию и наклонился к уху.
– А я ведь тоже барышне ножки целовать умею, – прошептал он.
– Отвали, Перебатов! – поморщилась Женя.
В своей комнате, бывшем кабинете, Женя лежала на кожаном диване одна и думала о Володе. Вспоминала выражение его лица и прикосновения его рук. Володя был не такой, как Перебатов. Коля брал её жадно – просто хапал, будто обжирался с голодухи. Но обжираются только для себя. А Володя хотел, чтобы хорошо было ей, Жене. Он по своей натуре был бережный, внимательный.
Женя решительно отбросила сомнения и ревность. Медсестрёнкам ли тягаться с ней, капитаном СМЕРШа? И дело даже не в СМЕРШе. Нужно уметь быть в постели как в бою, а у медсестрёнок на такое духа не хватит. Впрочем, скорее всего, никакой подруги у Володи нет. Но даже если есть, то Женя все эти ниточки без колебаний оборвёт. Славный мальчик Володя – её трофей, и она никому его не уступит: ни медсестрёнкам, ни Перебатову.
Женя лежала, глядела в белый потолок, слушала дальнее громыхание с вокзала и представляла над собой Володю – его внимательные тёмные глаза, его жёсткие губы и мягкую юношескую щетину, представляла его осторожные и чуткие движения, его сдержанную силу, тяжесть его тела. Она не заметила, что уснула. Ночной ветер шевелил её распущенные волосы.
Володя разбудил Женю в шесть пятнадцать утра. В шесть заканчивался комендантский час, и патруль открывал проход по мосту через канал Грабен. Володя почти бежал до бывшей Школы подводников, а потом вместе с Женей они почти бежали обратно на улицу Проповедников к дому Людерса.
Женя с брезгливым любопытством разглядывала труп фон Дитца в сарае:
– Это точно адъютант гауляйтера?
– До-документов при нём, ко-конечно, не имелось, но Клиховский уверяет, что п-прекрасно знал фон Дитца. Зачем ему врать?
– Поляк – мутный тип, – сказала Женя.
Володя не мог не согласиться. Он протянул Жене портсигар адъютанта:
– Там ещё остались си-сигареты с ампулами…
Женя повертела портсигар и убрала подальше.
– Не переживай, что не взял живьём, – снисходительно сказала она. – У нас и матёрые волкодавы, бывало, теряли агентов при задержании.
Жене следовало сердиться, что Володя по неопытности допустил гибель ценного информатора, однако Женя не сердилась. Наоборот, она была рада, что Володя жив и здоров, что он провёл ночь с Клиховским, а не с подругой.
– Повтори-ка мне про гауляйтера.
– Не помню до-дословно, но этот а… а… адъютант говорил, что гауляйтер сидит в ка-катакомбах и готовится на лодке добраться до какого-то судна в море… Ждёт на-назначенное время… Людерс нужен ему как лоцман.
– Ясно… – Женя задумалась.
Теперь она твёрдо знала, что Эрих Кох находится в Пиллау. И ей надо торопиться, потому что Кох может ускользнуть в море, словно рыба.
– Опять всё зависит от доступа в катакомбы! – с досадой сказала Женя.
Володя помедлил перед главным разговором. Чтобы не глядеть Жене в глаза, он глядел на труп фон Дитца. Конечно, он не собирался лгать, но всё равно как бы обманывал Женю. Ему не было дела до Эриха Коха. И до Жени тоже. Он просто хотел оказаться рядом с Хельгой. Однако он – солдат, и здесь, в Пиллау, он пребывает на птичьих правах, на милости у командира – у Жени.
– Людерс не уйдёт без ма-мальчика… – сказал Володя. – За мальчиком опять пришлют че-человека.
– Опять? – прищурилась Женя.
Володя кивнул.
– Это хорошо. Тогда мы устроим засаду.
Володя отрицательно покачал головой.
– Не… не-н-надёжно, – еле выговорил он.
– Почему? – сразу спросила Женя.
– Са-сама подумай…
Женя подумала. У неё нет людей. Её группа – три учёных литовца. Даже если она выпросит бойцов у Перебатова, как она потом всё объяснит майору, чтобы не выдать свой план с поимкой гауляйтера? А засада и вправду дело ненадёжное. Фон Дитц вылез из катакомб и пропал – вероятно, погиб, – и немцы теперь будут куда осмотрительнее. Удастся ли Жене взять нового посланца гауляйтера живым? И вообще, успеет ли она?
– Что-то хочешь предложить? – догадалась Женя.
– Пускай ма-мальчишку уведут… Я прослежу ку-куда.
– Почему ты? В этом деле нужны навыки контрразведки, а не пехоты.
– Са-сама ты не сумеешь. На тебя обращают в-внимание. Ты ка-капитан СМЕРШа… и красивая женщина.
Володя не хотел строить аргументы на лести, так само получилось. Но Женя и не клюнула на этот крючок.
– Похоже, ты всё уже обмозговал, – с подозрением заметила она.
Володя почувствовал себя в дровяном сарае, как в тюрьме, и устало присел на ящик, на котором ночью сидел Клиховский.
– А если потеряешь немчика?
Володя закурил. Женя ждала. Её лёгкое настроение развеялось.
– Он сам ве-вернётся, – с трудом выдал Володя. – Он хо-хороший…
– С чего ты взял? Это гадёныш. Гитлерюгенд.
– Во-война всех озлобила… Но он с дядей остался с-с-здесь. Они оба сложили оружие. Я уговорю его ве-вернуться из катакомб и по-показать нам вход. Мо-может, он и Людерса выведет…
– Чушь! – отрезала Женя.
– Не чушь. – Володя покачал головой, подбирая слова. – Они бы-были при штурме П-пиллау… Та-такого никому больше не надо. Им уже не нужна война. Им не нужен га-гауляйтер.
– Людерс же ушёл.
Володя пожал плечами: ну и что? Людерса могли вынудить. Но Хельга-то не ушла с Зигги. А сейчас весь расчёт Жени только на неё.
– Мы не можем доверять им, Нечаев, – жёстко сказала Женя.
– По-понимаешь, Женя… – Володя с болью смотрел ей прямо в глаза, чужие и холодные, будто оптические прицелы. – Это не мы до-должны доверять им… Это они до-должны доверять нам.
* * *
Днём Клиховский спал, а ближе к вечеру отправился в комендатуру. Он хотел найти газетную статью, о которой упоминал Володя, с фотографией разрушенного замка в Мариенбурге. По-русски Клиховский не читал и почти не говорил, однако надеялся, что как-то сумеет объясниться с работником политотдела. Ему повезло: в коридоре комендатуры в толкучке он встретил Пакарклиса. Тот приходил за обеденными талонами для своей группы.
– Сегодня в цитадель должно пожаловать командование Балтийского флота, – пояснил Пакарклис. – Охрана выдворила и нас, и военнопленных. Так что сейчас я к вашим услугам, Винцент.
– Буду благодарен за помощь. – Клиховский прикоснулся к шляпе. – Если не ошибаюсь, Мариенбург взяли в самом начале февраля.
Политотдел занимал три большие комнаты, тесно заставленные столами и шкафами. Всюду сидели офицеры: писали, сверяли документы, говорили по телефонам. Плыл дым сигарет, секретарши стучали на машинках. Пакарклис отыскал дежурного с повязкой, и вскоре тот принёс большой и тонкий том-скоросшиватель. Пакарклис и Клиховский пристроились за столом в углу.
Клиховский раскрыл папку и принялся переворачивать затрёпанные листы «Красной звезды» – главной армейской газеты Советского Союза.
– Винцент, вы знаете слово «ZIF»? – спросил Пакарклис.
– Нет. А почему вы спрашиваете?
– Вчера мы обнаружили необычное подземелье. Ходами оно соединяется с кордегардией и кирхой. Судя по кирпичам стен и сводов, это семнадцатый век, время основных работ по возведению цитадели. Но архитектурно это типичная усыпальница из орденского замка. Что за странная причуда?
Клиховский распрямился, будто на пружине. Он сразу догадался, какое помещение отыскал литовец. Об этом помещении говорил доктор Хаберлянд.
– Вы наткнулись на склеп Пьера де ля Кава, коменданта крепости. В нём что-то было? Меня интересуют зелёные ящики с экспонатами музея Пиллау.
– Нет, нацисты там ничего не укрывали. Интересно другое, Винцент. Судя по всему, при модернизации цитадели уже в годы войны немцы включили эту старинную гробницу в систему современных коммуникаций. В полу склепа мы увидели большой люк. Трогать его не стали – вдруг заминирован? На нём было написано «ZIF-2». Что это может означать?
– Понятия не имею, Повилас. Здесь полным-полно таких секретов.
На развороте газеты Клиховский наконец увидел страшную фотографию Мариенбурга. Закопчённые стены и башни, все в дырах и выбоинах, словно скорчились от огня – так на средневековых кострах в корчах обугливались еретики. Газетный снимок беззвучно вопил. Уродливые очертания обгорелых руин, будто диаграммы излучений, запечатлели в себе всплески той ярости, с которой русские штурмовали древнюю твердыню. Верхний ярус Высокого замка был съеден обстрелом. От бургфрида остался обломанный клык. Вместо алтаря в соборе чернел огромный провал – разверстая полость грудной клетки.
– Бесстыжий ужас – как на пытке, – негромко сказал Клиховский.
– «В логове псов-рыцарей», – перевёл заголовок статьи Пакарклис.
Он читал, а Клиховский слушал. Мариенбург обороняли миномётчики, наземные части люфтваффе и пехотно-гренадерский батальон. Русские танки целый день лупили по замку из пушек, но не могли продолбить тевтонскую кладку. Тогда привезли батареи с бетонобойными снарядами. На вторые сутки замок пал. Корреспондент «Красной звезды» с искренним восторгом сообщил, что воины маршала Рокоссовского превзошли витязей Александра Невского: былинные витязи всего лишь утопили войско псов-рыцарей в Чудском озере, а солдаты маршала вонзили свой карающий меч прямо в тевтонское сердце фашизма. Что ж, победители опять подправляли историю.
Клиховский знал: битва на Чудском озере была одной из многих и многих стычек той эпохи и не решила никаких стратегических задач. Да и не тевтонцы нападали на Псков. Под тевтонским крестом шли рыцари-меченосцы из Риги и Дерпта, насильно включённые Папой Римским в состав Тевтонского ордена. Но это не важно. Тевтонцы были такими же, как тамплиеры или госпитальеры, не лучше и не хуже. Не лучше и не хуже них были поляки, литвины, русские, шведы и датчане. Все, кто сражался за шумящие пущи Прибалтики.
Однако тевтонцам не повезло. Именно их нацисты провозгласили своими предтечами. Безродные нацисты вызвали тени тевтонцев из небытия, желая врасти в глубину истории, желая стать венцом эволюции. Они рассчитывали переиграть судьбу Ордена заново. А получилось – повторить.
Это очень важная мысль – о повторении…
Разволновавшись, Клиховский стоял возле комендатуры и смотрел на канал Иннехафен. По каналу шёл русский эсминец – длинный, как штык-нож, с бронированной трёхъярусной надстройкой, с низкими скошенными трубами и орудийными башнями. Полузатопленные суда у берегов пролива будто бы угловато отшатывались от хищной надменности боевого корабля. Вдали над корпусами завода «Шихау» поднимался дым – там запускали котельную.
Винцент думал, что ему тоже угрожает повторение планид: если он не вернёт Лигуэт, с Берчиком, Людвичеком и Чарусем произойдёт то же самое, что случилось с ним и его братьями. Дьявол установил этот закон для рода Клиховских как некую точку симметрии. Но если повторяется наказание, то повторяется и преступление. Значит, он, Винцент, блуждает среди множества повторений, точно в лабиринте из зеркал. То, что сейчас свершается с ним, с Винцентом, однажды уже свершилось с его предком – шляхтичем Каетаном.
Вечернее солнце висело у горизонта, и бессолнечное небо над Пиллау подобно огромной линзе сфокусировало свой свет на Винценте.
Катакомбы Пиллау – это подземный Мариенбург. И там спрятан Лигуэт. Каетану путь в замок должен был указать рыцарь Хубберт Роттенбахский, но он изловчился покончить с собой, а Винценту путь в катакомбы должен был указать адъютант Гуго фон Дитц, и он тоже сумел добраться до яда.
Хубберт был другом магистра фон Эрлихсхаузена, а фон Дитц был первым помощником гауляйтера Коха. Значит, Эрих Кох – магистр!
Доктор Хаберлянд был подобен канонику Яну Длугошу! Длугош открыл Каетану доступ в Мариенбург, а потом сбежал. И доктор Хаберлянд привёл Винцента в Пиллау, а потом уехал в эвакуацию.
А суккуб… Его роль исполняет, конечно, Хельга Людерс. Каетан выкопал демона из могилы на кладбище Обезглавленных в Кёнигсберге, а Винцент вытащил Хельгу из-под обломков во время первой бомбардировки Пиллау. Суккуб – существо двойной природы: в рыцарском Мариенбурге он был сразу Сигельдом и Сигельдой. А Хельга, девочка, выдавала себя за мальчика.
И несчастным влюблённым, армариусом Рето фон Тиендорфом, сейчас был русский сержант Володя Нечаев.
Клиховский смотрел, как эсминец швартуется возле корабельной стенки верфи «Шихау». Перед комендатурой толпились офицеры, разговаривали и курили; водители дремали в «доджах» и «виллисах»; автомеханики возились с мотором грязной полуторки, задрав мятую крышку капота. Из распахнутых окон доносились телефонные звонки, голоса и треск пишущих машинок.
В обыденном и ничем не примечательном настоящем беззвучно, как вода, проступало прошлое. События не совпадали точь-в-точь; мерцающие времена отражали друг друга неявно и расплывчато, будто акварель сквозь акварель. И всё же созвучие времён не было самообманом. Да, пьесы оказались на разных языках, и актёры в них играли не те, и драматурги не ведали друг о друге, но символ, порождающий действие, всегда выстраивал свой неизменный родовой сюжет: если роза – то любовь, если крест – то распятие, если меч – то война.
Он, Винцент Клиховский, знал, как сложилась история Каетана. Выходит, он знал, как складывается его собственная история. И он должен отыскать в сюжете тот заколдованный поворот, который увёл его предка к поражению. И на этом повороте он, Винцент, должен пойти в правильную сторону.
Глава одиннадцатая
Зимняя ночь, когда погиб старый Хубберт, оказалась самой страшной и самой прекрасной в жизни Рето. Он сидел в рабочей келье один. Потрескивала оплывающая свечка, озаряя пергаменты. По жёлтым листам бежали чёрные готические строки хронографа. На цветных миниатюрах беззвучно кричали сражающиеся рыцари. Искрился иней в дальних углах. Шуршали мыши.
Дверь распахнулась, и в келью, шатаясь, ввалился Сигельд. Рето еле успел подхватить его – итальянский грамматик обмяк и повис на руках товарища.
– Я ранен… – прошептал он и потерял сознание. Потом Рето не мог вспомнить, что он делал и как метался по келье. В памяти сияла другая картина: две составленные скамьи и книжный ящик, а на этом ложе вытянулся Сигельд, раздетый до застиранных нижних штанов и окровавленной рубашки-камизии. В куче брошенной одежды блестит кинжал – мизерикорд Хубберта. Рето раскрывает рубашку Сигельда и видит глубокий порез на боку.
Просто порез, а не смертельную рану. И ещё Рето видит нежную и бледную девичью грудь. Сигельд – вовсе не юноша. Он – Сигельда, девушка!
Той ночью Рето совершил первую в жизни кражу: унёс с кухни полотенце и ковш с горячей говяжьей похлёбкой. Разорвав полотенце на ленты, Сигельда заматывала порез, а Рето, стоя на коленях, смотрел, как под камизией качаются её груди. Потом Сигельда, постанывая, облачилась в свои одежды. Кровь запеклась и была незаметна на чёрной ткани. Сигельда глянула Рето в глаза.
– Ты не выдашь меня? – тихо спросила она.
– Никогда! – пылко поклялся Рето.
Он знал, какое наказание ожидает женщину, которая посмеет пробраться в замок. Её заживо замуруют в стене, как замуровали польскую княгиню Жулиту, что пыталась спасти своего мужа из заточения. Рето встречал призрак княгини Жулиты. Он не хотел, чтобы Сигельда тоже стала призраком.
– Расскажи, что случилось? – попросил Рето. – Кто ударил тебя ножом и как попал к тебе кинжал старого Хубберта?
При свете огарка Рето любовался тонким и чистым лицом Сигельды.
– Хубберт меня и ударил, – ответила Сигельда. – Он хотел меня убить. Но его глаза давно уже отемнели, он промахнулся и только ранил меня, да ещё выронил мизерикорд. Он потерял меня во мраке, а я ослабела от боли и страха и не могла его остановить. Он ушёл, влез на бургфрид и сбросился оттуда.
– Хубберт мёртв? – ужаснулся Рето.
– Он лежит у часовни Святой Анны. Его найдут, когда взойдёт солнце.
– Но почему, почему?!
Той ночью Сигельда ответила на все вопросы Рето.
Девятнадцать лет назад в Моравии, в городе Знайме, скончал свои дни король Сигизмунд, властелин Чехии и Венгрии, Ломбардии и Германии. Он умер, сидя на троне как император Священной Римской империи. Его тело погребли в бенедиктинском аббатстве рядом с могилой святого царя Ласло.
Долгие годы Сигизмунд был другом Тевтонского ордена. И магистр Пауль фон Русдорф, взяв с собой лучших рыцарей, отправился в город Дьёр, чтобы почтить память императора. Среди тех рыцарей был и Хубберт, муж доблестный, зрелый и праведный. В епископском замке Дьёра делегация из Мариенбурга встретилась с делегацией от папской курии. Римских прелатов сопровождала целая толпа слуг и служанок. Среди них оказалась кружевница Консолета. И медное сердце Хубберта расплавилось от её красоты.
Но страсть над могилами длилась недолго. Отдав дань памяти почившему Сигизмунду, делегации разъехались. Итальянская кружевница и немецкий рыцарь расстались навсегда. На следующий год, уже в Риме, Консолета родила девочку, которую назвали Сигельдой. Её отдали в монастырь. В этом судьбы Сигельды и Рето совпадали. Консолета посвятила свою обездоленную любовь Всевышнему. Она постриглась в монахини и со временем стала аббатисой, весьма уважаемой многими прелатами. Через семнадцать лет она отыскала дочь и открыла ей тайну рождения. Она же и помогла Сигельде заполучить бреве Папы Римского и отправиться в Пруссию на свидание с отцом.
– Я ничего не хотела от него, – вытирая слёзы, рассказывала Сигельда. – Просто хотела сказать ему, что я есть. Я боялась его. Я всего здесь боялась.
Рето обнимал Сигельду и прижимал к себе, задыхаясь от сочувствия.
Этой ночью Сигельда призналась отцу, кто она. Однако сердце Хубберта Роттенбахского давно очерствело в гордыне тевтонца. И Хубберт не желал, чтобы существовало свидетельство его давнего грехопадения. Хубберт решил убить свою дочь. Ему помешала слепота. На свидании в тёмном подвале замка Хубберт кинулся на Сигельду с кинжалом, но только порезал её, а не сразил насмерть, и обронил оружие. Что оставалось злому старику? Девка больше не подпустит, а былая праведность низвергнута в прах. Охваченный безумием и спесью, Хубберт поковылял на башню и уничтожил себя – и тело, и душу.
Читать бесплатно другие книги:
