Зимнее серебро Новик Наоми

Глава 13

Утром панов Мандельштам пришел, стряхнул снег с сапог и тихо сказал панове Мандельштам:

— Их не нашли. Снег пошел раньше.

Хорошо, что пошел этот снег. Может, конечно, и не очень-то хорошо: вдруг Ванда с Сергеем замерзли где-то до смерти. Но потом я решил, что снег — это все-таки лучше. Мне случалось работать на холоде в снегу, и меня тогда все время клонило в сон, а папаня давал мне подзатыльник и кричал: что, мол, окочуриться хочешь? Я окочуриться не хотел и потому просыпался. Но, выходит, замерзнуть до смерти — это просто как уснуть, совсем не больно и не страшно. Интересно, папане страшно было помирать? Страшно, наверное, а то не орал бы во всю глотку.

На завтрак панова Мандельштам дала мне две тарелки каши с молоком и положила туда несколько сухих черничин, да еще и коричневым сахаром сверху присыпала. Получилось очень сладко и вкусно, и я это все съел. Потом я пошел к козам, потому что Ванда же мне велела за ними ходить.

— Им тоже на завтрак надо чего-нибудь горячего — уж очень нынче холодно, — сказала Панова Мандельштам, и мы с ней вместе сварили большой горшок пойла из отрубей. Своим козам я от души подсунул добавки. Они такими тощими казались рядом с Мандельштамовыми козами, да к тому же те их то и дело бодали и кусали. Правда, теперь Мандельштамовы козы лишь радовались новым соседям: их-то уже постригли, а мои козы пока что стояли косматые, только очень уж грязные и все в репьях. Так что козы слопали свое пойло и все вместе сгрудились в сарае.

На дворе навалило полно снега. Я немного его пораскидывал в кучи, чтобы козам с курами добраться до зеленой травки. Мне покоя не давал орех в моем кармане. Может, надо его посадить? Хотя земля вся промерзшая… В общем, я никак не мог решиться и боялся: а ну как все испорчу? Поэтому я снова сунул орех в карман и отправился в дом. Панова Мандельштам дала мне три куска хлеба с маслом и вареньем, два яйца и еще морковки с изюмом. И это все тоже было очень вкусно.

До вечера еще было далеко, и я не знал, чем заняться. Панова Мандельштам уселась прясть, но я такого не умел. Панов Мандельштам читал книгу, но такого я тоже не умел.

— А что мне делать? — спросил я у них.

— Может, пойдешь на улицу поиграть, Стефан? — предложила панова Мандельштам, но я и играть не умел, и к тому же панов Мандельштам сказал ей негромко:

— Другие дети…

Она поджала губы и покивала в ответ. Значит, они боялись, что другие мальчишки примутся меня изводить, потому что я будто бы помог убить своего отца. Ну или потому что я был как новая коза в сарае.

— А что Ванда делала, когда была у вас? — спросил я и тут же сам вспомнил: — Она долги собирала.

— Но ты-то еще маловат для этого, — покачала головой панова Мандельштам. — А сходи-ка лучше в лес по грибы. Знаешь, какие грибы съедобные?

— Ага, — кивнул я, и она вручила мне корзину.

Но в лесу нынче лежало столько снега, что эти грибы еще поди найди. Я вышел за калитку, поглядел на весь этот снег и никаких грибов не увидел. Лучше я пойду долги собирать, решил я. Ну и пускай я пока маловат. Если Мандельштамы долгов не собирают, и Ванда тоже, кому-то же надо. А остаюсь только я. Хотя в доме кто-то еще жил, Ванда мне рассказывала. Только я почему-то никак не мог вспомнить кто. И от этого в голове у меня было чудно: ведь имена легко шли ко мне на память — стоило только позвать. Но сейчас-то ни в доме, ни в сарае точно никого не было, я же все обсмотрел. Найди я этого кого-то, я бы спросил у него, как его зовут, и больше не было бы так чудно в голове. Я даже в курятник заглянул — вдруг он туда залез? — но, кроме кур, никого не нашел.

Сейчас шла вторая неделя месяца, а вчера был базарный день. Значит, Ванда должна собирать долги в двух деревнях вниз по тележному тракту, на юго-восток от города. Имена у тамошних заемщиков были такие: Рыберник, Гурол, Гнедис, Провна, Цумил и Двури. Я эти имена повторял про себя всю дорогу, и в голове у меня они звучали как красивая песня. Дойдя до деревни, я принялся стучаться во все двери подряд и спрашивать, как зовут хозяев. И если в доме оказывался кто-то из моих заемщиков, я протягивал корзину. Они на меня смотрели, а потом клали в корзину что-нибудь. Панова Цумил ласково сказала мне:

— Бедное дитя! — И погладила меня по голове. — И тебя-то эти евреи к работе приставили.

— Да нет, — протянул я, но панова Цумил только покачала головой и сунула мне в корзину несколько мотков пряжи. А потом она меня угостила такой сластью, называется печенье. Ванда как-то приносила печенье к нам домой — ей дала панова Мандельштам. Очень вкусно тогда было. Поэтому спорить с Пановой Цумил я не стал, а просто взял печенье и съел. И оно тоже оказалось очень вкусное. Я сказал ей спасибо и пошел дальше.

Я притащил Панове Мандельштам полную корзину и сказал:

— Может, не так уж я и маловат.

А она посмотрела на корзину и вдруг сильно опечалилась. Я никак не мог взять в толк почему, но панов Мандельштам очень ласково меня погладил по плечу и произнес:

— Стефан, мы должны были объяснить тебе все заранее. Когда собираешь долги, очень важно не ошибаться и вести правильный учет. Если ты очень постараешься, сможешь припомнить, к кому ты ходил и кто тебе что дал? Справишься?

— Ну да, — ответил я. — В этот день Ванда ходит к Рыберникам, Гуролам, Гнедисам, Провнам, Цумилам и Двурам. — А после я рассказал про каждую из вещей, кто мне ее дал. Я решил, что Панова Мандельштам все еще сердита, но она накормила меня варениками с курицей под густым соусом с морковкой и картошкой, и мясо там было настоящее, а в придачу я выпил большую кружку чая с двумя ложками меда. Наверное, зря я на нее подумал, не так уж она и рассердилась.

* * *

Застревать надолго в этом домишке нам с Сергеем вовсе не хотелось, но и уйти мы не могли. Поутру мы проснулись и увидели, что на пороге все еще лежит снег, и на подоконниках тоже, и даже под ними намело высокие снежные горки. А в лесу было белым-бело, только темные стволы проглядывали; и все деревья низко согнулись. Они перед самой метелью только листочки выпустили, а теперь их пригибали к земле снежные шапки. И в какой стороне тракт, мы понятия не имели.

Мы обошли вокруг дома и много чего отыскали полезного. На огороде осталась картошка и морковка, а под навесом, где, видно, раньше коз держали, обнаружилась куча старой соломы, да еще кипа чесаной шерсти с меня высотой. Шерсть оказалась немытая и внизу вся заплесневела и перепачкалась, но сверху еще осталась вполне годная. На полке стояла корзина, а в углу — лопата: самое то копать картошку. В доме на полке мы еще нашли сложенное одеяло.

Солнце припекало весь день, сделалось тепло, хоть раньше все и замело снегом. Снег начал быстро таять. Сергей пошел за растопкой, а я поставила вариться картошку с морковкой и уселась плести нам из соломы новые лапти. У меня ведь один лапоть слетел, а второй вот-вот развалится. Я и шерсть туда подкладывала, чтобы лапти вышли помягче, а то ведь хорошего лыка-то у нас не было. В шерсть набилось полно всяких репьев, крапивы и колючек. Я согрела воду и промыла ее, но расчесать мне ее было нечем. Я себе все руки исколола, и теперь они болели, пока я работала, но тут уж ничего не поделать: без лаптей мы далеко не уйдем.

Я как раз закончила с Сергеевыми лаптями к его возвращению. Он их примерил, и сели они не так уж плохо. Я подоткнула туда еще шерсти, и стало совсем хорошо. Мы съели картошку с морковкой. Я доделала свои лапти и смастерила ставни на окна. Сергей нашел в лесу птичье гнездо с яйцами; яйца были в бурую крапинку, так что нам не запрещалось их есть. Вот мы их и съели, и оказалось, что уже стемнело. И мы легли спать.

Утром мы наткнулись на зерновой ларь, раньше заваленный снегом. А теперь он оттаял на солнце. Мы сунулись внутрь: ларь до половины был полон овса. Тут нам двоим надолго хватило бы. Мы с Сергеем переглянулись. Ведьма так и не пришла. А вдруг она вовсе не придет? Но как-то уж очень легко нам все в руки шло. И мне казалось, это не к добру.

— Надо нам все-таки пойти, — нехотя проговорила я. Меня и тянуло уйти, но что-то будто удерживало. А ну как мы дороги не отыщем? Сергей задрал голову и посмотрел на небо, и я тоже посмотрела. Солнце зашло за тучу, и начинался снег. Никуда мы нынче не пойдем.

Сергей сначала ничего не говорил. Он тоже приуныл порядком. Но потом все же предложил:

— Давай починим стул и кровать. Вдруг хозяева вернутся.

Это он дело говорит, подумала я. А то мы берем картошку с морковкой и овес, а еще шерсть — и все задаром, точно воры какие-то. Хозяева вернутся и будут на нас сердиты — и поделом нам. Но если мы что-то отдадим взамен — это другой разговор. Мы вроде как заплатим за то, что взяли.

Поэтому я взяла овса и в доме поставила его вариться, а тем временем мы занялись стулом. Сергей вышел под снег и отломал несколько веток от молодых деревьев, чтобы сделать сиденье. А я принялась оплетать эти ветки соломой и шерстью — как недавно плела лапти. Когда сиденье стало плотным, мы привязали его к стулу. Со стулом мы справились.

Теперь надо было сделать новую решетку для кровати — насчет самой-то кровати мы сначала даже и не думали. После еды Сергей отправился за растопкой, но почти сразу вернулся. Он раскопал под снегом небольшую поленницу — за домом, где стояла колода для дров. А в колоде торчал кем-то оставленный топор. Он заржавел, а топорище подгнило и стало занозистым, но Сергей камнем счистил ржавчину и нарубил веток, хоть топорище и царапало ему ладони. С топором мы могли починить всю кровать целиком.

Нам боязно было оставаться тут, но и уйти, не доделав работы, тоже было боязно. Мы будто обет какой-то дали, и теперь полагалось его исполнить. Да и к тому же снег никак не переставал. В общем, Сергей начал сколачивать раму для кровати, а я снова приступила к плетению.

Утром навалило еще немного снега, потом метель улеглась, а йотом началась по новой — и так до вечера, пока мы не отправились спать. Наутро за порогом лежал снег глубиной в локоть. Хорошо хоть у нас была еда и в хижине было тепло. Сергей трудился над кроватью, а я сплела шесть ковриков из соломы — таких же, как сиденье на стул, только больших. Мы сложили их друг на дружку и скрепили соломой и чистой шерстью. Уж теперь-то мы можем, наверное, идти, подумала я. Весь день светило солнце, и снег таял. Мы с Сергеем договорились, что утром отправимся в путь.

Наутро мы вышли на огород прихватить еды в дорогу — и наткнулись на грядку с клубникой. Стебли все померзли, да и ягоды сделались твердые, но есть-то их все равно было можно. Я вернулась в дом поискать для них какую-нибудь посудину. Над печкой, в самом темном углу на полке, мне попалось несколько старых горшков. Раньше я их не замечала, хоть и заглядывала в этот угол, это я почти точно помнила. Один большой горшок был пустой — как раз для ягод. В другом горшке нашлось соли до самого верха, а в третьем залежалось немного меда, на вкус вполне съедобного.

И находка эта оказалась не к добру. Потому что рядом с самым большим горшком лежало старое деревянное веретено и вязальные спицы. А это означало, что работа наша еще не закончена. Теперь нужно спрясть шерсть и связать из нее чехол, чтобы получился настоящий тюфяк, какой прежде лежал на кровати и весь сгнил. Я показала все это Сергею.

— А это долго? — мрачно спросил он. Я только головой покачала. Я не знала.

Весь день я провела за прядением, Сергей промывал для меня шерсть. Я спряла шесть куделей, но на тюфяк, наверное, надо больше. Сергей вышел и принес еще дров — в этот раз много, и я наварила большущий горшок каши — нарочно, чтобы завтра нам вообще из дома не выходить, а просто есть целый день из этого горшка. И мы снова устроились спать на печке.

— Ванда, — позвал меня Сергей утром. Он не сводил взгляда со стола. И я тоже посмотрела. Все вроде бы в полном порядке. Стол вытерт. Стул аккуратно задвинут под стол, чтобы не мешался под ногами. А мне-то казалось, мы его приставили вчера вечером к стене. Но может, мы позабыли, как убрали его на место. Хотя вряд ли.

— Давай поедим, — наконец просипела я.

Горшок с кашей, еще теплый, стоял в печи. Я сняла крышку — да так и застыла на месте. Вчера я сварила полный горшок. Горшок был очень большой, нам обоим этой каши хватило бы на целый день. Но кто-то нашу кашу уже испробовал. Отъел из горшка нешуточную долю. И я бы охотно не поверила глазам или решила про себя, что, должно быть, это Сергей не вытерпел. Но дело в том, что из горшка торчала большая деревянная ложка. А я точь-в-точь такую и хотела. Искала вчера по всему дому — думала, вдруг где завалялась, — да так и не нашла.

* * *

Я закричала «Стой!», и Балагула остановил оленей. Он нехотя обернулся и посмотрел через плечо на две фигуры, стоящие на берегу. Взгляд у него был встревоженный.

— Лишь смертные приходят в то место, — торопливо прошептал он.

Но я-то знала, кто она, эта девушка в белых мехах со знакомой серебряной короной на голове — той самой короной, что сделала королевой меня. Эта была Ирина, дочь герцога. А раз она сумела отыскать путь сюда, значит, есть и обратный путь.

— Поезжай к ним или ответь мне, почему нам туда нельзя, — безжалостно приказала я. Балагула, поколебавшись, развернул сани и погнал оленей прямо к двум фигурам. На Ирине была корона, на шее у нее поблескивало ожерелье, а на пальце кольцо, и ее дыхание не замерзало в ледяном воздухе. Она обнимала кого-то еще — старушку, укутанную в тяжелые меха. Но меха не спасали бедняжку: та отчаянно дрожала, и дыхание густой пеленой туманилось у нее над головой.

— Как вы сюда попали? — требовательно осведомилась я.

Ирина глядела на меня, не узнавая.

— Мы не хотели никуда вторгаться, — проговорила она. — Мы ищем убежище. Вы поможете нам? Моя няня совсем замерзла.

— Садитесь в сани, — велела я, хотя Балагулу всего передернуло, и протянула руку.

Ирина чуть помедлила, бросив взгляд на реку, однако подтолкнула свою спутницу к саням и сама влезла следом. Я сняла свой плащ и завернула в нее старушку как в одеяло. Она дрожала теперь еще сильнее, губы у нее посинели.

— Отвези нас в ближайший дом, — приказала я Балагуле.

Тот опять весь передернулся, но развернул оленей и повез нас прочь от берега в темную чащу. Слева от нас уже стояла глубокая ночь, справа небеса еще теплились бледными сумерками, точно мы ехали вдоль самой границы тьмы. Ирина напоследок глянула на берег за нашей спиной и повернулась ко мне. Белоснежные меха и серебряная корона оттеняли ее длинные темные волосы, и снежинки, слетая с деревьев, сверкали на этих волосах словно крошечные бриллианты. Сумеречный отблеск падал из-за спины ей на лицо, и ее бледная кожа слегка светилась. Видно, у нее в роду есть Зимояры, вдруг осенило меня. Это ей, в ее сверкающей короне, впору занять мое место и воцариться в здешнем королевстве как у себя на родине.

— Как вы сюда попали? — снова спросила я Ирину.

Она пристально посмотрела на меня, нахмурилась и медленно произнесла:

— А ведь я тебя помню. Ты жена ювелира.

Ну конечно, откуда ей все знать. Никто ей не назвал наших имен: ни моего, ни Исаака. Потому что она-то герцогская дочка, а мы так, пустое место. И я с горечью подумала, что я пустым местом и осталась. Иринины бы слова да Богу в уши: мне и самой хотелось сейчас быть в Басином доме — или в своем собственном.

— Нет, — ответила я. — Я лишь принесла ювелиру серебро. Меня зовут Мирьем.

Балагула снова содрогнулся и бросил на меня полный ужаса взгляд. Ирина, задумчиво нахмурившись, едва заметно кивнула. И коснулась ожерелья у себя на шее:

— Здешнее серебро.

— Значит, вот оно как, — догадалась я. — Серебро привело тебя.

— Через зеркало, — подтвердила Ирина. — Оно спасло меня, то есть нас обеих… — Тут она наклонилась к старушке: — Магра! Магра! Только не спи!

— Иринушка, — пробормотала та. Глаза у нее были полузакрыты, и дрожать она перестала.

Сани резко встали: Балагула дернул поводья, и олени норовисто вскинули головы. Балагула смотрел куда-то вперед, спина и плечи у него будто закаменели. Мы подъехали к невысокой, почти засыпанной снегом ограде, и за ней я разглядела огород и слабый, такой знакомый огонек. Там, в доме, топили печку, и пламя поблескивало тепло и уютно. Судя по лицу Балагулы, в домике располагалось логово жутких злодеев, никак не меньше.

— Кто тут живет? — не подумав, спросила я. Балагула окинул меня страдальческим взором. Впрочем, нам без разницы, кто тут живет: старушка угасала на глазах.

— Помоги ей выбраться, — приказала я Балагуле. Тот с явной неохотой бросил поводья на сиденье и спрыгнул вниз. Он поднял Магру легко, словно та была малым ребенком; старушка почувствовала его прикосновение даже сквозь меха и одежду и негромко хныкнула.

Возничий с Магрой на руках шагал, едва касаясь снега, а мы с Ириной кое-как тащились следом, глубоко проваливаясь под наст и увязая в сугробах. Наконец мы пробрались к неглубокому снегу возле ограды. Перед нами был крошечный домишко, маленький даже для крестьянской хижины, почти весь занятый печкой. Зато оттуда пахло горячей кашей и сквозь тонкие зазоры в ставнях и двери виднелось весело полыхавшее пламя. Балагула замер на почтительном расстоянии от хижины, и его страх уже начал передаваться мне, но Ирина оказалась решительнее. Она подошла прямо к двери и без долгих раздумий толкнула ее. Дверка была совсем тощая — филенки, оплетенные соломой, такая годится разве что от ветра. Поэтому дверь со стуком свалилась на пол.

Через мгновение Ирина оглянулась на нас.

— Здесь никого нет, — сообщила она.

Я последовала за ней внутрь. Что хижина пуста — это было видно сразу. В единственной комнате стояла небольшая кровать с кучей соломы. Ирина застелила ее моим плащом, который я отдала Магре, а Балагула все так же нехотя вошел в дом, уложил старушку на постель и тут же отпрянул обратно к двери. Возле печи лежала горка дров. Открыв заслонку, я обнаружила, что на огне стоит горшок, полный свежей горячей каши.

— Надо дать ей немного, — предложила Ирина.

На полке мы отыскали деревянную миску и ложку. Ирина положила в миску порядочную порцию дымящейся каши и встала на колени возле кровати. Она протянула Магре ложку, а та, почувствовав вкусный запах, зашевелилась, приподнялась и начала понемногу есть. Балагулу передергивало при виде каждой съеденной ею ложки, точно на его глазах Магра сознательно поглощала яд. Он посмотрел на меня и задвигал губами, будто желая что-то сказать, но промолчал — как видно, опасаясь чего-нибудь похуже. Я тоже ждала, что вот-вот произойдет что-нибудь ужасное: я обшарила все углы — вдруг там кто-то прячется? — и, не найдя никого в доме, вышла на двор. Кто-то же должен тут быть — иначе почему печь топится и греется еда? Но на снегу не было ни единого следа, кроме тех, что тянулись к нашим саням — это мы с Ириной прыгали по сугробам. Зимояр, конечно, следов бы не оставил, но…

— Это не зимоярский дом, — сказала я Балагуле, и я не спрашивала, а утверждала. Он не кивнул в ответ, но на лице его не возникло того удивления или растерянности, с какими обычно на меня смотрели Флек и Цоп, стоило мне ляпнуть что-то невпопад. Я еще раз пристально присмотрелась. Хижина стояла ровнехонько на границе, зажатая меж двух миров: половина огорода лежала в сумерках, половина — в глубокой ночи. — Пойду закрою дверь, — добавила я, подняв взгляд на Зимояра.

— Я подожду тут, — поспешно ответил он, и это вселило в меня надежду.

Я вошла в хижину, подняла с пола дверь, приладила ее на место, подождала чуть-чуть, а потом резко рванула на себя.

Но передо мной был все тот же пустой двор, только обеспокоенный Балагула ждал поодаль. Он ушел совсем далеко, за ограду. Разочарованная, я вернулась в хижину. Магра открыла глаза и держала Ирину за обе руки.

— Никто теперь тебя не обидит, Иринушка, — шептала она. — Я молилась, чтобы никто тебя не обидел.

Ирина обернулась ко мне:

— Мы можем остаться тут?

— Не уверена, что здесь надежное убежище.

— Надежнее, чем наш прежний дом.

— Выходит, царь отказался на тебе жениться? — спросила я. Если это так, герцог, должно быть, страшно зол на нее: он явно не из тех, кто позволяет рушить свои планы.

— Не отказался, — покачала головой Ирина. — Я царица. До самой смерти. — Это прозвучало язвительно, словно задерживаться на этом свете она не рассчитывала. — Царь — злой колдун. В него вселился огненный демон, который жаждет поглотить меня.

Я расхохоталась — просто не смогла сдержаться. Это был не радостный смех, а горький.

— Значит, волшебное серебро нас обеих выдало за чудищ. Тебе досталось чудище огненное, а мне — ледяное. Может, познакомим их, а? Глядишь, тогда и овдовеем.

Я выпалила это с бухты-барахты, просто съехидничала, но Ирина задумчиво произнесла:

— Демон говорил, я надолго утолю его жажду. Он хочет меня, потому что я… холодная.

— Потому что в твоих жилах Зимоярова кровь и у тебя Зимоярово серебро, — так же задумчиво отозвалась я. Ирина кивнула. Я приникла к двери и посмотрела в щелку: Балагула стоял далеко от хижины. Слышать нас он не мог и подслушивать, кажется, не собирался. Я глубоко вдохнула и снова повернулась к Ирине: — Как считаешь, с демоном можно договориться? Скормить ему вместо тебя короля Зимояров?

* * *

Ирина показала мне, как Зимоярово серебро проводит ее туда и обратно. Мы вместе вышли на двор и за домом нашли большую лохань. На дне ее лежал снег, а мы налили туда горячей воды, и у нас получилась ванна, в которой мы отражались. Ирина посмотрелась в воду и сказала:

— Я вижу то самое место, из которого мы с Магрой попали сюда: спальню во дворце. А ты ее видишь?

Но я видела только блеклые отражения наших лиц, что плавали на поверхности воды. Ирина взяла меня за руку и сунула обе наши руки в воду. Моя рука намокла до запястья, а Иринина вышла из воды сухая, не обронив ни единой капли. Ирина покачала головой:

— Нет, тебя я перевести не смогу.

Как будто в обычном мире я перестала существовать. Как будто король Зимояров вырвал меня оттуда с корнем.

— Значит, придется как-то заставить его перевести меня, — хмуро заключила я.

Он ведь и сам так говорил: мне не попасть домой без него. Оставаться по эту сторону, когда мой любезный супруг встретит свою безвременную кончину, мне вовсе не хотелось. Зимояры едва ли примут меня как свою королеву. По крайней мере, пока я не научусь сама творить бесконечные зимы, или выдергивать из-под земли снежные деревья, или что там еще полагается делать здешним владычицам.

План мы придумали достаточно быстро: собственно, и придумывать-то было особенно нечего. Договориться о месте и времени и в надежде на чудо предпринять безумный бросок.

— Демон днем никогда не приходит, — сообщила мне Ирина. — Только ночью. Не знаю, почему так. Днем у него уже сколько раз был случай меня поймать. Вот сегодня, к примеру, я была одна… ну почти одна. — Она помолчала и прибавила задумчиво: — Когда мать царя приговорили к сожжению за ведовство, это все случилось днем. Ее и схватили днем, и сожгли до захода солнца.

— Ночью так ночью, — кивнула я, а сама все размышляла: как бы заставить короля привезти меня домой? — Царь согласился бы вернуться в Вышню? — медленно проговорила я вслух. — Через три дня?

— Согласится он разве что меня прикончить, — мрачно пробурчала Ирина.

Мы договорились обо всем, и она осталась со своей нянькой, а я направилась к саням. Балагула ни о чем не спрашивал: ему не терпелось поскорее уехать. Весь обратный путь я ничего не видела. Голова у меня шла кругом, а в животе бурчало от страха и злости.

Конечно, мне было страшно. Я боялась в это ввязываться, боялась, что не получится, — и боялась, что получится. Наша затея сильно смахивает на убийство. Да что уж там: глядя правде в глаза, если мы преуспеем, это и будет самое что ни на есть убийство. Но ведь Зимояр сам считал вполне резонным меня убить. Никаких обетов я ему не давала. Даже непонятно, замужем ли я. Надо будет при случае спросить насчет этого у раввина. Если, конечно, мне еще доведется в жизни беседовать с раввином. Но замужем я или нет, наверняка любой раввин посоветует мне брать пример с Юдифи и срубить Зимояру голову при первой возможности.[4] Потому что он враг не только мне, но и всему моему народу. Правда, все эти доводы никак не уменьшали моих трудностей — скорее наоборот.

Балагула остановил сани у подножия крутой лестницы, ведущей к моим покоям. Там на невысоком валуне сидела Цоп — судя по облегчению, мелькнувшему на ее лице, она уже успела вся известись. Я с трудом выкарабкалась из саней — тело у меня совсем затекло от долгой езды. Цоп повела меня наверх так поспешно, что я тут же запыхалась. Мне приходилось останавливаться, чтобы перевести дыхание, и Цоп, пока ждала меня, нетерпеливо покачивалась из стороны в сторону. Она все посматривала вниз, на белую рощу. Я проследила за ее взглядом: белые цветы медленно закрывались, видимо знаменуя приближение ночи. Король, вероятно, будет недоволен, если, явившись отвечать на мои вопросы, он не застанет меня на месте. А вдруг он тогда решит, что раз пропустил вечер, то наш уговор больше не действует? Чего доброго, ему придет в голову исполнить свои супружеские обязанности. Размышляя об этом, я сколько могла ускоряла шаг.

Король ждал в моих покоях, скрестив руки на груди, весь пламенея белой яростью. Его острые скулы и глаза так и сверкали.

— Вопрошай! — прогремел он, едва я переступила порог: в зеркальце, которое он дал мне, солнце уже наполовину скрылось за горизонтом.

— Кто живет в доме на границе ночи? — выдохнула я. Другого убежища я Магрете предложить не могла, но все же хотелось бы верить, что я не оставила старушку на съедение неизвестно кому.

— Никто, — отрывисто произнес король. — Вопрошай.

— Но это неправда, — возразила я. Цоп, с поклонами пятившаяся прочь из покоев, вдруг дернулась, как кобылица, которую хлестнул невидимый кнут. Глаза Зимояра широко распахнулись от гнева; он сжал кулаки и подступил ко мне, будто намереваясь ударить. — Там каша грелась в печи! — выкрикнула я.

Он внезапно остановился и стиснул зубы. Однако через мгновение все же выдавил, завершая свой ответ:

— Насколько мне известно. — И повторил: — Вопрошай!

Я чуть было не спросила снова то же самое. Он весь сверкал от бешенства, белая кожа пошла радужными переливами. А мне вспомнилось, как Балагула подхватил Магрету — словно она не человек, а невесомый куль шерсти. А еще — как Флек и Цоп легко перевернули сундук, полный серебра. Если уж простые Зимояры обладают такой силищей, то на что способен их владыка? Лучше бы мне не заводиться, подумала я. Мне привычно захотелось съежиться и исчезнуть, ускользнуть от грозящей опасности. Я точно опять очутилась среди леса и на меня надвигался Олег с перекошенным лицом и сжатыми кулаками. Забиться бы сейчас куда-нибудь и взывать к милосердию. Страх жарким потоком струился вдоль моей спины.

Каждый раз это одно и то же. Тот же самый выбор: между одной большой смертью и тысячью маленьких смертей. Зимояр сверлил меня взглядом — свирепо, неистово. Но что толку его бояться? Вся его магия, все его могущество не сотворят со мной ничего страшнее того, что сотворил бы Олег в лесу. И можно сколько угодно просить его о пощаде — он прислушается к моим мольбам не больше, чем к ним прислушался Олег. Когда холодные пальцы сомкнутся на моей шее, купить себе жизнь я не смогу. Мне остается лишь выкупать ее понемногу — день за днем, каждый вечер, как Шехерезада, смиренно упрашивать кровожадного супруга, чтобы он продлил мне жизнь до следующей ночи.

Такой договор не по мне. Я рискну и попытаюсь убить короля. Пускай меня почти наверняка ждет неудача. Но я не стану в страхе склоняться перед ним. Я расправила плечи и заглянула прямо в сияющие гневом глаза:

— Тогда вместо ответа мне причитается твое предположение. Например, кто построил этот дом.

— Причитается?! — Зимояр аж задохнулся от негодования. Все это время я краем глаза наблюдала, как Цоп медленно и осторожно, шажок за шажком, продвигается к выходу. Наконец она стремглав выскочила из покоев. — Причитается?!

Вдруг король неуловимым для глаза движением, как стрела, метнулся ко мне. Он сдавил мне шею, уперев большой палец в углубление под подбородком и заставив меня запрокинуть голову. Я смотрела ему прямо в лицо.

— А я так понимаю, тебе причитаются лишь ответы еще на два вопроса. Разве нет? — вкрадчиво произнес он, обратив ко мне сверкающие глаза.

— Понимай как знаешь, — запальчиво просипела я, еле проталкивая слова через сдавленное горло.

— Еще раз спрашиваю тебя: ты уверена?! — пророкотал король.

В его голосе звучала неприкрытая угроза. Будто я дошла до какой-то черты, переступать которую не следовало. Но свой выбор я уже сделала. Я сделала его еще позапрошлой зимой, когда сидела у постели больной матери и слушала, как вместе с кашлем из нее исходит сама жизнь. Я его сделала, постояв на сотне обледенелых порогов и потребовав то, что мне причиталось. И я проглотила сгусток желчи, подкативший к горлу.

— Да, — произнесла я ледяным тоном, достойным любого владыки Зимояров.

Король исступленно зарычал и отпрянул от меня. Он размашисто прошагал на другой конец комнаты и замер там, повернувшись ко мне спиной и сжав кулаки.

— Как смеешь ты, — проговорил он в стену, не оборачиваясь ко мне, — как смеешь ты прекословить мне?! Кто дал тебе право говорить со мною на равных?!

— Ты сам, когда увенчал меня этой короной! — огрызнулась я. Руки у меня тряслись — то ли с перепугу, то ли от возбуждения. Но я сжала кулаки и уняла дрожь. — Я тебе не подданная и не служанка. А если ты хотел заиметь в жены пугливую овечку, так не на ту напал! Поищи еще кого-нибудь, кто обратит тебе серебро в золото!

Король даже зашипел от бессилия и ненависти. Несколько мгновений он стоял тяжело дыша, его плечи вздымались и опускались. Наконец он сказал:

— Могущественная колдунья устала от смертных, докучавших ей своими просьбами. И она выстроила дом на границе солнечного мира, чтобы, когда вздумается, прятаться от непрошеных посетителей. Однако она давным-давно ушла и с тех пор не возвращалась. Объявись столь могучая сила в моем королевстве, я знал бы об этом.

Я тяжело дышала, все еще взбешенная. Мне не казалось, что я одержала победу. Какая польза в этом знании? Все, что Зимояр сообщил мне, словно повисло в воздухе.

— Давным-давно — это когда? — вырвалось у меня.

— Будто мне есть дело до тех мгновений, которыми вы, мотыльки, в своем солнечном мире исчисляете ваши жизни! Я веду им счет лишь по нужде, — ответил он. — Смертные дети, рожденные в ту пору, давно умерли, а дети их детей состарились, — вот все, что я могу сказать. Еще один вопрос.

Что ж, этот ответ не так уж плох. По крайней мере, есть надежда, что всесильная колдунья не объявится в собственном покинутом жилище и не сожрет Магрету на ужин вместо съеденной каши. Хорошо бы узнать, кто же тогда топил печь и откуда взялся горшок с кашей, но нужно беречь вопросы. Один вопрос мне непременно нужно задать прямо сейчас.

— Я обещала своей кузине, что буду танцевать у нее на свадьбе, — сказала я. — Свадьба назначена через три дня.

Я хотела было продолжить, но король уже повернулся ко мне, и глаза его снова поблескивали. Зимояры просто помешаны на обещаниях и клятвах — понятное дело, король тут же решил, что наконец-то я в его руках. Что ж, теперь и правда все зависело от него, только совсем в другом смысле.

— Тогда тебе придется просить меня о помощи, — елейно проговорил король с плохо скрываемым ликованием в голосе. — И надеяться на мою снисходительность.

— По доброте душевной ты мне помогать не станешь, — ответила я, довольно фыркнув себе под нос. — Ты дал мне ясно понять, что ценишь меня лишь за одно. Итак: сколько золота ты хочешь за поездку на Басину свадьбу?

Зимояр разочарованно нахмурился: видно, ожидал, что я паду ниц и буду униженно его упрашивать. Однако он был достаточно рассудителен, чтобы не поддаться досаде и не упустить своего.

— У меня три кладовые, полные серебряных монет, — отозвался он. — Одна больше другой. Преврати в золото все монеты до единой, и тогда я исполню твое желание. Но помни: ты должна работать быстро, ибо если не управишься ко времени, я не стану сопровождать тебя и ты сделаешься клятвопреступницей. — Последние слова он произнес торжествующе, словно бы уже занес топор над моей головой. Может, так и было. Я подозревала, что если я стану клятвопреступницей, плахи мне не миновать.

— Хорошо, — кивнула я.

— Что? — Зимояр дернулся и смятенно уставился на меня.

— Хорошо! — крикнула я. — Ты потребовал, чтобы я…

— Ну надо же, впервые в жизни ты не пыталась торговаться и… — Тут он внезапно осекся, его лицо снова засияло, и мне почудилась в его голосе еле уловимая горечь. — Мы договорились. Сверши сколько сумеешь к сроку.

— А велики ли твои кладовые? — настойчиво осведомилась я, но король без промедления удалился.

Я тоже не стала медлить. Я тотчас зазвонила в колокольчик, и в комнату боязливо пробралась Цоп. Служанка окинула меня быстрым взглядом в поисках следов удушения, избиения или еще не знаю какого наказания за мою неслыханную дерзость.

— Во дворце есть три кладовые с серебром, — сказала я. — Мне нужно попасть туда.

— Сейчас? — неуверенно спросила Цоп.

— Сейчас, — ответила я.

Глава 14

Мирьем ушла, и я вернулась в хижину. Магрета съежилась у печки, закутанная во всю одежду, в плащ и в меха. Я уговаривала ее прилечь, но она только качала головой. Кровать тут была одна, застеленная соломой, и Магрета твердила, что на такой постели ее старым косточкам жестко.

— Поспи лучше ты, душенька, — предложила мне няня. Магрета уже нашла себе занятие: веретено и клубок шерсти. Она не любила сидеть без дела. — Приляг и отдохни, а я тебе спою.

Кровать была узкая, жесткая и неудобная, но мне не доводилось спать толком с самой свадьбы, да и на старые косточки я пока не жаловалась. Под привычный скрипучий напев Магреты я крепко уснула. Проснулась я посреди ночи, но чувствовала себя бодрой и отдохнувшей. Магра подремывала на стуле. Я накинула шубу и вышла наружу.

Зыбкая граница между ночью и сумерками сместилась и больше не перечеркивала огород. По ту сторону ограды высился лес — дремучий, безмолвный, словно лишенный всякой жизни. В густой тишине не было слышно ни птицы, ни зверя. Я обошла хижину, чтобы заглянуть в лохань. С Мирьем на пару мы подтащили ее к наружной стене печки, поэтому вода не промерзла до самого дна. Я разбила палкой тонкий ледок, и в темной воде возникли царские покои, залитые солнцем и блистающие всеми оттенками золота. Мирнатиус был на ногах и уже оделся. Он мерил спальню шагами, чуть прихрамывая, будто у него болела нога. Слуги накрывали ему завтрак, и все были какие-то поникшие, головы и плечи опущены. Наверняка они гадали, что сталось со мной, — уж не знаю даже, что они себе напридумывали.

Я опять вошла в хижину и поцеловала Магрету в щеку. Она все так же пряла у огня.

— Иринушка, не надо бы тебе возвращаться, — робко заговорила она, ухватив меня за руки. — До чего опасная она, эта затея ваша. Богомерзкая эта тварь твою душу поглотит.

— Мы тут не можем сидеть вечно, — возразила я.

— Так посидим, покуда он следить не перестанет, — настаивала Магрета. — А тогда уж вернемся назад и сбежим.

— От царя сбежим? Да ведь сколько народу во дворце — от всех не спрячешься! — Я покачала головой. — А и сбежим — куда подадимся?

— К батюшке твоему… — начала было Магрета, но осеклась. Мой отец, может, и взялся бы мстить за мою смерть, однако прятать меня от мужа он не станет. Даже и не подумает.

Я не выдергивала рук; я размышляла.

— Если я исчезну прямо сейчас, не важно по какой причине, — проговорила я вслух, — войны не миновать. Отец отправится прямиком к Ульриху и Казимиру и призовет их к бою. А Мирнатиус с его демоном так запросто не сдадутся. Они спалят пол-Литваса. Им это раз плюнуть — что одному, что второму. Кто бы ни победил, наше царство превратится в развалины. А Зимояры погребут нас подо льдом.

— Душенька, ты сама-то поразмысли — твоя ли это забота? — не слишком уверенно ответила Магрета.

— А чья же еще? Я царица. — По сути, это означает, что я должна произвести на свет царевича, а в противном случае — сидеть тише воды ниже травы. Однако не многие царицы так поступали. И мне, как бы то ни было, это не грозит. — Я отправлюсь назад.

— А ну как демону этот Зимояров король и даром не нужен? — не сдавалась няня. — С этакой нечистью разве пристало тебе уговариваться?

Я не стала спорить, а просто потихоньку высвободила руки и ласково попросила:

— Уложи мне заново волосы, Магрета.

Я сняла корону и уселась на пол спиной к няне, чтобы ей было удобнее. Она положила руки мне на плечи и подержала меня так чуть-чуть. А потом достала свой серебряный гребень и щетку из сумочки и приступила к работе. Старая няня касалась моих волос, легонько тянула меня за пряди, и это было таким родным, таким привычным. Едва Магрета закончила, я надела корону и шагнула в воду.

Слуги ушли. Мирнатиус сидел спиной к воде, и даже спина его выражала негодование. Время от времени он сердито отхлебывал из кубка; еда на блюдах так и осталась нетронутой. Я ступила в лохань с водой осторожно, с оглядкой, вышла из зеркала в золотой раме у Мирнатиуса за спиной и на цыпочках сделала несколько шагов к балкону — будто бы я только что впорхнула через окно.

— Утро доброе, муженек, — сказала я.

Он с грохотом развернул кресло, уронив кубок. Горячее вино липкой дымящейся лужей растеклось по полу.

По счастью, я была от него далеко. Если бы не размеры этих вызывающе громадных покоев, мне бы несдобровать, но когда Мирнатиус домчался до меня, моя рука уже спокойно лежала на ручке балконной двери.

— Может, мне уйти навсегда? Посмотрим, что скажет тогда твой демон. Или ты готов все обсудить?

Он замер и выглянул с балкона. Ноги у меня были все в снегу, словно зимний ветер только что принес меня из ниоткуда и закинул в окно. И мне ничего не стоит снова взмыть на крыльях ветра.

— Что это ты собралась обсуждать? — свирепо огрызнулся он. — И почему ты вообще возвращаешься?

— Из-за податных списков моего отца, — пояснила я. Мне казалось, это должно расшевелить Мирнатиуса — именно его самого, царя, а не демона. Мирнатиус мне необходим как посредник; ему ведь вряд ли нравится, когда демон приходит в неистовство и избивает его. — Тебе известно, что с ними происходит? А что с твоими податями, ты знаешь? — прибавила я на всякий случай.

— Да уж со своими-то как-нибудь разберусь! — прорычал он. Значит, он представления не имеет, что творится с податями у моего отца, хотя вообще-то должен бы знать. — По-твоему, я должен меньше брать с твоего батюшки, так?

— Твои податные списки — они ведь сокращаются, верно?! — рявкнула я в ответ. — Податных все меньше и меньше, да?

— Разумеется, их год от года все меньше. Я собирался увеличить подати, но Совет устроил вокруг этого такую шумиху… Да что ты заладила об этих податях?! — взорвался он. — Дураком меня выставляешь?!

— Нет, — ответила я. — А ты задумывался, почему податных все меньше? И почему Совет не дает тебе повышать подати?

— Да потому что!.. — заорал было он, но тут же примолк и медленно проговорил: — Потому что зимы с каждым годом все суровее.

Все-таки Мирнатиус не глуп. Он говорил, а сам не сводил взгляда с балкона, придавленного плотной шапкой снега. Несколько случайных снежинок, покружившись за моей спиной, уселись мне на шубу. Все это уже не казалось Мирнатиусу капризом природы. А ведь стоял первый июньский день. И, осознав, что летний снег больше не невидаль, царь призадумался. О неутихающих метелях, о загубленных на корню урожаях, об изголодавшихся крестьянах, о знати, учиняющей мятеж. И о том, как его соседи, не ведающие голодных мук, приведут сюда своих сытых воинов и разнесут в пух и прах блистательный царский дворец прямо у него на глазах, а ему останется только отдаться поджидающему его ненасытному пламени. Я видела, как все эти мысли одна за другой проносятся у него в сознании. Ему сделалось страшно, и именно этого я добивалась.

— Это все Зимояры, — заметила я. — Зимояры длят наши зимы.

Эта мысль Мирнатиусу тоже не понравилась, но он хотя бы стал прислушиваться к моим словам. Он плюхнулся на один из своих расшитых золотом бархатных диванов, а я уселась напротив. Между нами стоял большой стол, и в его зеркальной поверхности темнело ночное небо и падал снег. В этот зеркальный квадрат я смогу нырнуть, если потребуется. Я отстранилась так, чтобы не было видно моего отражения, и в столешнице возник потолок, а между мной и царем мелькнул зеленый змей, обвивший яблоню. Мирнатиус откинулся назад и погрузился в мрачное молчание. Прикрыв ладонью рот, он выслушивал мое тщательно продуманное предложение.

На той стороне мы с Мирьем договорились: будет лучше, если она приведет короля Зимояров сюда, а не наоборот. По эту сторону зеркала у меня все-таки было имя моего отца, была власть и царская корона на голове. Если нам повезет и наши чудища изведут друг друга, воины Мирнатиуса, лишившись военачальника, встанут под мои знамена. Да и у отца две тысячи войска — они тоже меня поддержат. Отцу, как и прежде, безразлично, чего хочу я, но сохранить мне жизнь определенно в его интересах.

Всеми этими подробностями с Мирнатиусом я, разумеется, делиться не стала. Зато рассказала, как Зимояры продлевают нам зимы, чтобы усилить свое королевство.

— Твоему демону я нужна из-за моей зимоярской крови, — заключила я. — Представь только, сколько ее в чистокровном Зимояре, тем более в короле! Если демон согласится, я приведу к тебе владыку Зимояров. Ты сохранишь свое царство и насытишь своего демона.

— С какой стати я должен тебе верить?

— А почему, ты думаешь, я все время возвращаюсь? Ты уже должен бы смекнуть, что я могу остаться там, и удержать меня тебе не под силу. Ты приставляешь ко мне все больше стражи и полагаешь, в этом есть прок? Если бы был — к чему мне рисковать собой и возвращаться?

Мирнатиус пренебрежительно махнул рукой: