Бесконечная шутка Уоллес Дэвид

КВЕБЕКСКИЙ БЛОК – КАНАДСКОМУ ПРЕМЬЕРУ: ПРИМИТЕ ТОКСИЧНУЮ ВЫПУКЛУЮ ДОБАВКУ К НАШЕЙ ПРОВИНЦИИ, И МЫ

ОТВЯЖЕМСЯ ОТ ВАС ТАК БЫСТРО, ЧТО ДАЖЕ ДЫМОК В ВИДЕ СИЛУЭТА ЗАВИСНЕТ В ВОЗДУХЕ И ПОТОМ ТАКОЙ РАСТВОРИТСЯ – опять заголовок от того самого парня;

КАНАДСКИЙ ПРЕМЬЕР – ДЖЕНТЛУ: СЛУШАЙТЕ, У НАС ТЕРРИТОРИИ И ТАК ХОТЬ ОТБАВЛЯЙ, ВЫ ТАМ ХОТЬ НААТЛАС ПОСМОТРИТЕ, МЫ УЖЕ НЕ ЗНАЕМ, ЧТО СО ВСЕЙ ЭТОЙ ТЕРРИТОРИЕЙ ДЕЛАТЬ, ПЛЮС НЕ ХОЧУ ПОКАЗАТЬСЯ ГРУБЫМ, НО НАС ОСОБЕННО НЕ ТЯНЕТ ПРИНИМАТЬ ОТ ВАС, РЕБЯТ, БЕЗНАДЕЖНО ЗАГРЯЗНЕННУЮ ТЕРРИТОРИЮ, И МОЖЕТЕ НЕ РАССКАЗЫВАТЬ О ВЗАИМОЗАВИСИМОСТИ, – НУ ВОТ ПРАВДА, НУ НИКАК – и опять;

ЧЛЕН ЕЭС ОБВИНЯЕТ США В «ЭКСПЕРИАЛИСТСКОМ ДОМИНИРОВАНИИ» – заголовок; НА ЗАСЕДАНИИ ООН В ХОДЕ СКАНДАЛА ШВЫРЯЛИ ОВОЩИ ТРЕТЬЕГО МИРА – подзаголовок 10-м кеглем;

ДЖЕНТЛ – ПРЕМЬЕРУ: СЛУШАЙ, ДЕТКА, НЕ ВОРОТИ НОС ОТ ТЕРРИТОРИИ ИЛИ РЕАЛЬНО, РЕАЛЬНО ПОЖАЛЕЕШЬ – заголовок;

ПСИХОЛОГ ГОРОДА ГРЕХОВ: САМЫЙ БАРХАТОГОЛОСЫЙ ВОКАЛИСТ СТРАНЫ БЫЛ ДВАЖДЫ ГОСПИТАЛИЗИРОВАН ИЗ-ЗА ДУШЕВНОЙ БОЛЕЗНИ – заголовок таблоида;

ВРАЧ ИЗ ЛАС-ВЕГАСА ЗАЯВЛЯЕТ О ДАВНЕЙ «ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ НЕСТАБИЛЬНОСТИ» ГЛАВЫ ГОСУДАРСТВА – заголовок уважаемого издания;

В МОЕМ ОГОРОДЕ ТЕПЕРЬ РАСТУТ ПОМИДОРЫ, КОТОРЫЕ Я БЫ НЕ СМОГ ПОДНЯТЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ ПРОРУБИЛСЯ К НИМ С МАЧЕТЕ – заголовок таблоида, издание Монпелье, Вермонт, с фотографией, которую ну не могли не отредактировать;

ЧП ПОПАДАЕТ ПОД РАССЛЕДОВАНИЕ ФИК [126] – заголовок; «СТРАТЕГИЧЕСКОЕ УМАЛЧИВАНИЕ» О ПСИХИЧЕСКОМ ЗДОРОВЬЕ КАНДИДАТА ПОДВЕРГЛО НАЦИЮ И КОНТИНЕНТ УГРОЗЕ, ОБВИНЯЮТ ДЕМОКРАТЫ – суперподзаголовок 12-м кеглем;

ВЫСШЕЕ РУКОВОДСТВО ПРЯЧЕТСЯ ПОД СТОЛ, КОГДА ВОЛНЕНИЯ ИЗ-ЗА «ПАТОЛОГИЧЕСКОЙ НЕСПОСОБНОСТИ (ДЖЕНТЛА) ИНИЦИАТИВНО ПРИНИМАТЬ ОТКАЗ» УСИЛИВАЮТСЯ ИЗ-ЗА КАНАДСКОГО КРИЗИСА – зависимый от мета редактор заголовков меняет уже третье издание за 17 месяцев;

«И финансовое, и дипломатическое сообщества с тревогой отреагировали на сообщения, что президент Джентл изолировался в небольшой личной палате в Военно-морском госпитале Бетесды со звуковым и стерилизационным оборудованием на несколько тысяч долларов и целыми днями невпопад распевает леденящие кровь шлягеры полковнику Морской пехоты США, который стоит у Гипоспектрального устройства стерилизации «Дермалатрикс», прикованный наручниками к ядерному чемоданчику Соединенных Штатов с кодами пуска. Представители Департамента неопределенных служб отказались комментировать сообщения о таких загадочных распорядительных актах, как-то: приказ Министерству обороны реквизировать всю имеющуюся в наличии у торговой сети «Сирс» детскую одежду марки «Винни-Пух» согласно положению 414 плана действий в случае угрозы национальной безопасности; требование вооруженным силам приступить к учениям по прицельной стрельбе в картонные силуэты животного, похожего на быка, буйвола или техасского лонгхорна; подготовка картриджа с обращением президента к нации, которое, по слухам, целиком состоит из одного кадра президента за столом, обхватившего руками в перчатках голову и нараспев повторяющего без конца «Какой смысл продолжать?»; инструкция персоналу ракетных шахт на всех базах стратегического воздушного командования к северу от 44° извлечь ракеты из шахт, а затем установить обратно вверх дном; и декрет по установке исполинских обращенных на север «эффектуаторов перемещения воздуха» в 28 км к югу от каждой подобной шахты – главная новость какого-то полуфарсового еженедельного новостного картриджа с упором на сенсации;

«БЕСПРЕЦЕНДЕНТНЫЕ» ПРИБЫЛИ «ПИЛЛСБЕРИ/БК В III КВАРТАЛЕ СТАЛИ ВОЗМОЖНЫ БЛАГОДАРЯ ДЖЕНТЛУ, «ТВОРЧЕСКИ И ИНИЦИАТИВНО» В ДОХНУВШЕМУ ЖИЗНЬ В ПОСТКАБЕЛЬНУЮ РЕКЛАМУ – цветной заголовок 14-м кеглем «Эд Уик»;

ДЖЕНТЛ СОВЕРШЕННО РЕХНУЛСЯ, ЗАЯВЛЯЕТ ДОВЕРЕННОЕ ЛИЦО – ДИРЕКТОР ДНС ТАН НА ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИИ: УГРОЖАЕТ ДЕТОНИРОВАТЬ ПЕРЕВЕРНУТЫЕ РАКЕТЫ В АМЕРИКАНСКИХ ШАХТАХ И ОБЛУЧИТЬ КАНАДУ С ПОМОЩЬЮ АДСКИХ ВЕНТИЛЯТОРОВ ATHSCME – заголовок; «ГОТОВ СТЕРЕТЬ СОБСТВЕННУЮ КАРТУ ИЗ

ЧИСТОЙ ОБИДЫ», ЕСЛИ КАНАДА СОРВЕТ РЕКОНФИГУРАТИВНЫЙ ТРАНСФЕР «ЭСТЕТИЧЕСКИ НЕПРИЕМЛЕМОЙ» ЗЕМЛИ – довольно очевидно, самодельный подзаголовок.

Катаболический момент сюжета кукольного фильма – когда Джонни Джентл, Славный Крунер, угрожает разбомбить собственную страну и отравить соседей в безумной капризной досаде из-за неохоты Канады принять в субарендованное владение самую настоящую помойку ОНАН, – глубоко резонирует с теми зрителями в ЭТА, кто знает, что весь этот пародийный псевдо-«Онантиадский» сценарий – на самом деле кукольная аллюзия с ключом к мрачной легенде об Эрике Клиппертоне и Бригаде Клиппертона. В последние пару лет солнечного, неспонсированного времени этот паренек Эрик Клиппертон впервые появился как непосеянный шестнадцатилетний игрок на региональном турнире Восточного побережья. Маленький слот с аккредитацией от города или академии после имени Клиппертона в турнирных сетках гласил «Нез.», предположительно обозначая «Независимый». Никто о нем не слышал и не знал, откуда он взялся. Он просто вдруг всплыл, словно живой радон, из каких-то неведомых глубин, а впоследствии придал клише «Победи или умри» новый, гротескно буквальный смысл.

Ибо легенда о Клиппертоне берет начало с того факта, что у этого самого Клиппертона был ужасный полуавтоматический «Глок 17» в безукоризненном состоянии и в стильном футляре из светлого дерева с кожаными ручками, надписью на немецком готическим шрифтом на крышке и бархатным углублением в форме пистолета внутри, где и покоился, поблескивая, «Глок 17», и еще прямоугольной нишей для 17-зарядного магазина; и что он выносил футляр и «Глок 17» с собой на корт, вместе с полотенцами, бутылкой с водой, палками и сумкой с экипировкой, и с первого же появления на юниорском турнире Восточного побережья довольно ясно дал понять, что готов вышибить себе мозги публично, прямо на корте, в том случае, если хоть раз – хотя бы раз – проиграет.

И так появилась на свет группа сперва из трех ребят – как и на большинстве турниров, сетка там начиналась с 64 игроков, – затем четырех, к полуфиналу пяти и, наконец, шести ребят, которая и сформировала бригаду Клиппертона на этот турнир – теннисистов, которым не повезло столкнуться с Эриком Клиппертоном и клиппертоновским смазанным «Глоком 17» и которые, понятно, отказались стать причиной, по которой Клиппертон навсегда и публично сотрет себе карту, ради чего-то настолько сравнительно нелепого, как победа в турнире над Клиппертоном. Победа над Клиппертоном не имела никакого смысла, потому что и поражение от него тоже не имело никакого смысла и не вредило никому в региональных рейтингах и рейтингах ТАСШ – как только народ из компьютерного центра ТАСШ уловил стратегический модус операнди Клиппертона. И так ранний вылет из сетки из-за проигрыша Клиппертону стал считаться чем-то вроде уока [127] в бейсболе, в плане статистики; и юноша, который попадал в бригаду Клиппертона и, следовательно, оказывался не у дел, рассматривал турнир как неожиданные каникулы, шанс на передышку, залечить раны, подставить для разнообразия солнышку и грудь, и лодыжки, поработать над брешами в обороне, немного пофилософствовать на тему того, что все это значит, в конце концов.

Первую бессмысленную победу Клиппертон одержал в шестнадцать, без посева, на Открытых хартфордских юниорских первенствах, в первом раунде, над Россом Ритом из Мэддокса, Огайо, от только что открывшейся Энфилдской теннисной академии. По какой-то необъяснимой причине на этой истории как бы специализируется Сбит, и он никогда не упускает шанса поведать новеньким эташникам повесть о матче Клиппертона против Рита. Клиппертон – такой себе игрок: ничего выдающегося, но и не абсурдно неуместный на турнире регионального уровня; а вот Рит в пятнадцать – матерый и топовый, и в Хартфорде посеян третьим; и Рит какое-то время – по традиции игроков с высоким посевом в первом раунде – практически чистит у себя под ногтями этим неведомым несеяным Эриком Клиппертоном. На 1: 4 во втором сете Клиппертон садится на скамейку и вместо того, чтобы утираться полотенцем, лезет в спортивную сумку и достает свой стильный футляр из светлого дерева, и берет в руки «Глок 17». Ласкает. Извлекает магазин, взвешивает и загоняет опять в основание рукоятки со звонким щелчком, от которого кровь стынет в жилах. Поглаживает левый висок тупым блестящим стволом. Все посетители матча едины во мнении, что это чертовски уродливое и нешуточное средство самообороны. Клиппертон влезает по ступенькам на вышку, как у пляжных спасателей, где сидит арбитр в синем блейзере ¹⁵⁸, и через микрофон арбитра объявляет о намерении в случае поражения расплескать свои мозги по всему корту ужасным «Глоком». Редкие зрители первого раунда замирают, вдыхают и довольно долго не выдыхают. Рит звучно сглатывает. Рит – высокий, веснушчатый, хороший паренек, один из птенцов Инканденцы, хотя и не гений – ему так ярко светят сателлитные турниры, что он уже в пятнадцать делает прививки от холеры и учит курсы валют третьего мира. И но остаток матча (который длится еще ровно одиннадцать геймов) Клиппертон играет в теннис, не отрывая «Глок 17» от левого виска. Из-за пистолета в его подачах появляется расхлябанность, но Рит все равно и близко к его мячам не подходит. Никто из тренерского состава ЭТА даже не подумал прийти и поддержать Рита на предположительно стандартной чистке ногтей первого раунда, так что Рит и стратегически, и эмоционально совсем один, и он даже не притворяется, что старается, учитывая, чем готов пожертвовать ради победы несеяный Клиппертон. Росс Рит стал первым и последним юниором, пожавшим в конце матча свободную руку Клиппертону, и этот момент запечатлен на фотографии «Хартфордских ведомостей», которую какой-то эташный остряк приклеил к двери Сбита таким количеством «Элмера», что сорвать ее можно только вместе с лаком, она так и висит всем в коридоре на обозрение: Рит у сетки на одном колене, одной рукой закрывает глаза, вторую протягивает Клиппертону, который попросту растоптал его психологически. И с тех пор Росс Рит уже не был прежним, заверяют Штитт и Делинт всех милосердно настроенных юношей ЭТА.

И, как гласит легенда, впредь Эрик Клиппертон не проигрывает. Никто не решается победить его и рискнуть жить дальше с выстрелом «Глока» перед глазами. Никто так и не знает, откуда Клиппертон является на игру. Его не видят ни в аэропортах, ни на съездах с межштатных шоссе, ни даже загружающимся карбогидратами в «Деннис» между матчами. Он по-прежнему материализуется, всегда один, на юниорских турнирах все более высокого уровня, с записью «Нез.» рядом с именем, играет в теннис с «Глоком» у левого виска ¹⁵⁹; а его оппоненты не могут решиться пожертвовать заложником Клиппертона (самим Клиппертоном), попрежнему практически не стараются, или переходят на невозможные углы и подкрутки, или разговаривают по мобильному во время игры, или пробуют отбить каждый мяч между ног или спиной к сетке; а зрители матчей не рискуют освистывать Клиппертона; и Клиппертон попрежнему садится и взвешивает 17-зарядный магазин, и иногда достает 9- мм патроны в медной оболочке, и задумчиво пощелкивает ими друг о друга, сидя на стуле в перерывах после нечетных геймов, и иногда во время перерывов учится крутить пистолет в стиле стрелков из вестернов; но когда игра продолжается, Клиппертон снова настроен смертельно серьезно и не отрывает «Глок 17» от виска, во время игры, и выносит апатичную бригаду Клиппертона раунд за раундом, и выигрывает целые турниры по исключительно технически-психологическим причинам, а потом, забрав приз, исчезает так, словно сама земля его вдохнула. Единственный, кого на юниорских турнирах можно с натяжкой назвать его другом, – восьмилетний Марио Инканденца, с которым Клиппертон пересекся потому, что, хотя этим летом за юношеским контингентом игроков (включая солидного, но плотно застрявшего на своем плато и больше не развивающегося семнадцатилетнего Орина Инканденцу) присматривают Дисней Лит и бывший проректор по имени Кантрелл, на отечественных спортивных событиях довольно часто мелькает ректор ЭТА доктор Дж. О. Инканденца, снимая под предлогом заказа ТАСШ двухчастную документалку о юниорском теннисе, стрессе и свете, так что Марио с кофрами для объективов, треногами «Таффи» и т. д. ковыляет по округе большинства значительных летних спортивных событий, и пересекается там с Клиппертоном, и находит Клиппертона интригующим и в каком-то смысле, который не смог бы сформулировать, забавным, и теплеет к нему душой и ищет его, Клиппертона, компании, ну или по крайней мере относится к нему как к живому человеку, в то время как к концу июля отношение большинства к Клиппертону напоминает подчеркнуто заметное непризнание, с каким, например, реагируют на пускание газов во время формальных мероприятий. Единственную съемку покойного Эрика Клиппертона – судя по преобладанию в кадре пачек таблетированной соли, разбросанной полирольной шелухи и карет скорой помощи округа Дэйд, произведенную во время эпидемии коликов на августовских Пригласительных юниорских первенствах «Санкист» в Майами, – содержит ¹⁶⁰ один из коротких тест-картриджей Самого, снятый, чтобы проверить поперечную аберрацию при различных ракурсах солнца, гласит наклейка на коробке: всего пара засвеченных метров Клиппертона, тот с опущенной головой и сгорбившийся на низких оранжевых трибунах, с костлявыми плечами, без рубашки и в развязанных «Найках», со своим футляром с готической надписью на коленях, облокотился на ноги и распластал ладони по щекам, уставившись между ног и еле сдерживая улыбку, пока рядом стоит, уперевшись в переносной полицейский замок, скукоженный до размеров младенца и накренившийся вперед Марио с экспонометром и чем-то слишком засвеченным, чтобы разобрать, и заливается гомодонтовым смехом над каким-то, видимо, остроумным замечанием Клиппертона.

Хэла, за этот континентальный выходной день забившего четыре косяка в четырех разных случаях – дважды в компании, – плюс все еще наматывающего узлы в животе от какого-то виноватого шока из-за полуденного побоища на Эсхатоне и его неспособности вмешаться или хотя бы встать с летнего стула, – Хэла немножко накрыло, и он только что доел четвертое шоколадное каноли за полчаса, и чувствует ледяное электрическое покалывание как будто зарождающегося кариеса в левомолярной области, и еще как всегда, ухряпавшись сладким, чувствует, как проваливается, в эмоциональном смысле, в какую-то отстраненную панику. Кукольное кино так сильно напоминает о Самом, что единственным еще более депрессивным предметом для размышлений или воспоминаний остается лишь реклама и последствия онанской Реконфигурации для рекламной индустрии США. В фильме Марио через чересчур витиеватый рваный монтаж показывает возведение вдоль новой американской границы люцитовых фортификаций и установок по перемещению ATHSCME и ЭВД, с одной стороны, и катастрофическую романтическую линию любви Родни Тана к роскошной кукле, изображающей приснопамятную и энигматичную квебекскую фаталь, известную общественности только как «Лурия П», с другой. Крошечная коричневая

суконная ручка куклы Тана лежит на коленке из сногсшибательно обшитой палочки от леденца Лурии в знаменитом стейкхаусе «Сычуань» в Вене, штат Вирджиния, где, согласно мрачной легенде, на кружевной бумажной салфетке с китайскими знаками зодиака Р. Тан замыслил эру спонсирования. Хэл исключительно хорошо ознакомился с падением и взлетом рекламы США на рубеже веков, потому что одной из всего двух академических работ, которые он писал о чем-то хотя бы отдаленно киношном ¹⁶¹, была толстенная монография о переплетенных судьбах эфирного телевещания и американской рекламной индустрии. Это был последний и решающий для оценки проект в годовом курсе «Введение в исследования интертейнмента» мистера У. Огилви в мае ГЧКП; и Хэл, в то время семиклассник, добравшийся только до «Р» в сокращенном Оксфордском словаре, написал о кончине рекламы с почтительным тоном, будто эти события имели место в туманном прошлом ледников и мужиков в шкурах, а не три-четыре года назад, более-менее накладываясь внахлест на зарождение эры Джентла и экспериалистскую Реконфигурацию, которые вышучивал кукольный мультфильм Марио.

Нет никаких сомнений, что индустрия телесетей – в смысле, речь о Большой Тройке плюс громко начавшем, да быстро сдувшемся «Фокс», т. к. PBS – совсем другой зверь, – уже тогда столкнулась с серьезными проблемами. При экспоненциальном распространении кабельных каналов, растущей популярности ручных устройств дистанционного и целиком зрительского управления, исторически известных как «пульты», и инноваций в видеоплеерах, которые благодаря сенсорам звука и истерического визга позволяли вырезать из любой записанной программы почти всю рекламу (и здесь многословное отступление о судебных баталиях между телесетями и производителями видеоплееров из-за функции «редактирования», рядом с которым мистер О. от нетерпения нарисовал на полях большой красный зевающий черепок), телесети испытывали проблемы с привлечением аудитории, необходимой, чтобы оправдать рекламные тарифы, которые требовала бездонная слюнявая пасть накладных расходов. Немезидой Большой Четверки были 100+ американских региональных и национальных кабельных телесетей, которые – в домиллениумную эру Лимбо необычайно широкого толкования актов Шермана Минюстом – объединились в неуживчивую, но могучую Торговую ассоциацию под предводительством Малоуна из TCI, Тернера из TBS и таинственного альбертанца, которому принадлежали «Канал Видов-из-симуляций-окон-различных-богатых-домов-в-экзотическихместностях», «Канал Святочного камелька», образовательная матрица на кабельном канале CBC и четыре из пяти крупных канадских телесетей магазинов-на-диване Le Groupe Videotron. Наращивая агрессивную кампанию, нацеленную на умы и души, которая высмеивала «пассивность» сотен миллионов зрителей, вынужденных ежевечерне выбирать всего лишь между четырьмя статистически изнеженными телевещателями, а затем превозносила «настоящий американский выбор» из 500+ малопонятных кабельных вариантов, Избранный совет кабельных распространителей Америки атаковал самое больное идеологическое место Четверки – психическую матрицу, в которой зрителей приучили (причем – что особенно смачно – не в последнюю очередь те же телесети Большой четверки и их рекламисты, отмечает Хэл) ассоциировать Свободу Выбора и Право на Развлечение со всем американским и настоящим.

Кампания ИСКРы, блестяще организованная бостонским агентством «Вайни и Вилс», била Большую четверку в фискальное подвздошье вездесущим антипассивным слоганом «Не соглашайся на меньшее», но совершенно нечаянный контрольный выстрел в жизнеспособность телесетей произвело побочное предприятие «Вайни и Вилс». «В & В» – которому, как и большинству американских рекламных агентств, жадность отбивала всякое обоняние в отношении денег, – не преминуло воспользоваться рухнувшими рекламными тарифами Большой четверки, чтобы запустить на телевидении эффективные кампании для продуктов и услуг, которые прежде не могли себе позволить известность в национальном масштабе. Для малоизвестной локальной компании «Нунхаген Аспирин» из Фрамингема, Массачусетс, «Вайни и Вилс» уговорили базирующийся в Энфилде Национальный фонд черепно-лицевой боли проспонсировать огромную передвижную выставку картин о мучительной черепно-лицевой боли художников, страдающих от мучительной черепно-лицевой боли. Итоговые ролики «Нунхагена» были просто немыми 30-секундными кадрами некоторых экспонатов с надписью бледными пастельными тонами в левом нижнем углу «Аспирин Нунхаген». Сами же картины были невыносимы, тем более когда у зрителей – по крайней мере, в очень фешенебельном доме Инканденц – появилось

HDTV. О роликах с картинами о боли более зубного свойства Хэлу даже вспоминать не хочется, особенно из-за кусочка каноли, который застрял где-то сверху-слева, в связи с чем он озирается в поисках Шахта, чтобы попросить провести осмотр с маленьким зеркальцем. Один из роликов, что он помнит, – лицо обычного американского мужчины среднего класса, но из правой его глазницы вырывается торнадо, и рот – в воронке торнадо, разверст в крике. И это еще цветочки ¹⁶². Ролики стоили сущие копейки. Продажи «Аспирина Нунхаген» взлетели до небес в национальном масштабе, в то время как рейтинги роликов «Нунхагена» сползли с низких до ничтожных. Люди считали картины такими невыносимыми, что продукт покупали, но ролики терпеть не могли. Можно подумать, раз сам продукт так отлично пошел по рукам, то какая разница, что миллионы телезрителей по всей стране щелкали пультом на другой канал, стоило на экране появиться немому нарисованному перекошенному лицу с топором во лбу. Но ролики «Нунхагена» оказались фатальными потому, что заодно обрушили рейтинги роликов, следующих за ними, и передач, во время которых показывали ролики «Нунхагена», а самое главное, оказались катастрофическими, так как были настолько неприятны, что пробудили от зрительской дремы буквально миллионы приверженцев телесетей, до настоящего времени пребывавших в таком отупении и оцепенении, что обычно даже не тратили мышечную энергию пальцев, чтобы щелкать пультами, пробудили легионы вдруг перепуганных и возмущенных зрителей и напомнили о власти, которую им даровали пальцы.

Следующая эфирная золотоносная курица «Вайни и Вилс» – врезающаяся в память серия спотов национальной сети клиник по липосакции – укрепила тренд «В & В» на высокие продажи, но жуткие рейтинги; и вот от этих спотов Большую четверку по-настоящему пробило на пот, потому что – хотя критики, родительские комитеты и женские общества, ориентированные на пищевые расстройства, поливали грязью рекламу «ЛипоВака» с колышущимся целлюлитом и откровенными клипами процедур, напоминающих смесь гиперболизированных демонстраций пылесосов «Гувер», документальных съемок аутопсий и антихолестериновых кулинарных шоу, где полпередачи показывают отсос жира из индейки, и хотя бегство аудитории от спотов «ЛипоВака» выпотрошило рейтинги соседних роликов и передач – и беспокойные сны руководителей телесетей охватили яркие REM-видения [128] вялых атрофированных больших пальцев, которые, подергиваясь, вдруг возвращаются к жизни над кнопками пульта, – хотя споты снова оказались фатальными, благодаря им сетевые клиники «ЛипоВака» заполнились так неприлично, что «ЛипоВак Анлтд.» скоро могло позволить себе платить телесетям за 30-секундные споты неприличные суммы, поистине неприличные, без которых осажденной со всех сторон Четверке было попросту не выжить. И вот ролики «ЛипоВака» крутились и крутились, большие деньги перетекали из рук в руки, а общие рейтинги телесетей проседали, будто проколотые чем-то тупым. Теперь, ретроспективно, легко обвинить корпорации телесетей в жадности и близорукости относительно показа откровенной липосакции; но, доказывал Хэл с пылом, который мистер Огилви счел удивительным для семиклассника, как тут сохранять хладнокровие и дальнозоркость, когда бьешься со зловещей кровожадной кабельной камарильей в сотрудничестве с «В & В» до последней капли фискальной крови, день за днем.

Тем не менее задним числом становится ясно, что последней каплей для Большой четверки стали три ролика «В & В», ч/б и с глубоким фокусом для крошечного висконсинского кооператива, который продавал скребки для языков по почте. Вот эти-то ролики, очевидно, и пересекли какую-то психоэстетическую границу, несмотря на то, что при этом в одиночку построили с нуля национальную индустрию скребков для языков и отправили «НоуКоут Инк.» [129] из Фон-дю-Лак прямиком в список Fortune 500 ¹⁶³. Стилистически напоминая бессердечные рекламные ролики жидкостей для полоскания, дезодорантов и шампуней от перхоти, в которых роковая встреча антигероя с роскошным предметом его желаний заканчивалась отвращением и чувством стыда из-за определенной гигиенической неполноценности, которую легко исправить, холодящая кровь эмоциональная мощь спотов «НоуКоут», возможно, скрывалась в карикатурной омерзительности едва ли не геологического слоя серо-белой субстанции, покрывающей язык в остальном очаровательного прохожего, принявшего кокетливое приглашение роскошной счетчицы с парковки лизнуть мороженое в рожке, которое она только что купила у добродушного старичка-мороженщика. Этот неторопливый наезд на высунутый язык просто надо было видеть. Замедленный крупный план лица счетчицы, которое морщится от гадливости, когда она отшатывается, выпадающий из ее парализованных отвращением пальцев возвращенный рожок. Кошмарное слоу-мо, с которым подавленный прохожий отпрянул на тротуар, прикрыв всей рукой рот, гневное и раскрасневшееся лицо мороженщика, с которым он выкрикивает гигиенические инвективы.

Как оказалось, эти ролики потрясли зрителей до экзистенциального мозга костей. Отчасти это был вопрос вкуса: рекламные критики заявляли, что споты «НоуКоут» – это как если бы, например, противогеморройный «Препэрейшн Х» снимал проктоосмотры, или если бы камера Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд» скользила по лужам на полу церковного собрания. Но Хэл в своей работе утверждал, что уровень, на котором реагировала аудитория Большой четверки, находился куда ближе к душе, чем способна зацепить обычная безвкусица.

Кампания «НоуКоут» от «В & В» стала хрестоматийным кейсом эсхатологии эмоциональных реакций. Эта уберреклама грозно высилась, отбрасывая жирную тень на эфирную агитацию всего прошедшего века. Она делала все, что и должна делать реклама: создавала страх, который исправляется простой покупкой. Просто делала это скорее хорошо, чем тонко, учитывая уязвимую психику все более гигиенически сознательных США в те времена.

У кампании «НоуКоут» было три важных итога. Первый – тот ужасный год, который Хэл уже вспоминает с трудом, когда страна сошла с ума из-за состояния своих языков, когда народ скорее вышел бы из дому не помывшись, не причесавшись и не надушившись, чем без скребка и запасного скребка. Год, когда к местам перед зеркалами над раковиной в общественных туалетах стало страшно подходить. Кооперативщики из «НоуКоут» сменили свои шмотки от «Би'Гош» и пончо ручной вязки на «Армани» и «Диор», а потом молниеносно развалились после разных тяжб из-за сумм с восемью нулями. Но к этому времени все, от «Проктер & Гэмбл» до «Томс о Мэн», уже выпустили свой бренд скребка, некоторые – с барочными и потенциально опасными электрическими аксессуарами.

Вторым итогом стало то, что телесети Большой четверки наконец сыграли в ящик, в финансовом смысле. На гребне недовольства аудитории, невиданного со времен реклам арахисового масла «Джиф», где незнакомцы лезли своим блестящим носом в твою открытую банку, кабельная камарилья во главе с Малоуном, Тернером и таинственным альбертанцем переманила в ИСКРу даже тех спонсоров, реклама которых занимала седьмые-восьмые споты вокруг тошниловки «НоуКоут». Истинные ангелы смерти эфирного телевещания США, Малоун и Тернер немедленно превратили свежую инъекцию спонсорского капитала в неотзываемые ставки на права трансляции «Финала четырех» НАСС, Мировой серии MLB [130], Уимблдона и Турнира профессионального боулинга, после чего уже Большую четверку бросили на погибель с одной стороны «Шик» и «Жиллетт», а с другой – «Миллер» и «Бад». В тот же понедельник, когда ИСКРа сделала заявление об удачных переговорах, «Фокс» подала на защиту по части 11 [131], а индекс Доу у GE [132], «Парамаунта» и «Диснея» и т. д. тут же достался на растерзание гризли [133]. В течение пары дней трое из Большой четверки телесетей прекратили вещание, а ABC пришлось перейти на марафоны древних «Счастливых деньков» такой продолжительности, что угрозами о взрыве бомбы обложили и руководство сети, и беднягу Генри Уинклера, ныне безволосого и с сахарной зависимостью, обретающегося в Ла Хонде, Калифорния, и всерьез склоняющегося к мысли попробовать эту жуткую на вид, но обнадеживающую процедуру «ЛипоВака»…

И но третий ироничный итог – почти все крупные пафосные рекламные агентства со значительной долей дохода от телесетей, в том числе икароподобных «Вайни и Вилс», тоже засосало в воронку затонувшей Большой четверки, а за собой они утащили и несчетные студии, художников, бухгалтеров, мастеров компьютерных спецэффектов, красноязыкие лица продуктов, очкастых демографов и проч. Миллионы граждан, по тем или иным причинам лишенные кабельного местного телевидения областей, загнали видаки до дыр, до смерти устали от «Счастливых деньков», а после столкнулись с жуткой реальностью долгих часов без выбора и развлечений; и рост убийств на бытовой почве, как и попросту суицидов, взлетел до значений, которые придают особый мрачный оттенок предпоследнему году тысячелетия.

Но итог этих итогов – в духе остроумной иронии янки, свойственной всем истинным возрождениям, – наступает, когда Большая четверка с новыми силами, немая и незримая, но с какими-то спасенными от кредиторов капиталами, которые ныне подпитывают только самые хищные и гениальные умы руководителей, переживших многочисленные сокращения и без того сокращенного персонала, восстает из кучи пепла и рвется в последний отчаянный бой, иронически подключив старый добрый вайни-вилсовский посыл «за-выбор / против-пассивности», чтобы растоптать ИСКРу, всего пару месяцев назад растоптавшую Большую четверку, и отправить Малоуна из TCI на грешную землю на округлом золотом парашюте, а Тернера из TBS – в добровольное морское изгнание:

Потому что приветствуйте единственную и неповторимую Норин Лейс-Форше, могулессу видеопрокатов с дипломом Университета Южной Калифорнии, которая в 90-е до э. с. превратила сеть «Видео для досуга „Феникс"» из солнечного пояса [134] США в национального дистрибьютора, уступающего по чистой прибыли только «Блокбастер Интертейнмент». Женщину, которую Гейтс из «Майкрософта» назвал «Королевой революционных программ», а Хайзенга из «Блокбастера» – «единственной женщиной, которую я боюсь».

Убедив хищные сокращенные останки Большой четверки консолидировать совмещенные производство, дистрибуцию и капитал под вывеской единой компании, которую она зарегистрировала и отложила простаивать вхолостую еще с тех пор, когда впервые предвидела эфирный апокалипсис как побочный психофинансовый эффект роликов «Нунхагена», – концерна с ничего не говорящим названием «ИнтерЛейс ТелИнтертейнмент», – Лейс-Форше затем уговорила рекламного маэстро П. Тома Вилса – на тот момент Вилс в особняке на Бикон-Хилл активно топил горе из-за партнера, который, мучаясь угрызениями совести, полувинтом прыгнул с моста Тобин, – взять себя в руки и срежиссировать глубокое национальное разочарование в «пассивности», заложенной даже в просмотре кабельного телевидения на основе DSS:

«Какая разница, 4 у вас „выбора" или 104, или 504? – спрашивала кампания Вилса. – Ведь ну вот сидишь ты – если, конечно, у тебя есть подключение к кабелю или тарелка и готовность ежемесячно оплачивать тариф, не зависящий от того, что ты „выбираешь" каждый месяц, – вот ты сидишь, хаваешь только то, чем пичкают по капризу далекой ИСКРы твой развлекательный кругозор. Вот ты заглушаешь тревоги о зависимости и пассивности, щелкая пультом со скоростью пулемета, – что, кстати, как говорят врачи, может привести к развитию в отдаленном будущем стремных видов эпилепсии. И обещание кабельной камарильей „настоящести", – заявляла кампания, – все равно лишь выбор между 504 визуальными ложками, для которых ты сидишь, раскрыв рот ¹⁶⁴. В общем, не стоит сидеть на попе ровно и выбирать между 504 меньшими злами, – продолжала их кампания, – vox и digitus populi сможет сделать свое домашнее развлечение буквально и поистине большим и взрослым. Что, если, – согласно „ИнтерЛейсу", – что если зритель сам может более-менее на 100 % выбирать, что показывают в любой отдельно взятый момент? Выбирать и брать напрокат – через ПК, модем и оптоволокно – десятки тысяч фильмов повторного проката, документалок, некоторых спортивных трансляций, старых любимых сериалов – которые не „Счастливые деньки", – целиком новых передач, всяких там культурных штук и т. д., заранее подобранных в проверенных временем гигантских архивах и затем подготовленных производственными мощностями ныне отощавшей Большой четверки и распространенных „ИнтерЛейс ТелЭнт" в удобных оптоволоконных сигналах, которые один в один умещаются на новые, ложащиеся в ладонь 4.8-мб ПК-дискеты, которые „ИнтерЛейс" продавал как „картриджи"? Доступные к просмотру прямо на твоем верном мониторе ПК с высоким разрешением? Или – если ты предпочел и сознательно выбрал – подключаемые к старому доброму домиллениумному широкоэкранному ТВ всего одним-двумя коаксиальными кабелями? Самостоятельное программирование сетки вещания, оплачиваемое любой картой или с помощью специального счета „ИнтерЛейса" с низкой комиссией, доступного 76 % американских домохозяйств, где есть ПК, телефонная линия и чистая кредитная история? Что, если, – размышляла вслух представительница Вилса, – что, если зритель будет сам себе программным директором; что, если он/а сможет самостоятельно определить развлекательное счастье, к которому он/а имеет полное право стремиться?»

Остальное, для Хэла, уже недавняя история.

К тому времени, как появились картриджи или сигналы на картриджи не только голливудских релизов повторного проката, но и множества премьер, новых ситкомов, криминальных драм и почти прямых спортивных трансляций, а еще ежевечерние новостные картриджи со знаменитыми ведущими, погодные, об искусстве, здоровье и финансах, ряды собственных производителей видеопитания для ложечек ИСКРы съежились обратно до региональных систем крупных метрополий в духе «старое-кино-и-вечерний-бейсбол», как в каких-нибудь 80-х до э. с. Интерес к пассивному просмотру иссяк. Американский массовый интертейнмент стал по существу инициативным, подчиненным клиенту. А поскольку теперь из телевизуального уравнения вывели рекламу – ведь каждый вменяемый ЦПУ Power PC благодаря функции «рецензирования» умел вырезать с развлекательной дискеты любые пронзительные или неотрадные вставки, – производство картриджей (то есть теперь и спутниковое «спонтанное распространение» зрительских меню, и заводские программы для настройки сетки вещания на 9.6-мб дискетах – доступных по цене и проигрываемых на любой системе с дисковым приводом), да, производство картриджей – хотя в него и запустил щупальца «ИнтерЛейс», который запатентовал процесс цифровой передачи двигающихся изображений и держал больше акций, чем любой из пяти «деток Беллс» [135], участвовавших в оптоволоконной сети передач ИнтерНет, купленной за 0.17 центов с доллара у GTE [136], когда «Спринт» [137] всплыла кверху брюхом, надорвавшись во время запуска примитивно голой ранней формы видеофонии без масок и Заставок, – стало почти по-гоббсовски свободным рынком. Больше никаких сомнений телесети, производить или не производить слишком развлекательную передачу, из страха, что в сравнении с ней побледнеет сопровождающая реклама. Чем больше радовал картридж, тем больше на него поступало заказов; а чем больше поступало заказов на данный картридж, тем больше «ИнтерЛейс» обращалась к той творческой единице, у которой его изначально приобрела. Все просто. Личное удовольствие и валовая прибыль наконец-то оказались на одном графике спроса, по крайней мере в рамках домашних развлечений.

И так как итоговая прямая покупка «ИнтерЛейсом» производственных мощностей и талантов телесетей, двух крупных конгломератов домашних компьютеров, лицензий на передовой Froxx 210 °CD-ROM у «Эйэппс Инк.», орбитальных телеспутников DSS и патентов на оборудование у RCA [138] и патентов на цифровую совместимость для монитора с визуально улучшенным изображением все-еще-влетающей-в-копеечку технологии HDTV с микропроцессорными схемами и 2^{/(площадь)} большим количеством линий оптического разрешения, – так как эти приобретения позволили сети картриджного распространения Норин ЛейсФорше достичь вертикальной интеграции и экономии за счет масштаба, плата зрителей за прием сигналов и картриджи заметно снизилась ¹⁶⁵; а еще более повысившиеся прибыли от расширения потока заказов и проката провидчески вбухали в прокладку новых оптоволоконных кабелей ИнтерСеток, прямую покупку трех из пяти «деток Беллс», с которых пошел ИнтерНет, а также в крайне привлекательные для клиентов скидки на особые, новые, разработанные «ИнтерЛейсом» ПК с архитектурой RISC ¹⁶⁶, экранами высокой четкости и материнскими платами с миметичным качеством изображения для просмотра картриджей (переименованные для узнавания парнями Вилса из отдела Узнавания продукта в «телепьютеры», или ТП), в волоконные модемы и, разумеется, в высококачественное развлечение, которое зрители свободно возжаждут выбрать еще больше ¹⁶⁷.

Но в сигналах «ИнтерЛейса» или ROM-картриджах не было – и не могло быть – рекламы, ни под каким соусом, к этому тезису все пытался вернуться Хэл в тексте. И выходит, кроме, например, Тернера, который по-прежнему озлобленно судился по коротковолновому радио со своей яхты на экваторе, при переходе эстафетной волшебной палочки от кабельной ИСКРы к Сетке «ИнтерЛейса» больше всех проиграла американская рекламная индустрия, и без того не оправившаяся после гибели Большой четверки. И что-то на горизонте не было видно новых значительных рынков, спешивших открыться и компенсировать пересохшие молочные реки ТВ. Агентства, редуцированные до сокращенных остатков самых лучших и самых хищных творческих умов, болтались, как экскременты в проруби, в поисках новых пульсов, чтобы держать на них руку, или ниш, чтобы их заполнить. В почти микологическом буйстве распустились билборды, даже у проселочных двухполосок. Не осталось ни одного автобуса, поезда, троллейбуса или клячи без глянцевой рекламы на боках. Какое-то время коммерческие авиалайнеры таскали за собой такие немногословные прозрачные баннеры, которые обычно ассоциируются с кукурузниками над футбольными матчами или июльскими пляжами. Журналы (уже под угрозой исчезновения из-за эквивалентов в HD-видео) так набили раздражающими выпадающими листовками, что подскочили почтовые тарифы четвертого класса, отчего в очередном витке порочной спирали приобрела популярность рассылка видеоэквивалентов журналов через и-мейл. Хваленые чикагские «Сикенген, Смит и Люнден» опустились до того, что убедили «Форд» рисовать на боковых панелях новых моделей бренды отечественных продуктов – идея, заглохшая в тот момент, когда американские покупатели в футболках «Найк» и кепках «Мальборо» наперекор здравому смыслу отказались платить за «машины, которые продались». Но, в отличие от практически всей индустрии, у одного беспартнерного бостонского рекламного агентства дела шли так славно, что П. Том Вилс то ли из-за сплина, то ли из-за маловероятного, но все же вызова снизошел до управления пиаром маргинальной кандидатуры бывшего крунера и шлягерного могула, который все раскручивал микрофон за провод и бредил об идеально чистых улицах, творческих поисках козла отпущения и запуске человеческих отходов в мороз бесконечного космоса, который все стерпит ¹⁶⁸.

30 апреля / 1 мая Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Марат спал не по-настоящему. Они проводили на утесе какой уже час. Он думал, что то, как Стипли даже на короткое время не садится поверх земли, – чересчур. Какова разница, если юбка легенды задерется вверх над орудием табеля? Или роль играло некое унизительное и гротескное нижнее белье? Жена Марата провела в необратимой коме уже четырнадцать месяцев. Марат был способен обновлять силы без сна по-настоящему. Это была не фуга или невральная релаксация, а некое отстранение. Он научился этому в месяцы после потери ноги американскому поезду. Некая часть Марата улетала и зависала где-то ровно поверх него, скрещивала ноги, покусывая его сознание, как зритель – кукурузу попкорна.

В некоторые миги на горе Стипли более чем скрещивал руки – почти обнимал себя, охоложенный, но отказывающийся замечать холод вслух. Марат отметил, что жест самообнимания выглядел вполне женственно и подсознательно. Подготовка Стипли ко многим полевым назначениям была дисциплинированная и эффективная. Главная нечистомонетность мсье Стипли в роли американовой женщины-журналистки – даже дебеловатой и неодаренной видом американской женщины-журналистки – была в ногах. Они были широкие и с желтыми когтями, волосатые и тролльные – уродейшие ноги, которые Марат обладал несчастьем наблюдать где-либо к югу от 60°, и уродейшие предположительно женские ноги на его опыте.

Оба мужчин странно воздерживались, отчего-то, коснуться темы планов спускаться с утеса в непроглядной тьме. Стипли даже не забивал голову, как Марат изначально сумел поднять себя (или спустить себя) без какого-либо сброса с вертолета – которому придавали неправдоподобность капризный ветер и высота хребта. В Неопределенных службах ходила догма, что если Les Assassins des Fauteuils Rollents имеют хотя бы одну пятку Ахилла, то это стремление к бравированию, спектаклю отрицания любых физических ограничений и т. д. Однажды Стипли имел полевой контакт с Реми Маратом на зыбкой луизианской нефтяной платформе в 50+ километрах дальности от бухты Кейллу, все время под прицелом вооруженных каджунов-симпатизантов. Марат всегда маскировал диковинный размер своих рук ветровкой о длинных рукавах. Когда бы Стипли ни оборачивался к нему, веки Марата были полузакрыты. Будь он (Марат) кот, он бы мурлыкал. Одна рука все времена оставалась под пледом, заметил Стипли. При самом Стипли был маленький и незарегистрированный «Таурус PT9», приклеенный к внутренней стороне бритого бедра, что служило главной причиной, отчего он воздерживался сесть поверх камня на утесе; орудие было снято с предохранителя.

В слабом свете звезд и люма Марат находил четырехконечные ноги американа на шпильках завораживающе гротескными – словно ломти мягкого обработанного американового хлеба, сжатого и мятого ремешками обуви. Мясистая компрессия пальцев в открытых концах туфель, кожаный легкий скрип, когда он покачивался вверх-вниз, холодно сжимая себя в безрукавном летнем платье, его большие голые руки, на холоде пестрые от красного цвета, одна рука ярко расчесана. Обретенная мудрость квебекских антионанских ячеек – что в назначениях выдуманных легенд для полевых оперативников Bureau des Services sans Specificite имелось что-то латентное и садистское: мужчины изображали женщин, женщины – рыболовов или ортодоксальных раввинитов, гетеросексуальные мужчины – гомосексуальных мужчин, европеоиды – негров или карикатурных гаитянцев и доминиканцев, здоровые мужчины – страждущих от дегенеративных нервных болезней, здоровые женские оперативники – мальчиков-гидроцефалов или эпилептических специалистов по связям с обществом, необезображенный персонал ДНССША не только притворялся, но иногда претерпевал настоящие обезображенности – все ради реализма полевой легенды. Стипли, в молчании, рассеянно, вздымался и опадал на концах тех самых ног. Ноги были очевидно незнакомы с высокими каблуками американовых женщин, потому что казались мятыми, лишенными притока крови и изобильно омозоленными, и ногти малейших пальчиков были черными и готовыми, отметил Марат, в будущем отпасть.

Но также Марат знал, что сам мсье Хью Стипли в глубине души нуждался в унижениях абсурдной полевой легенды, что чем более гротескно и неубедительно казавшимся он был, тем более здоровой и реализующейся чувствовала себя глубина души в течение подготовки унизительной попытки отображать легенду; он (Стипли) применял стыдобу, которую чувствовал огромной женщиной, или бледным негром, или дерганым дауном – дегенеративным музыкантом, как топливо для исполнения назначений; Стипли приветствовал принижение собственного достоинства и эга в той role, что оскорбляла его достоинство эга… от психомеханики у Марата голова шла кругами – он не имел способности к абстракциям руководителей AFR Фортье и Брюйима. Но зато он знал, что именно поэтому Стипли пребывал в лучших полевых оперативниках Services sans Specificite: однажды он потратил добрую половину года в пурпурных рясах, спал три часа еженощно, обрил голову и удалил зубы, тряся тамбурином в аэропортах и продавая пластмассовые цветы на средних полосах, чтобы проникнуть в недра группировки импорта 3-амино-8-гидрокситетралина ¹⁶⁹ под видом секты в американовом городе Сиэтл.

Стипли сказал:

– Потому что именно от этой фишки AFR у начальства озноб, если уж речь зашла о страхе и чего надо бояться.

Заговорил он тихо или нет, Марат определить не смог. Пустой простор, на который они взирали с утеса, вбирал весь резонанс, отчего каждый звук звучал замкнуто, а каждая артикуляция казалась глухо мягкой и отчего-то чересчур интимной, почти посткоитальной. Звуки слов, говоримых под одеялом, когда зима бьется в бревна стен. Сам Стипли казался испуганным, а может, запутанным. Он продолжал:

– Именно это ваше равнодушие, как будто ко всему, кроме самого вреда. Закинули нам Развлечение, только чтобы навредить, и все.

– Голая агрессия нас.

Мускулы под нейлоном икр вздымались и опадали, когда Стипли качался.

– Парни из Исследований поведения стонут, не понимают, какой такой позитивной политической цели добивается AFR. На что Дюплесси навострил вашего Фортье.

– Американовое «озноб» значит страх, смятение, дыб волос.

– Взять FLQ и монкалмистов – блин, даже самых гребанутых из ультраправых Альберты…

Мсье Дюплесси когда-то учился под эдмонтонскими иезуитами, размышлял Марат.

– …их хотя бы можно понять, ну, как политические объединения. С ними более-менее ясно, с кем мы имеем дело.

– Их агрессия облечена в программу, считает твое Бюро.

Теперь лицо Стипли было задумчивое, в очевидной озадаченности.

– У них хотя бы цели есть. Какие-то желания.

– Для себя.

Стипли убедительно отобразил рассуждение.

– Как будто появляется контекст для игры, с ними, в этом случае. Мы знаем, чем наши отличаются от них. Они играют на поле контекста.

Вызвав скрип кресла, Марат снова повращал два пальца руки в воздухе, что у квебекуа выражает нетерпение.

– Правила игры. Правила боя, – другая рука покоилась под пледом на пистолете-пулемете «Стерлинг UL».

– Даже исторически – бомбисты 60-х, сепаратисты-латиносы, чурки арабские…

– Очень чарующе. Очаровательно. Какие привлекательные названия.

– Чурки, колумбийцы, бразильцы – у всех были позитивные задачи.

– Желания для себя, которые вы могли понимать.

– Даже если задач-то тех было чушь да фигня, чтобы для галочки записать и прикнопить к доске под табличкой «Известные цели» – как у жалких латиносов. И все-таки они хотели чего-то определенного. Был контекст. Компас для контрманевров.

– Ваши сторожи национальной безопасности могли понять их позитивные желания самоинтереса. Посмотреть и «поставить себя на место них», как говорится. Познать, где вы полагаетесь на поле игры.

Стипли медленно кивнул, как будто только для себя.

– Ни разу не было просто злобы. Ни разу не было ощущения, что вот, значит, народ, который вдруг хочет спустить тебе шины просто так.

– Ты делаешь поклеп, что мы тратим ресурсы на спуск шин автомобилей?

– Фигура речи. Или взять серийного убийцу. Садиста. Человека, который хочет тебя убить только из девиантного желания убить. Девианта.

Далеко на юге над пульсирующим наконечником башни аэропорта описала спираль мигающая система трехцветных огней – то было садящееся авиасудно.

Стипли зажег очередную сигарету от окурка предыдущей и выкинул бык сигареты, нагнувшись над краем утеса для наблюдения за его спиральным падением. Марат взирал наверх и вправо. Стипли сказал:

– Потому что политика – это одно. Даже самая крайняя политика – такая, что не видать за горизонтом – это одно. А вашему Фортье как будто наплевать на Реконфигурацию, территорию, субарендность, картографию, тарифы, финляндизацию, онанский аншлюс или перемещение токсичных отходов.

– Экспериализм.

Стипли сказал:

– Или так называемый экспериализм. Даже сепаратизм. Ни одна программа других ячеек вас как будто не торкает. Большинство в Департаменте воспринимает это как чистую злобу с вашей стороны. Ни программы, ни сюжета.

– И вас это повергает.

Стипли выгнул губы, словно чтобы сдуть с них нечто.

– Но когда есть очерчиваемые стратегическо-политические цели и задачи. Когда можно разгадать, откуда злоба, сыскать концы. Тогда это просто бизнес, как говорится.

– Ничего личностного, – Марат смотрел вверх. Некоторые звезды словно мерцали, другие горели с бОльшим постоянством.

– Когда просто бизнес – мы понимаем, за какой конец потянуть. Есть поле, есть компас, – он посмотрел на Марата прямо, но без укора. – А с вами все кажется личным.

Марат не мог придумать описания взгляду, которым Стипли его одарил. Ни печальный, ни пытливый, ни вполне задумчивый. Далеко на дне пустыни вокруг праздничного костра были маленькие искры и тени движений. Марат не мог определить, вправду ли Стипли раскрывает свои эмоции. Искры постепенно загасали. Через вакуумную тишину до них доплывали мелкие обрывки молодого смеха. Еще иногда слышались шорохи в кустарнике на склоне – гравия или малых ночных существ.

Или Стипли пытался что-то передать, дать что-то понять, чтобы позже решить, сообщить ли мсье Фортье. Работа Марата с Департаментом неопределенных служб чаще всего состояла из многих испытаний и игр на правду и предательство. С ДНССША он чувствовал себя, как грызун в клетке под безразличными взглядами безразличных людей в белых халатах.

Марат пожал плечи.

– Для США ненависть не впервые. И не вторые. «Сияющий путь» и ваша компания «Максвел Хаус». Транслатинские кокаиновые картели и бедный покойный мсье Кемп в его взорвавшейся машине. Разве Ирак и Иран не называли США Очень Великой Сатаной? Как ты ненавистно их нарек – поленья?

Стипли быстро испустил весь дым, чтобы ответить.

– Да, но и там были контексты и концы. Прибыль, религия, сферы влияния, Израиль, углеводороды, неомарксизм, передел власти после холодной войны. Всегда было что-то третье.

– Какое-то желание.

– Какой-то бизнес. Что-то третье между ними и нами – дело было не просто в нас: они всегда либо чего-то хотели от нас, либо хотели, чтобы у нас чего-то не было, – Стипли словно бы говорил очень искренне. – Что-то третье, цель или желание – проводник враждебности, который ее как-то абстрагировал, что ли.

– Ибо так действует тот, кто со здравым умом, – сказал Марат, обратив великое внимание на выравнивание бахромы пледа повдоль груди и колес, – какое-то желание для себя – и усилия, траченные навстречу этому желанию.

– А не просто негатив ради негатива, – сказал Стипли, качая аляповатой головой. – Не просто бесцельное желание вреда другому.

Марат снова обнаружил, что лживо изображает шмыганье закупорки в носу.

– А цель США, желания? – это он задал тихо; звук голоса был странен на фоне камня.

Стипли сщипывал очередную частицу табака с помады губ. Он сказал:

– Нас так просто не обобщить, ведь вся наша система зиждется на индивидуальной свободе стремиться к индивидуальному счастью, – его тушь теперь остыла в виде того пути, которым стекла. Марат длил молчание и возню с пледом, пока Стипли иногда окидывал его взором. Таким образом прошла целая минута. Наконец Стипли сказал:

– Для меня, то есть меня лично как американца, Реми, – если ты реально серьезно спрашиваешь, – наверное, это стандартные старые простые американские мечты и идеалы. Свобода от тирании, от избыточного желания, страха, цензуры речи и мысли, – он выглядел во всей серьезности, несмотря на даже парик. – Старые, проверенные временем. Относительное изобилие, труд на благо, адекватное время досуга. Желания, которые можно назвать избитыми, – его улыбка открыла Марату помаду на одном из резцов. – Мы хотим выбора. Ощущения эффективности и выбора. Быть любимыми. Свободно любить того, кого выпало любить. Быть любимыми вне зависимости от того, можно ли рассказывать про засекреченные дела на работе. Чтобы верили тебе и верили, что ты знаешь, что делаешь. Чтобы ценили. Чтобы тебя не ненавидели беспрограммно. Дружить с соседями. Дешевой энергии в избытке. Гордиться работой и семьей, и домом, – помада размазалась на зуб, когда палец удалял гранулу табака. Он «faisait monter la pression» ¹⁷⁰: – Всякие пустяки. Общественный транспорт. Здоровое пищеварение. Упрощающие жизнь бытовые приборы. Жену, которая не путает требования работы с твоими собственными фетишами. Надежную систему перемещения и переработки отходов. Закаты над Тихим. Туфли, которые не перерезают циркуляцию крови. Замороженный йогурт. Выйти на крылечко, взять высокий стаканчик с лимонадом, сидя на нескрипучих качелях.

Лицо Марата, оно отображало ничто.

– Верность домашнего зверя.

Стипли ткнул сигаретой.

– Ну вот же, друг.

– Развлечение высокого качества. Высокая окупаемость доллара за досуг и зрелища.

Стипли согласно усмехнулся, выпустив форменную сосиску дыма. В ответ на это Марат улыбнулся. Постояла тишина для мыслей, пока Марат наконец не сказал, глядя вверх и в никуда для размышления:

– Этот американов тип человека и желания кажутся мне почти классическими – как это называется? – utilitaire.

– М-м, «прибор» по-французски?

– Comme on dit [139],– сказал Марат, – utilitarienne. Максимум удовольствие, минимум неудовольствие: результат: благо. Вот США для тебя.

Потом Стипли произнес Марату правильное американо-английское слово. Потом натянутая пауза. Стипли вздымался и опадал на пальцах. Пламя молодежных людей горело в немалых километрах внизу, на дне пустыни, огонь словно бы горел кольцом, а не сферой.

– Но да, – сказал Марат, – но конкретно чьи удовольствие и чья боль, в уравнении блага у этого типа личности?

Когда Стипли удалил частицу сигареты с губы, он рассеянно покатал ее между первым пальцем и большим; это не показалось женственно.

– Не понял?

Марат почесал внутри ветровки.

– Я задаюсь вопросом об уравнениях этого американового типа: лучшее благо – когда максимум удовольствия каждого индивидуального американового человека? или максимум удовольствия для всех человеков?

Стипли кивнул, обозначив готовное терпение к человеку, чей котелок варил небыстро.

– Ну вот и понесло, но уже сам этот вопрос демонстрирует, как расходятся наши разные типы национального менталитета, Реми. Американский гений, наше благополучие – в том, что когда-то давно в американской истории до кого-то дошло: когда каждый американец стремится к своему личному максимальному благу, максимизируется всеобщее благо.

– Ах.

– Нас этому еще в начальной школе учат, в детстве.

– Я осознаю.

– И вот почему нас не заносит в репрессии и тиранию. Даже в греческую демократическую тиранию обезумевшей толпы. Соединенные Штаты: сообщество священных индивидуальностей, которые почитают священность индивидуального выбора. Право индивида стремиться к собственному представлению о наилучшем соотношении удовольствия и боли: святая святых. И всю свою историю мы это защищаем зубами и когтями.

– Bien sur.

Стипли словно бы впервые нащупал рукой беспорядок своего парика. Он предпринимал попытки передислоцировать парик ровно, не снимая. Марат предпринял усилия не воображать, что BSS сотворило с натуральными мужскими шатеновыми волосами Стипли, чтобы правдоподобно оснастить его сложным париком. Стипли сказал:

– Тебе, наверное, трудно понять, почему для нас это так важно, с той стороны пропасти разных ценностей, которая разделяет наши народы.

Марат понапрягал руку.

– Возможно, потому, что это общо и абстрактно. Однако примером ты можешь понудить меня понять.

– Мы не понуждаем. Гений нашей истории как раз в том, что мы не понуждаем. Ты имеешь право на собственные ценности и максимальное удовольствие. Главное – не гони на мои. Смекаешь?

– Возможно, помоги мне увидеть на практичном пособии. Образце. Положим, ты в один момент способен увеличить свое удовольствие, но цена тому – неудовольственная боль другого? Неудовольственная боль иной священной индивидуальности.

Стипли сказал:

– Ну, вот именно от этого нас и пробивает озноб при мысли об AFR, вот почему так важно помнить, из каких разных культур и систем ценностей мы происходим, Реми. Потому что в нашей американской системе ценностей любой, кто извлекает удовольствие из чьей-то чужой боли, – девиант, поехавший садист, а следовательно, исключается из сообщества, где все имеют право на стремление к наилучшей пропорции удовольствия к боли. Поехавшие заслуживают сострадания и наилучшего возможного лечения. Но они исключения.

Марат снова заставил себя не привставать на культях.

– Нет, но чужая боль не как цель для удовольствия. Я не хотел иметь в виду, что мое удовольствие – твоя боль. Как же правильно сказать. Вообрази, что предстает ситуация, в коей твои лишение или боль – лишь последствие, цена моего собственного удовольствия.

– В смысле, ты про трудный выбор, ситуацию с лимитированными ресурсами.

– Но простейший из примеров. Самый детский случай, – глаза Марата полыхнули энтузиазмом. – Положим, что ты и я, оба нас желаем насладиться горячей тарелкой Habitant soupe aux pois.

– Чем-чем? – спросил Стипли.

– Но да. Франко-канадский тип супа из гороха. Produit du Montreal. Saveur Maison. Prete a Servir.¹⁷¹

– Не врублюсь, что у вас за ненормальная любовь к этой бурде.

– В этом случае вообрази обоих нас, тебя и меня, страшно алчущими «Фермерского супу». Но имеется только одна консерва, малого размера, всем известного Single-Serving Size – на одного.

– Американское изобретение, кстати говоря, 3S-TO, позволь тут вставить.

Часть разума Марата, которая парила поверх и наблюдала с прохладцей, она не могла знать, нарочно ли Стипли пародийно придирчив и раздражающ, чтобы возбудить Марата до пыла какого-либо откровения. Марат произвел свой круговой жест нетерпения, медленно.

– Но о'кей, – сказал он нейтрально. – Все просто. Мы оба хотим супу. Так что я, мое удовольствие от поедания Habitant soupe aux pois имеет цену твоей боли и непоедания супу, когда ты страшно его алчешь, – Марат погладил карманы в поисках чего-то. – И обратно, если ты – тот, кто съест консерву на одного. Что говорит американовый гений «pursuivre le bonheur» ¹⁷² для всех? Кто решит, кому напитаться супом?

Стипли облокотил весь вес на одну ногу.

– Пример довольно утрированный. Ну, поспорим на суп, например. Обсудим. Может, разделим.

– Нет, ибо гениальный размер Single-Serving Size пресловуто для одного-единого, а мы – оба великие собой и энергичные американовые индивидуальности, которые весь день смотрели в высоком разрешении «ИнтерЛейса», как огромные мужчины в щитках и шлемах мечутся друг на друга, и мы оба изголодались по насыщению полной тарелкой горячего супу. Полтарелки только распалит алканье, которое я имею.

Быстрая тень боли по лицу Стипли показала Марату, что выбор примера остроумен: разведенный американовый мужчина хорошо знаком с маленьким размером продуктов на одного. Марат сказал:

– О'кей. О'кей, да, почему я, как священная индивидуальность, должен отдать тебе половину супу? Мое собственное удовольствие вместо муки – благо, ибо я верен США, гению этого индивидуального желания.

Костер медленно раздувался. Очередной крест цветных огней закружил поверх аэропорта Тусона. Приглаживание парика и извив пальцев сквозь пряди волос Стипли стали, словно бы, резче и раздраженней. Стипли сказал:

– Ну, а чей этот суп по праву? Кто его купил-то?

Марат пожал плечами:

– Нерелевантно для моего вопроса. Положим, третья сторона, ныне скоропостижно мертвая. Он явился в наших апартаментах с банкой soupe aux pois, чтобы поесть в течение просмотра записанного спорта США, и вдруг хватается за сердце и падает на палас замертво, сжимая суп, который мы теперь оба так алчем.

– Ну, давай поспорим на суп. Кто больше суп хочет и готов отслюнявить, выкупает половину второго, а второй тогда просто сбегает – сбегает или скатается – в «Сейфвей», и купит себе еще суп. Кто готов выложить денежки за голод, тот и получит суп жмурика.

Марат покачал головой без всякого пыла:

– Магазин «Сейфвей» и деньги, они тоже нерелевантны для моего вопроса, который я надеялся поставить примером горохового супа. Наверное, это был глупый вопрос.

Стипли вцепился в парик обеими руками, для восстановления. Былой пот, как и комки земли и репей от падения во время спуска на утес, скосили парик на один бок. Предположительно, в его вечерней сумочке не имелось гребня или щетки. Оборот его платья был грязен. Бретельки бюстгальтера протезов зло врезались в мясо спины и плеч. И снова перед Маратом предстала картина чего-то мягкого, что медленно сжимают.

Стипли отвечал:

– Да не, я-то понял, о чем ты. Ты опять трешь за политику. Дефицит, распределение и трудный выбор. Ну ладно. Политику мы понимаем. Ладно. Можно и за политику. Уверен, я понял, к чему ты… ты у нас поднимаешь вопрос, почему же 310 миллионов американцев, стремящихся к счастью, не идут трескать друг друга по балде и отнимать друг у друга суп. Природное состояние. Главное – мое удовольствие, а там хоть потоп.

Марат извлек наружу платок:

– Что это желает значить, это «трескать»?

– Потому что твой утрированный пример как раз и показывает, какая же широкая пропасть разделяет ценности наших народов, дружок, – длил речь Стипли. – Потому что, чтобы сохранить сообщество, где уважают мои желания и интересы, требуется – в моих интересах – какое-то минимальное уважение к желаниям других. О'кей? Мое полное итоговое счастье максимизируется, когда я уважаю мысль, что твоя индивидуальность – священна, а не ломаю тебе коленку и не убегаю с супом, хохоча, – Стипли наблюдал, как Марат просморкал одну из ноздрей в платок. Марат был из тех редких типов людей, которые не изучали содержание платка после просморкания. Стипли сказал:

– И но в этом месте обычно кто-нибудь с твоей стороны пропасти возражает как-нибудь типа: «О да, мой очень дорогой ami, но что, если твой соперник за удовольствие от супа – личность вне твоего сообщества, к примеру, – скажешь ты, – давай рассмотрим, значит, пример, в котором это бедолага-канадец, иностранец, „un autre" [140], отделенный от меня пропастью истории, языка, ценностей и глубокого уважения к индивидуальной свободе: ведь тогда в этом совершенно случайном примере не останется общественных запретов для моего естественного позыва треснуть тебя по балде и реквизировать желанный суп, ведь несчастный канадец вне уравнения „pursuivre le bonheur" каждой личности, ведь он не состоит в сообществе, на дух взаимного уважения которого я полагаюсь, чтобы преследовать свои интересы максимального отношения удовольствия к боли».

Марат в течение этих слов улыбался наверх и налево, на север, качая голову, как слепец. Его личным любимым местом в Бостоне, когда не при исполнении, был Общественный парк летом – широкий и бездревесный уклон, ведущий к mare des canards – утиному пруду, – травянистая впадина, выходящая на юг и запад, так что склон становится бледно-зеленым, а потом золотым, когда солнце делает круг над головой, водица пруда холодная, илисто-зеленая и закрыта поверх импрессионистскими ивами, под ивами – человеки, также голуби, и утки с малыми изумрудными головками плывут кругом, их глаза – круглые камушки, двигаются словно бы без усилий, плывут по водице, словно бы безногие снизу. Как идиллии из фильмов о городах перед ядерным грибом, из старых фильмов американовых смертей и ужаса. Он скучал по времени в американовом Бостоне, Массачусетс, когда пруд после осушения наполняют водицей для уток, по зеленеющим ивам, по винному свету северного заката, мягко загибающегося за горизонт без взрыва. Дети пускали воздушных змей, а взрослые раскидывались на склоне, собирая загар, с закрытыми, словно в концентрации, очами. Он сидел со слабой и опустошенной улыбкой, словно бы от истомы. Его запястные часы были без иллюминации. Стипли выкинул бык сигареты, не отворачиваяся от Марата для просмотра падения.

– И ты обвинишь меня, ты скажешь, что я не только ткну ему кулаком в глаз и реквизирую суп только для себя, – сказал Стипли, – но и еще, когда доем, отдам ему грязную тарелку с ложкой, и может, еще и пустую банку из-под фермерского супа, навалю на него отходы своей жадности, под видом какого-то мошеннического договора так называемой Взаимозависимости, которая на самом деле всего лишь грубая националистская схема, потворствующая моей американской личной похоти к удовольствию без сложностей или раздражения при мысли о желаниях и интересах какого-то там соседа.

Марат сказал:

– Ты в силах заметить, что я не говорю с сарказмом «И вот нас опять понесло-о-о-о-о-о», что ты так любишь говорить.

Применение Стипли его тела, чтобы оградить спичку для сигареты, тоже не было женским. Его пародия на акцент Марата с сигаретой во рту звучала гортанно и американово-каджунно. Он метнул взор поверх огонька.

– А что, нет? Я прав или прав?

Марат умел почти по-буддийски изучать плед на коленах. Сколько-то секунд он вел себя, словно бы почти уснул, очень слабо кивая со вздыманием и опаданием легких. Громоздкие прямоугольники двигающегося света в ночном просторе Тусона были «баржами сухого пути», которые торопились к помойкам в темную долю ночи. Какая-то часть Марата всегда почти желала застрелить человеков, которые ожидали его ответов, затем сами вставляли свои слова и говорили, что они принадлежат Марату, не давая ему раскрыть уст. Марат подозревал Стипли в знании об этом, что он это почувствовал в Марате. Все два старших брата Марата из детства обладали этой привычкой, спорили и затыкали Реми, вставляя за него слова. Оба двое поцеловали поезда в лоб, не успев стать свадебного возраста ¹⁷³; Марат имел место среди свидетелей гибели лучшего из двух. Сколько-то мусору из барж суши будет направлено в регион Сонора Мексики, но большинство отправят на север для запуска в Выпуклость. Стипли исследовал его.

– Нет, Реми? Я прав или прав насчет того, что ты хотел сказать?

Улыбка вокруг уст Марата стоила ему всех тренировок сдерживания.

– Консервы с Habitant, они смело утверждают: «Veuillez Recycler Ce Contenant» [141]. Возможно, ты не неправ. Но, кажется, я спрашиваю не столько про споры стран, сколько про пример лишь тебя и меня, всего нас двоих, если мы притворимся, что мы оба из американового типа, оба отдельные, оба священные, оба желаем soupe aux pois. Я спрашиваю, как в этот момент сообщество и твое уважение помогает моему счастью, с супом, если я американ?

Стипли просунул палец под одну бретельку бюстгальтера, чтобы ослабить резь.

– Не врубаюсь.

– Ну. Мы оба страшно алчем целую перерабатываемую консерву с этим Habitant, – Марат шмыгнул. – В моем уме я знаю, что я не должен просто трескать твою балду и забирать себе супу, потому что мое общее счастье удовольствия на долгий срок требует «rien de bonk» ¹⁷⁴ в обществе. Но, Стипли, это долгий срок. Уважение тебя – счастье за горами. Как мне просчитать эти горы долгого срока в один момент, сейчас, когда наш мертвый товарищ сжимает суп, и мы оба глядим на банку со слюнями на подбородке? Мой вопрос желает сказать: если больше всего удовольствия сейчас, en ce moment, в целой консерве Habitant, как мое «я» способно отложить моментное желание трескать поверх твоей балды и забрать супу? Как я способен думать вне супу, про суп за горами?

– Другими словами – отсроченное вознаграждение.

– Хорошо. Это хорошо. Отсроченное вознаграждение. Как мой американовый тип способен в уме просчитать мое долгосрочное общее удовольствие и затем решить пожертвовать сильным алканьем моментного супа в пользу долгого срока и общести?

Стипли послал два твердых бивня дыма из ноздрей носа. Его выражение было терпением вкупе с вежливым нетерпением.

– По-моему, это просто называется «быть зрелым и взрослым американцем, а не незрелым и инфантильным американцем». Пожалуй, подходящий тут термин – «просвещенный эгоизм».

– D'eclaisant.

Стипли – он не улыбнулся в ответ:

– Просвещенный. Например, твой прошлый пример. Ребенок, который целый день лопает конфеты, потому что в каждый отдельный момент это вкуснее всего.

– Даже хотя в своем уме он знает, что живот охватит боль, а маленькие клыки сгниют.

– Зубы, – поправил Стипли. – Но, понимаешь, нельзя же по-фашистски орать на ребенка или бить его током всякий раз, как он обожрется конфетами. Моральную ответственность не воспитаешь теми же методами, какими крыс дрессируют. Ребенок должен понять на собственном опыте, научиться балансировать стремление к своей цели в краткосрочном и долгосрочном периодах.

– Он должен быть свободно просвещен в себе.

– В этом и соль образовательной системы, которая тебя так пугает. Мы не учим желать. Мы учим, как быть свободным. Учим, как сознательно делать выбор, принимая во внимание удовольствие, отсрочку и общие максимальные интересы.

Марат вяло пукнул в подушку, кивая, словно бы в мыслях.

– И я знаю, что ты ответишь, – сказал Стипли, – и нет, система не идеальна. Есть и жадность, есть и преступления, есть и наркотики, и жестокость, и неверность, и развод, и суицид. Убийства.

– Тресканье балды.

Стипли вновь подкопался под бретельку. Он раскрыл сумочку нараспашку, затем осекся подвигать жмущую бретельку, а затем закопался в сумочку, которая женственно дребезжала полной и захламленной.

– Но это только цена, – сказал он. – Это цена свободного стремления. Не все учатся в детстве, как балансировать интересы.

Марат попробовал вообразить мужчин с роговыми очками и пиджаками без плечиков, или белыми халатами лабораторий, кои аккуратно упаковывают в сумочку полевого оперативника дребезги, чтобы произвести женственный эффект. Теперь Стипли произвел на свет пачку сигарет «Фладерфьюмс» и держал мизинчик на отверстии, видимо, стараясь оценить, сколько осталось сигарет. Над северо-восточным горизонтом низко нависала Венера. Когда жена Марата родилась ребенком без черепа, сперва подозревали, что это по причине дурной привычки ее родителей много курить. Свет звезд и луны стал угрюмым. Луна еще не зашла. Казалось, иногда костер бесноватой молодежи все еще был там, но стоило отворотить взор, как уже не был. Время протекало в молчании. Стипли посредством ногтя медленно извлекал одну из сигарет. Марат, в детстве и еще с ногами, всегда недолюбливал личностей, которые делали ремарки, кто сколько много курит. Стипли теперь заучил, как и где надо встать, чтобы спичка не дохла. Сколько-то ветра затихло, но еще налетали иные редкие холодные порывы, словно из ниоткуда. Марат шмыгнул так глубоко, что вышел вздох. Спичка громко чиркнула; эхо не подхватилось.

Марат снова шмыгнул и сказал:

– Но эти типы ваших личностей – разных типов, зрелых, которые способны видеть за горами, и инфантильных, которые едят конфеты и суп в один момент. Entre nous [142], на сем утесе, Хью Стипли: как думаешь, какой описывает США с ОНАН и Великой Выпуклостью, США, за которые тебе страшно, что им хотят причинять вред другие? – руки, которые тушат спичку, всегда ведут себя, словно бы обожженные, изза резкого движения. Марат шмыгнул. – Ты понимаешь? Я спрашиваю только между нами. Как может быть, что злоба AFR вредит всей культуре США, делая доступно что-то такое моментное и свободное, как выбор посмотреть всего одно лишь Развлечение? Ты знаешь, нельзя заставить просматривать. Если мы распространим samizdat, выбор будет свободный, нет? Свободный от понукания, нет? Да? Свободный выбор?

Мсье Хью Стипли из BSS тогда встал с весом на одном бедре, курил и стал выглядеть совсем женственно, с локтем в ладони и рукой у рта, обороченной тылом к Марату, – хлопотливая ennui [143], которая напомнила Марату курящих женщин в шляпах и пальто с плечиками из черных и белых фильмов. Марат сказал:

– Ты веришь, что мы недооцениваем вас, когда видим эгоистов, декадентных. Но был поставлен вопрос: ужели мы, ячейки Канады, одиноки в этом видении? Ты сам не боишься, ты, твое правительство и жандармы? Если нет, твое BSS – зачем оно так старается, чтобы предотвратить распространение? Зачем называть простое Развлечение, как бы ни были искусительны его черты, samizdat'ом и запретным, только если вы не боитесь, что очень много американов не могут делать просвещенный выбор?

Теперь большой Стипли подошел ближе всего за сей вечер, нависнуть над Маратом. Вздымающееся небесное тело Венеры осветило левую сторону его лица цветом бледного сыра.

– Да брось дурачка валять. Развлечение – не конфетка и не пивко. Ты глянь на Бостон. Нельзя сравнивать зловещий порабощающий процесс с твоими примерчиками про конфеты и суп.

Марат мрачно улыбнулся в светотень кожи круглого и безволосого американового лица.

– Возможно, факты истинны, про состояние после первого просмотра: что после уже нет выбора. Но сперва надо решить получить развлечение и удовольствие. Это же по-прежнему выбор, нет? Священный для зрительской личности, и свободный? Нет? Да?

В последний доспонсированный год, после каждого формального финала турнира, на небольших послефинальных награждениях и танцах, Эрик Клиппертон являлся безоружным и ел, может, пару кусочков от индейки со шведского стола, и бросал что-нибудь из уголка рта-щели Марио Инканденце, и торчал там без всякого выражения, и принимал огромный приз за первое место под жидкие и редкие аплодисменты, и тут же растворялся в толпе, дематериализовывался туда, где он жил и тренировался. К этому времени у Клиппертона призов ТАСШ, должно быть, хватало уже на каминную полку, шкаф и еще маленькую тележку; каждый приз ТАСШ – высокий металлический мальчик, выгнувшийся в подаче, на основании из пластика под мрамор, похожий скорее на жениха со свадебного торта, зато с отличным внешним слайдером. Может, дом Клиппертона и ломился от латуни и пластика, но официального рейтинга у него не было вообще: т. к. его девятимиллиметровый «Глок» и намерения тут же стали притчей во языцех, ТАСШ постановила, что он ни разу не одержал легитимной победы, и даже не играл в санкционированном матче. Народ на юниорском туре частенько спрашивал крошечного Марио, не потому ли Эрик Клиппертон вечно такой ужасно хмурый и неразговорчивый, и для него так важно материализовываться и дематериализовываться на турнирах, что тактика, которая позволяла ему побеждать, не позволяла считать победы, да и в каком-то смысле самого Клиппертона, настоящими.

Так было до возникновения ОНАН и введения на восемнадцатое лето Клиппертона эры спонсированного времени – а именно Года Воппера, когда ТАСШ превратилась в ОНАНТА и какой-то мексиканский системный аналитик – который по-английски и полслова не знал, и мяча в руках ни разу не держал, и понимал в теннисе ровно ни фига, не считая обработки сырых данных, – так вот, этот парень стал заведующим компьютером ОНАНТА и рейтинговым центром в Форест-Лоун, НьюНью-Йорк, и сдуру счел серию побед Клиппертона в шести крупных юниорских первенствах той весны санкционированной и реальной. И когда в киоски попадает первый номер ежедвухнедельного трехъязычного «Независимого Американского юниорского тенниса», заменившего «Американский Юниорский Теннис», на строчке № 1 в континентальном рейтинге юношей в категории 18 и младше оказывается некий Э. Р. Клиппертон, Родной Город «Нез.»; и все спортивные брови взлетают на невообразимые высоты; и но все в ЭТА, от Штитта до самого низа, умирают со смеху, и некоторые говорят, что, может, теперь Эрик Клиппертон сложит свою психическую кирасу и рискнет играть невооруженным наравне со всеми, раз он наконец получил то, чем так горел и ради чего держал себя в заложниках все это время, – реальное и санкционированное первое место; и на следующей неделе начинаются Континентальные юниорские первенства на грунте, в Индианаполисе, штат Индиана, и маленький Майкл Пемулис из Оллстона берет свой «Пауэрбук» с софтом для подсчета процентов и в суете раздевалки делает целое состояние, предлагая ставки на то, материализуется ли вообще Клиппертон в Инди, раз его вымогательство санкционированного топа, о котором он, должно быть, так мечтал, удалось, или отойдет от спорта и будет валяться и дрочить с «Глоком» в одной руке и последним номером «САЮТ» в другой ¹⁷⁵. И, в общем, все даже в шоке, когда дождливым теплым утром за два дня до первенств на грунте как гром среди ясного неба у решетки главных ворот ЭТА объявляется Эрик Клиппертон собственной персоной, в затрапезном плаще вроде тренча, кроссовках со стертыми носками и с пятидневным подмышечным подростковым пушком на подбородке, но без палок или вообще чего-то приблизительно спортивного, даже без заказного деревянного футляра с «Глоком 17», и умоляет о разрешении войти и совета так, что безэмоциональный привратник на полставки из «дома на полпути» снизу холма едва не налегает на кнопку интеркома, – пацану реально плохо, ставит диагноз привратник, – а правила пребывания юниоров, не числящихся в списках учащихся, на территории академии строгие и сложные, и но по крутой тропинке к воротам под теплым дождичком ковыляет малыш Марио Инканденца, перебрасывается с Клиппертоном через решетку парой слов, велит привратнику нажать кнопку интеркома и лично просит, чтобы Клиппертона пустили по особому неигровому кодицилю к уставу, подтверждая, что мальчик действительно в отчаянном психическом состоянии, сперва в разговоре с Латеральной Алисой Мур, потом с проректором Кантреллом, а потом и с самим ректором, пока Клиппертон молча смотрит на кованые головы ракеток, частоколом торчащие на опускной решетке ворот и заборе вокруг ЭТА, с таким пустым и загнанным выражением, что даже видавший виды привратник позже рассказывал народу в «доме на полпути», как от призрачной фигуры в тренче его пробрал такой озноб, какого он за всю трезвую жизнь еще не испытывал; и когда становится ясно, что Клиппертон хочет только просить совета у Инканденцы-ст., – о котором, как, думаю, можно предположить, Марио отзывался Клиппертону наилучшим образом, – Дж. О. Инканденца, невзирая на горячие возражения сперва Кантрелла, а затем Штитта, наконец, впускает Клиппертона, хотя директор не совсем трезв по меркам приличного общества, не совсем в себе, а также никогда не мог похвастаться высоким порогом сочувствия к людям, переживающим травмы, связанные с ранним успехом; и вот решетку поднимают, Клиппертон и двое Инканденц проходят в пустую комнату на последнем этаже общежития Восточного корпуса – ближайшей к главным воротам постройки, – на какой-то, что ли, психоэкзистенциальный сеанс искусственного дыхания: Марио так и не обмолвился ни словом о том, что ему там пришлось увидеть, даже по ночам, когда Хэл пытался уснуть. Но доподлинно известно, что в какой-то момент Сам вызвал по пейджеру первого психолога ЭТА Долорес Раска из ее дома в Уинчестере, потом отменил вызов, но вызвал Латеральную Алису Мур и попросил в срочном порядке привести в Восточный корпус Лайла из качалки/сауны, и что в какойто момент, пока Лайл выпутывался из лотоса и в боковом сопровождении Латеральной Алисы отправился срочно улаживать неразбериху, в какой-то момент в этот отрезок времени – на глазах д-ра Джеймса О. Инканденцы и Марио – Инканденца уговорил Клиппертона согласиться на цифровую запись этого кризисного совещания пристегнутым к голове Марио «Болексом Н128» которого, чтобы защитить ЭТА от кафкианских правил ОНАНТА по незарегистрированным просителям какой-либо консультации в академиях США, – в какой-то момент, пока Лайл был в пути, Клиппертон достал из многочисленных карманов мокрого плаща вручную отредактированную копию ежедвухнедельного САЮТа с последними рейтингами, зернистый снимок свадьбы какой-то среднезападной пары с бескровными лицами и уродливый тупоносый