Бесконечная шутка Уоллес Дэвид

Небо блеклое и бледное, на порывах с Чарльз – которыми печально славится стадион «Никерсон» – развеваются все пять флагов Янки Конференс – Университета Вермонта и УНГ [90] уже нет. Очевидно, четвертый даун. Тысячи килограмм мяса, упакованного в щитки, встают на четыре конечности и пыхтят друг на друга, готовые рваться вперед и стопорить. Орин в двенадцати ярдах от схватки с мячом, вес перенес вперед, бутсы вместе, разноразмерные руки перед собой, как у слепого перед стеной. Взгляд зафиксирован на далекой заляпанной травой валентинке задницы центрового. В этой стойке, в ожидании снэпа, он напоминает дайвера, замечает за собой Орин. Девять мужиков на линии, на четырех конечностях, готовые застопорить атаку десяти мужиков. Далеко позади, в семидесяти ярдах или больше, ждет мяч дип бэк другой команды. Фуллбэк, единственная задача которого – защищать Орина от любого вреда, впереди слева, согнул колени, обмотанные кулаки вместе, локти врозь, как у пернатого хищника, готового броситься на что угодно, что прорвет линию и приблизится к пантеру. Оборудование Джоэль не то чтобы профессионального уровня, но все компенсирует ее техника. К третьему курсу уже есть и цвет. Звук только один, и он абсолютный: шум толпы и ее же ответ на этот звук, нарастающий. Орин против Делавэра, в полной готовности, шлем – нетронутого белого цвета, а внутри головы на десять секунд чисто, ни одной мысли, не связанной с лонг-снэпом, геройским шагом вперед и свечой кожаным мячом с глаз долой на такую высоту, что и ветер не помеха. Мадам СКОЗА зумом с противоположной зачетной зоны улавливает все. Улавливает его тайминг: тайминг панта точный до секунды, как при подаче в теннисе; это как сольный танец; она улавливает безбожный В-ВУМ по-над кульминацией одной гласной толпы; она фиксирует 180-градусную маятниковую дугу ноги Орина, ягодичную инерцию, от которой его шнурки оказываются высоко над шлемом, идеальный прямой угол между ногой и полем. Ее техника во время делавэрского разгрома, который Орин пересматривает через силу, – тот единственный раз за год, когда здоровый пыхтящий центровой перестарался и закинул мяч высоко над поднятыми руками Орина, так что когда он отбежал и схватил безумно скачущую хреновину в десяти ярдах позади, делавэрская защита уже прорвала линию, была вся за линией, фуллбэк – навзничь и затоптан, все десять атакующих – атаковали, не думая ни о чем, кроме прямого физического контакта с Орином и кожаным яйцом, – великолепна. Джоэль улавливает его бег – трехметровый боковой рывок, в котором он избегает первых рук и кривящихся пухлых губ, и но вот он оказывается в миге от прямого контакта и сбивания с бутс летящим наперерез делавэрским стронг сэйфти, когда крошечный 0.5-сектор цифрового объема, отведенного на каждый пант, кончается, и звук толпы мычит и умирает, и слышно, как встревает на последнем байте привод, и на гигантским экране – забранное пластиком лицо Орина с ремешком на подбородке, застывшее, и в HD, и в шлеме, сразу перед столкновением, крупным планом мощным объективом. Особо интересны тут его глаза.

14 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

У Бедного Тони Краузе в метро случился эпилептический припадок. Произошло это на серой ветке по дороге из Уотертауна до площади Инмана, Кембридж. Он больше недели пил кодеиновый сироп от кашля в мужском туалете библиотеки Армянского фонда в кошмарном центральном Уотертауне, Массачусетс, выбегая из своего убежища, только чтобы стрельнуть вытирку у отвратительного Эквуса Риза, а потом сгонять в аптеку «Брукс», в просто мерзотном ансамбле из синтетических слаксов, подтяжек и донегольской твидовой кепки, которую он выклянчил в профсоюзе докеров. Бедный Тони не осмеливался надевать красивые шмотки, даже красную кожаную куртку братьев Антитуа, с тех пор, как в сумочке той женщины оказалось сердце. Никогда он не чувствовал себя настолько загнанным и обложенным со всех сторон, как в тот черный июльский день, когда ему выпал жребий стырить сердце. Кто бы тут не задался вопросом: «За что?» Он не осмеливался носить что-то броское, боялся вернуться на площадь. А Эмиль до сих пор собирался его картануть из-за того кошмарного случая с Ву и Бобби Си прошлой зимой. Бедный Тони с прошлого Рождества не осмеливался совать перья восточнее Тремонт-стрит, или в Брайтон Проджектс, или даже к Дельфине в глуши Энфилда, даже когда Эмиль взял и просто дематериализовался из уличной тусовки; а теперь, с 29 июля, он стал нон грата и на Гарвардской площади и ее предместьях; и даже от одного вида азиата у него начинались пальпитации – чего уж говорить об аксессуарах от дома «Энье».

Т. о. Бедный Тони остался без единой возможности затариться. Не осталось никого, достойного доверия. С. Т. Крыса и Сеструха Лола были не надежней его самого; им он даже не говорил, где ночует. Пришлось пить сироп от кашля. Он уболтал Пилотку Бриджет и гея-проститутку Темную Звезду Стокли пару недель снабжать его дурью, пока Стокли не умер в хосписе Фенуэй, а сутенер Пилотки Бриджет не командировал ее в Броктон при невыносимо таинственных обстоятельствах. Тогда Тони почувствовал недоброе, смирил гордыню в первый раз и залег на дно еще глубже в лабиринте помоек за местным отделением № 4 МБРПВД ¹⁰² в Форт-Пойнте, и настроился не высовывать нос, пока может смирять гордыню и слать за героином Сеструху Лолу, снося бесстыдное обдиралово никчемной сучки, забыв о самоуважении и жалобах, до октября, когда Сеструха Лола слегла с гепатитом G и поставки героина совершенно иссякли, и если кто и мог надыбать достаточно, чтобы еще и делиться, стали те, кто мог сгонять на чудовищные расстояния под публичнооткрытым небом, и ни один друг – каким бы он ни был близким или обязанным, – не мог себе позволить так рисковать для другого. И тогда, без друзей и без связей, у Бедного Тони, на дне, началась Отмена Героина. Не просто напряг или ломка. Отмена. Слова невралгической болью отдавались в голове без парика с просто-таки ужасающим отзвуком зловещих-шагов-в-пустом-коридоре. Отмена. «Птичка без крыльев». Курофикация. Абстяга. Дохлая птичка. Бедный Тони ни разу не доходил до Отмены – ни разу, чтобы от начала до самого конца пустого коридора Отмены, – с тех пор, как он впервые ширнулся в семнадцать. В самом худшем случае какой-нибудь добрый человек мог оценить его очарование, если все было так отчаянно, что приходилось своим очарованием торговать. Увы, нынче его очарование сильно упало в цене. Он весил пятьдесят кило, а кожа была цвета незрелой тыквы. Он был на страшных трясах и еще потел. На глазу вскочил ячмень, который расцарапал глазное яблоко до красноты, как у кролика. Из носа хлестало, как из двойного крана, и выделения были желто-зеленого оттенка, который вовсе не внушал оптимизма. Еще непривлекательный запах сухой гнили, который чувствовал даже сам Тони. В Уотертауне он пробовал заложить свой пышный рыжий парик с накладным шиньоном, но заработал только мат на армянском, потому что на парике завелись блохи с его собственных волос. Незачем и начинать о критике армянского ростовщика в адрес красной кожаной куртки.

С каждым днем Отмены Бедному Тони становилось хуже и хуже. У самих симптомов появились симптомы, колебания и экстремумы которых он изучал с угрюмым интересом, сидя в помойке, в подтяжках и кошмарной твидовой кепке, вцепившись в сумку с париком, курткой и привлекательными шмотками, которые ни надеть, ни толкнуть. Пустой контейнер «Эмпайр Вейст Дисплейсмент Ко.», в котором он залег, был новенький и яблочно-зеленый, и внутри – весь голое мятое железо, и так и оставался новеньким и неиспользованным, потому что люди его обходили кругом. Бедный Тони не сразу понял, почему; на краткий миг это казалось мазой, хоть одной слабой улыбкой Фортуны. Бригада мусорщиков ЭВД все ему подробно разъяснила, хотя и немного бестактно, как ему показалось. Еще зеленая железная крышка контейнера протекала во время дождя, и вдоль одной из стенок поселилась колония муравьев – насекомых, которых Бедный Тони особенно боялся и ненавидел с самого неврастенического детства; а на прямом солнечном свете жилище становилось поистине адской средой обитания, которой, кажется, не выдерживали даже муравьи.

С каждым шагом в глубины черного коридора Отмены Бедный Тони Краузе топал ногой и просто отказывался верить, что может быть еще хуже. А затем он разучился чувствовать, когда ему нужно было, так сказать, попудрить носик в мужской комнате. Гендерно-дисфорический брезгливый ужас перед недержанием невозможно описать словами. Без всякого предупреждения из нескольких отверстий начинала изливаться жидкость различной консистенции. А потом, понятно, там и оставалась, жидкость, на железном дне летнего контейнера. Вот она, никуда не денется. Он не мог прибраться и не мог затариться. Вся социальная сеть его межличностных связей состояла из людей, которым было на него плевать, плюс людей, которые желали ему зла. Его покойный отецакушер разорвал собственную рубаху в знак символической шивы в Год Воппера на кухне дома Краузе, 412 по Маунт-Оберн-стрит, в кошмарном центральном Уотертауне. Недержание и перспектива грядущего 4.11 ежемесячного чека от соцслужб вынудили Бедного Тони короткими перебежками сменить дислокацию на неприметный мужской туалет библиотеки Армянского фонда в центре Уотертауна, кабинку в котором он обустроил так уютно, как только мог, – с поблескивающими снимками из журналов, дорогими сердцу безделушками и туалетной бумагой на сидушке, и много раз смывал, и старался держать истинную Отмену в мало-мальской узде при помощи флаконов «Кодинекс Плюс». Небольшой процент кодеина метаболизируется в старый добрый морфин С17, лишь отдаленно и мучительно напоминая, как выглядит настоящее облегчение после абстяги. Т. е. сироп от кашля не более чем растягивал процесс, удлинял коридор – он замедлял время.

Бедный Тони Краузе сидел на утепленном унитазе в одомашненной кабинке днями и ночами, попеременно то заливаясь, то изливаясь. В 19:00 он приподнимал шпильки, когда библиотекари проверяли кабинки и выключали весь свет, и оставляли Бедного Тони во тьме внутри тьмы такой непроглядной, что он даже не представлял, где его конечности. Покидал он кабинку, может, раз в два дня, короткими перебежками в поношенных темных очках и каком-то жалком подобии капюшона или шали, свернутом из коричневых бумажных полотенец туалета.

Теперь, с продолжением Отмены, он стал воспринимать время по-новому. Время шло, царапая острыми краями. В темноте или мраке кабинки оно двигалось так, словно его несла процессия муравьев – блестящая красная боевая колонна таких воинственных красных южноамериканских муравьев, которые строят отвратительные высокие кишащие горы; и каждый из злобных блестящих муравьев за то, что медленно тащил время по коридору истинной Отмены, хотел свою миниатюрную порцию плоти Бедного Тони. На вторую неделю в кабинке само время стало казаться коридором, беспросветным с обоих концов. Еще через некоторое время оно вообще прекратило двигаться или допускать передвижение по себе и приобрело отдельную форму – огромной, грязноперой, рыжеглазой бескрылой птицы с недержанием, нахохлившейся над кабинкой, с внимательным, но совершенно равнодушным характером, ее нисколько не интересовал Бедный Тони Краузе как человек и она вовсе не желала ему добра. Ни капельки. Она говорила со своего насеста одни и те же слова, снова и снова. Неповторимые. Даже не самая светлая жизнь Бедного Тони не подготовила его к встрече с временем, обладающим формой и запахом; а ухудшающиеся физические симптомы казались распродажей в «Бонвите» [91] по сравнению с черными заверениями времени, что все эти симптомы – лишь цветочки, знаки, указывающие на большие, куда более отчаянные феномены Отмены, которые зависли над головой Тони, качаясь на постепенно расплетающейся нитке. Оно не сидело спокойно и не исчезало; оно меняло форму и запах. Оно входило в него и выходило, как зек в тюремном душе, при мысли о таком у Тони всегда волосы вставали дыбом. Когда-то Бедный Тони имел наглость воображать, что знал о ломках не понаслышке. Но он и не знал, что такое ломка, пока ритмы времени – зазубренные, холодные и странно пахнущие дезодорантом – не вошли в его тело через несколько отверстий – такие холодные, каким бывает только сырой холод, – оборот, который он имел смелость считать клише – «продрогнуть до костей», – усеянные осколками колонны мороза, забивающие суставы хрустом битого стекла, стоит лишь чуть подвинуться на толчке, время вокруг и в воздухе, оно входит и выходит, когда захочет, такое холодное; и боль дыхания на зубах. Время пришло к нему в непроглядной тьме библиотечной ночи с оранжевым ирокезом, в корселете, кроссах «Амальфо» и больше ни в чем. Время опрокинуло его, грубо вошло, сделало свое грязное дело и снова вышло в форме бесконечного хлещущего потока жидкого говна, которое он просто не успевал смывать. Сколько угрюмых часов Тони провел в попытках постичь, откуда же берется столько говна, если он не брал в рот ничего, кроме «Кодинекс Плюс». Потом в какой-то момент он осознал: само время стало говном: Бедный Тони стал песочными часами: теперь время двигалось через него; он больше не существовал вне зазубренного потока. Теперь он весил скорее 45 кг. Ноги истончились и стали такими же, какими были когда-то привлекательные руки, до Отмены. Его преследовало слово «цукунг» [92], иностранное и наверняка еврейское, которое он даже никогда не слышал. Слово билось в ускоренном ритме в голове, ничего не означая. Он наивно полагал, что сойти с ума – значит, не замечать, что сходишь с ума; безумцев он наивно представлял вечно хохочущими. Он постоянно видел своего оставшегося без сына отца, – отвинчивающего боковые колеса у велосипеда, поглядывающего на пейджер, в зеленом халате и маске, наливающего холодный чай в стакан из рифленого стекла, рвущего рубашку из-за горя по чаду, хватающего его за плечо, падающего на колени. Коченеющего в бронзовом гробу. Опускающегося под снег на кладбище Маунт-Оберн – это издали, из-за черных стекол. «Промерз до цукунга». После того, как истощились средства даже на кодеиновый сироп, Тони еще просидел на толчке в дальней кабинке уборной БАФ, – окруженный недавно гревшими душу предметами одежды и фотографиями из модных изданий, приклеенными к стенке скотчем, который он выклянчил на справочной, – просидел почти еще ночь и день, не верил, что сможет задержать поток поноса, чтобы куда-нибудь уйти – если это «куда-нибудь» еще появится – в своих единственных слаксах-унисекс. Во время дневных часов работы мужской туалет был полон славяноговорящих стариков в одинаковых коричневых лоферах, чей скорострельный метеоризм вонял капустой.

К концу второго бессиропного дня (дня припадка) у Бедного Тони Краузе начался синдром Отмены еще и алкоголя, кодеина и деметилированного морфина – компонентов сиропа от кашля, – вдобавок к изначальному героину, что послужило началом таких ощущений (особенно от Отмены алкоголя), к которым его не подготовил даже недавний опыт; и когда появились реальные высокобюджетные глюки белой горячки, когда первый глянцевый и лохматый муравей-солдат пополз по его руке и по-призрачному наотрез отказывался смахнуться или раздавиться, Бедный Тони смыл остатки гигиенической гордости в фарфоровую пасть унитаза, натянул назад слаксы – унизительно мятые после того, как 10+ дней комкались у лодыжек, – сделал то немногое, что мог, в косметическом плане, надел безвкусную кепку и перемотанный скотчем шарф из полотенец и в отчаянии бросился на кембриджскую площадь Инмана к зловещим и двуличным братьям Антитуа – их штабу под прикрытием «Развлечений 'N пустяков из стекла», порог которого он поклялся не переступать вовеки веков, и но теперь решил, что это его последний шанс, – Антитуа, канадцам квебекского происхождения, зловещим и двуличным, но на деле незадачливым политическим инсургентам, услугами которых он дважды пользовался через Сеструху Лолу и теперь единственным людям, за кем остался хоть какой-то должок, с того самого случая с сердцем.

В куртке и кепке тракториста поверх шарфа на подземной платформе серой ветки станции «Уотертаун Центр», когда в мешковатые слаксы хлынула первая горячая струя, потекла по ноге и на шпильку – у него остались только красные высокие туфли с перекрещивающимися тесемками, почти полностью скрытые длинными слаксами, – Бедный Тони закрыл глаза, чтобы не видеть муравьев, кишмя кишащих на хилых руках, и издал беззвучный внутренний крик от ошеломляющего и рвущего душу горя. Его любимый боа почти целиком уместился в нагрудный карман, где и оставался, чтобы не привлекать внимания. В многолюдном вагоне Тони обнаружил, что за три недели из колоритного и привлекательного – хотя и на любителя – человека превратился в омерзительного городского бомжа, которого уважаемые люди в метро обходят или от которого медленно отодвигаются, словно даже не замечая. Его шарф из полотенец частично расклеился. От него пахло билирубином и желтым потом, а от подводки для глаз недельной давности толку мало, если неделю не бриться. Также имели место инциденты с мочой, в слаксах, для полного счастья. Просто никогда в жизни он не чувствовал себя таким противным или больным. Беззвучно рыдал от стыда и боли из-за каждой режущей кромки ярко освещенной секунды на людях, а муравьи-легионеры, бурлящие на коленях, раззявили острозубые насекомьи пасти, чтобы ловить слезы. Он чувствовал свой беспорядочный пульс в ячмене. По серой ветке, как и по зеленой и оранжевой, ходил грохочущий левиафанский поезд, и он сидел один в конце вагона, чувствуя, как царапает каждая секунда.

Когда все началось, эпилептический припадок показался не столько отдельным выдающимся кризисом, сколько очередным экспонатом в кунсткоридоре абстяги. На самом деле припадок – этакую синаптическую пальбу в иссушенных височных долях Бедного Тони – целиком вызвала Отмена не Героина, а старого доброго самого обычного спирта, который был главным ингредиентом и достоинством сиропа от кашля «Кодинекс Плюс». Тони употреблял до шестнадцати флаконов 40-процентного «Кодинекса» в день восемь дней подряд, и потому, когда взял и разом прекратил, буквально напросился на серьезную нейрохимическую взбучку. Первым знаком, не предвещавшим ничего хорошего, стал душ искр-фосфенов с потолка трясущегося вагона, плюс ярко-фиолетовая аура вокруг голов граждан, медленно отходивших как можно дальше от разнообразных лужиц, в которых он сидел. Их чистые розовые лица казались перекошенными, и каждое объяло фиолетовое пламя. Бедный Тони не подозревал, что его беззвучные всхлипы уже не беззвучные – вот почему все вокруг вдруг резко озаботились тем, что у них под ногами. Он только понял, что внезапный и неуместный запах карандашного дезодоранта «Олд Спайс», «Классический оригинальный запах», – незваный и необъяснимый, любимый бренд его покойного папки-акушера, запах которого он давно не чувствовал, – и писклявое перепуганное чириканье, с которым муравьи Отмены глянцево замельтешили и исчезли у него во рту и носу (естественно, каждый забрал на прощанье еще по щепотке Тони), предвещали какой-то новый и невиданный экспонат на горизонте коридора. В подростковом возрасте у него возникла сильнейшая аллергия на запах «Олд Спайса». Когда он опять обмочил штаны, пластиковое сиденье и пол, «Классический запах» былых времен усилился. Затем вдруг тело Бедного Тони стало распухать. Он смотрел, как его конечности становились легкими белыми дирижаблями, отказались ему подчиняться, отшвартовались и лениво поплыли носами вверх к снопам сварочных искр, лившихся с потолка. Он вдруг перестал что-то чувствовать – или, вернее, почувствовал Ничего, предштормовой покой нулевых ощущений, будто он сам стал занимаемым им пространством.

А потом случился припадок ¹⁰³. Пол в вагоне метро стал потолком вагона метро, а Тони оказался на выгнутой спине в водопаде света, давясь от вони «Олд Спайса» и бессильно наблюдая, как раздутые конечности носятся по пространству вокруг, как проколотые шарики. Грохочущее цукунг-цукунг-цукунг доносилось от каблуков его туфель, стучащих по перепачканному полу. Он слышал рык рвущегося поезда – поезда чудовищного, из другого измерения, – и чувствовал, как с ревом рванулась кровь в сосудах, и, пока не вдарила боль, казалось, в голове сейчас наступит оргазм. Голова надувалась до предела и, надуваясь, поскрипывала. А затем боль (припадки – это больно, мало кому из гражданских доводится это узнать) острым носком молотка. В черепе со всхлипом что-то надорвалось и давление устремилось наружу, и что-то вылетело из него прочь. Он увидел, как на жарком ветру из решетки вентиляции на Копли туманится кровь Бобби («Си») Си. Рядом с ним на потолке присел отец, в разорванной футболке без рукавов, расхваливая «Ред Сокс» времен Райса и Линна. На Тони было летнее платье из тафты. Его тело билось без «добра» с верхов. Он вовсе не чувствовал себя куклой. Скорее рыбой на багре. На платье были «тысяча оборок и дерзкий корсаж из вязаного кружева». Потом он увидел отца, в зеленом халате и резиновых перчатках, наклонившегося прочесть заголовки на чешуе рыбы, завернутой в газету. Этого никогда не было. Самый крупный заголовок был ТОЛКАТЬ. Бедный Тони бился, задыхался и выталкивал что-то из себя, тужился, а за трепещущими веками расцветал ярко-красный цвет крови, питающей зрение. Теперь время не столько шло, сколько встало на колени рядом в рваной футболке, открывающей крысьи носики сосков у мужчины, который презрел уход за своим некогда привлекательным телом. Бедный Тони содрогался, колотился, задыхался и трепетал в фонтане света. Он почувствовал в глотке сытный и наверняка опьяняющий кусок мяса, но решил его не глотать, но все равно проглотил, и тут же пожалел; а когда пальцы его отца в окровавленной резине разомкнули зубы, чтобы достать проглоченный язык, он решительно отказался неблагодарно кусать руку, которая забирала корм, а потом без всякого разрешения сверху все же укусил, и начисто отхватил пальцы в перчатке, так что во рту снова оказалось чье-то мясо в резине, а голова отца взорвалась остроконечными усиками цвета, как гибнущая звезда, между поднятыми зелеными руками в халате, и зов цукунга от стука каблуков Тони в борьбе с широкими больничными вытяжками света, на которых были подвешены его ноги, пока на пол, куда был устремлен его, Тони, взгляд, влажно опускался красный занавес, и он слышал, как ктото кричит «Давай же, э», положив руку на его кружевной живот, и он стал ТОЛКАТЬ, тужиться, и видел, как вытяжки раздвигали его ноги все шире, пока с треском не раскрыли его и не вывернули наизнанку, прямо на потолок, и последний его страх был – папочка с кровавыми руками увидит, что у него под платьем, что спрятано от глаз.

7 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Каждый из восьми-десяти проректоров Энфилдской теннисной академии ведет один академический предмет в семестр – как правило, по субботам раз в неделю. В основном это делается ради сертификации ¹⁰⁴, плюс все проректоры до одного – играющие профессионалы низкого уровня, а надо учесть, что профессиональные теннисисты низкого уровня – не сказать чтобы самые яркие звезды в интеллектуальном Орионе. Поэтому их предметы обычно не просто факультатив, а едва ли не посмешища академии, и по мнению заведующей по учебным делам ЭТА, проректорские предметы – например, на осень ГВБВД это «Девиантная геометрия» Корбетта Торпа, «Введение в спортивные таблицы» Обри Делинта или «От скудости к изобилию: от скверны из земли к атому в зеркале: энергоресурсы от антрацита до кольцевого синтеза для чайников» наглухо перекрытого Текса Уотсона и т. д. – нисколько не соответствуют требованиям квадривиума. Но эташники постарше, у которых шире и взгляды, и выбор предметов, все равно активно работают локтями за места на семинарах проректоров, и не только потому, что их курсы может сдать практически любой, кто посещает и демонстрирует признаки жизни, но и потому, что большинство проректоров (и вообще теннисные профи низкого уровня как класс) – чудилы, а их уроки обычно завораживают, как завораживают видеозаписи крушений самолетов. Например, старшеклассник ЭТА Тед Шахт записывался на неизменно чудильный «Личное это политическое это психопатологическое: политика современных психопатологических противоречий» Мэри Эстер Тод все три раза, когда его включали в программу, хотя любое помещение, где она находится, скоро заполняется таинственной и невыносимой вонью витамина B, который он переносит с трудом. М. Э. Тод среди старшеклассников считается сумасшедшей – т. е. в медицинском смысле, – хотя никто не спорит, что она выдающийся тренер девушек до 16. Уже немного староватая для проректора ЭТА, Тод была ученицей тренера Г. Штитта еще в пресловутой хлысто-эполетной программе Гарри Хопмана [93] в Уинтер-Парке, штат Флорида, а потом пару лет в новообразованной ЭТА, топовым и нацеленным на Шоу юниором, хотя и с оголтелым политическим бардаком в голове. Позже занесенная в черные списки в профессиональных сетках женских турниров и «Вирджиния Слимс», и «Фэмили Серкл» за попытки организовать из игроков с самым оголтелым политическим бардаком в голове некое радикально-постфеминистское звено, которое бы играло только в про-турнирах, организованных, финансируемых, судимых, подответных и даже посещаемых и просматриваемых по картриджам эксклюзивно не просто женщинами или гомосексуальными женщинами, но только зарегистрированными членами пресловуто непопулярной Фаланги Предотвращения и Протеста против Женской Объектификации первых лет Взаимозависимости ¹⁰⁵ и никак иначе, получив ожидаемого пинка, она вернулась, практически с котомкой на ракетке через плечо, назад к тренеру Штитту, который по историко-национальным причинам всегда питал слабость к любому, кого хоть чуть-чуть притесняют по политическим мотивам. Душные и пропахшие витамином B психополитические занятия Тод прошлой весны – «Беззубый хищник: кормление грудью как сексуальное домогательство» – стали самым дезориентирующе-завораживающим опытом в интеллектуальной жизни Теда Шахта, вне стоматологического кресла, – впрочем, акцент на патологических противоречивых дилеммах этой осени пока оказался не столь интересным, зато до странного – почти на интуитивном уровне – простым:

Например, из сегодняшнего:

Личное это политическое это психопатологическое: политика современных психопатологических противоречий

Промежуточная контрольная работа Миссис Тод 7 ноября, Год ВБВД

ВАШИ ОТВЕТЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ЕМКИМИ, А ГЕНДЕР – НЕЙТРАЛЬНЫМ – ЗАДАНИЕ 1

(1а) Вы – личность с патологической клептоманией. Как клептоманьяк – вы вынуждены красть, красть, красть. Вы обязаны красть.

(1б) Однако, вы также – личность с патологической агорафобией. Как агорафобик – вы не можете даже выйти за порог своего дома, не испытав пальпитаций, обильного потоотделения и чувства надвигающейся гибели. Как агорафобик – вы вынуждены патологически оставаться дома и не выходить. Вы не можете выйти.

(1в) Однако, по (1а), вы – патологически вынуждены выходить и красть, красть, красть. Однако, по (1б), вы – патологически вынуждены никогда не выходить из дома. Вы живете в одиночестве. Следовательно – дома вам воровать не у кого. Следовательно – вы обязаны выходить, на рынок предложения, чтобы удовлетворить непреодолимую жажду красть, красть, красть. Однако, ваш страх перед рынком предложения таков – что вы не можете, ни при каких обстоятельствах, выйти из дома. Не важно, истинная ли у вас психопатология, или лишь маргинализация по политическому определению «психопатологии», – так или иначе, это противоречие.

(1д) Таким образом – ответьте на вопрос: как бы вы поступили?

Шахт как раз обводил «д» в вопросе о почтовых мошенничествах и люстрации, когда из динамика над классными часами по внутренней связи Западного корпуса ЭТА разнеслась под аккомпанемент евстахиевотрубно-сворачивающего оперного саундтрека псевдопередача Джима Трельча. Когда на повестке нет турниров и встреч за пределами академии, студенческое «радио» РЭТА десять или около того минут каждые вторник и субботу по закрытой внутренней связи ближе к концу уроков – где-то в 14:35–14:45 – «передает» связанные с ЭТА новости на спортивные и общественные темы. Трельч, который мечтал о карьере теннисного комментатора с тех самых пор, как стало ясно (очень быстро), что в Шоу ему ловить нечего, – тот самый Трельч, который тратит все, что шлют родители, до последнего чирика на пополнение своей внушительной библиотеки картриджей «ИнтерЛейс»/SPN с профессиональными матчами, а почти каждую свободную секунду – на комментирование игр у себя за комнатным ТП ¹⁰⁶ с выключенным звуком; тот самый жалкий Трельч, который бесстыдно вылизывает до блеска задницы ведущих «ИнтерЛейса»^Р^ стоит ему попасть на юниорское мероприятие, которое транслирует И/SPN ¹⁰⁷, всячески задалбывая ведущих и предлагая сбегать для них за пончиками или кофейком, и т. д., Трельч, у которого уже весь гардероб забит скучными синими блейзерами и который научился зачесывать челку так, что получается блестящий чубчик, как у парика настоящих комментаторов, – этот Трельч отвечал за спортивную рубрику еженедельного вещания РЭТА уже тогда, когда старик Шахта умер от язвенного колита и Тед присоединился в академии к своему партнеру по парным детским играм осенью Года Шоколадного Батончика «Дав», т. е. спустя четыре месяца после сведения счетов с жизнью покойного ректора ЭТА, когда флаги еще были приспущены, а у всех на бицепсах красовался черный напульсник, от ношения которого мезоморфа-Шахта освободили ввиду размера бицепса; Трельч уже отвечал за спорт на РЭТА, когда Шахт пришел, и оставался с тех пор несгоняемым.

Спортивная рубрика вещания РЭТА – в основном просто пересказ результатов и счета всех игр, в которых команды ЭТА участвовали со времен прошлого сеанса ¹⁰⁸. Трельч, который подходит к своим обязанностям с неугасаемым рвением, сказал бы, что самое трудное, как ему кажется, при работе во внутреннем эфире – повторяться как можно реже, пока зачитываешь длинные списки, кто кого победил и с каким счетом. Его поиски синонимов «победить» и «проиграть» бесконечны, упорны и вечный источник раздражения для всех его друзей. Экзамены Мэри Эстер – как известно, легкотня и пятерка почти за красивые глаза, если следить за употреблением местоимений третьего лица, и, хотя Шахт внимательно слушал Трельча, чтобы предоставить на сегодняшнем ужине подробный отзыв, без которого не обойтись, он уже дошел до третьего вопроса теста – об эксгибиционизме у патологически стеснительных. Радиоитоги на 7.11 – о разгроме команд А и Б Порт-Вашингтона 71: 37 на ежегодной встрече в Порт-Вашингтоне.

– Джон Уэйн, А-1 до-18, победил порт-вашингтонского Боба Фрэнсиса из Грейт-Нек, Нью-Нью-Йорк, 6–0, 6–2,– говорит Трельч, – а А-2 в одиночных Хэл Инканденца одолел Крейга Бурду из Вивиан-Парк, Юта, 6–2, 6–1; и хотя К. Д. Койл, А-3, уступил в тяжелой борьбе порт-вашскому Шелби ван дер Мерву из Хемпстеда, Лонг-Айленд, 6–3, 5–7, 7–5, наш А-4 Тревор «Аксанутый» Аксфорд раздавил пи-вэшного Тапио Мартти из Соноры, Мексика, – 7–5, 6–2.

И т. д. Когда дело доходит до юнош А до-14, речь Трельча становится емче, хотя многоглагольное ассорти – еще ярче, к примеру:

– Ламонт Чу выпотрошил Чарльза Поспешилова, 6–3, 6–2; Джефф Пенн порвал Нейта Миллса-Джонсона, как тузик грелку, 6–4, 6–7, 6–0; Питер Бик размазал Виля Дилларда по крекеру, как какую-нибудь закуску, и откусил на 6–4, 7–6, тогда как А-4 из до-14 Идрис Арсланян триумфально наступил на горло Дэвида Вира 6–1, 6–4, а пи-вэшного пятого Р. Грега Чабба пришлось едва ли не выносить с корта, когда Тодд Потлергеттс отправил его в нарколептическую кому, 4–6, 6–4, 7–5.

Многие находят предмет Корбетта Торпа по геометрическим искажениям довольно трудным; то же можно сказать о классе Делинта – в случае компьютерно-безграмотных. И хотя сам Уотсон в целом слабо понимал холодное дейтерий-тритиевое кольцевание, в его чайническом подходе к сжиганию и кольцеванию имеется академическое зерно, особенно когда в некоторые семестры он дает почитать лекции Пемулису в качестве эксперта, если у них с Пемулисом перемирие. Но единственный проректорский предмет, по-настоящему представляющий сложность для Хэла Инканденцы, – это «Отделение и возвращение: квебекская история от Фронтенака [94] до века Взаимозависимости» м-ль Тьерри Путринкур, о котором, если начистоту, Хэл не слышал ни единого доброго слова и прежде избегал предложений Маман записаться на него с пользой для себя, пока наконец в этом семестре жонглировать предметами в расписании не стало трудней, и который (предмет) он находит трудным, раздражающим, но, на удивление, к концу семестра – все менее и менее нудным, и даже начинает неплохо для дилетанта разбираться в канадианизме и онанской политике – темах, которые ранее отчегото казались ему не просто нудными, но и подозрительно безвкусными. Трудность этого конкретного предмета в том, что Путринкур преподает только на квебекском французском, который Хэл хотя и понимал благодаря знакомству с классикой французской Плеяды Орина в детстве, но никогда особенно не любил, особенно на слух: квебекский – клокочущий, гортанный язык, в котором верное произношение как будто возможно только с кислой миной на лице. Хэл не представляет, откуда Орин узнал, что он ходит на «Отделение и возвращение» Путринкур, раз позвонил попросить помощи с сепаратизмом, – хотя просьба о помощи от Орина по поводу чего бы то ни было уже сама по себе дело странное.

– Бернадетт Лонгли, скрепя сердце, склонила голову пред пи-вэшной Джессикой Перлберг в одиночных до-18 А-1 6–4, 4–6, 6–2, хотя А-2 Диана Принс вдоволь поскакала на солнечном сплетении портовской Мэрилин Ын-А-Тье, 7–6, 6–1, а Бриджет Бун просто-таки вонзила железнодорожный костыль в правый глаз Эйми Мидлтон-Лоу, 6–3, 6–3,– и т. д., разносится в кабинете за кабинетом, пока инструкторы проверяют работы, читают или все менее терпеливо стучат ногой, каждые чт/сб, пока Шахт с насупленным видом набрасывает на полях контрольной работы схемы дородового расположения зубов и прорезывания, не желая смущать Тод, сдав ее легкотню слишком рано.

Большую часть ранней истории Квебека про Картье, Роберваля, КапРуж, Шамплена и стайки урсулинок, укутавшихся в застывшие апостольники, где-то до Дня Организации Объединенных Наций Хэл находит сухой и однообразной, а джентльменские войны при париках и камзолах – напыщенными и абсурдными, как замедленный слэпстик, – хотя всех студентов заинтриговало на какой-то тошнотворный манер, как английский командующий Амхерст разобрался с гуронами, раздав бесплатные одеяла и шкуры, заранее аккуратно зараженные натуральной оспой.

– А-3 из до-14 Фелисити Цвейг нанесла абсолютный УГРАН по пивэшной Кики Пфефферблит на 7–6, 6–1, тогда как Гретхен Хольт заставила пи-вэшную Тэмми Тэйлор-Бинг пожалеть, что ее родители вообще бывали в одном помещении, 6–0, 6–3. 5-я Энн Киттенплан всеми правдами и неправдами вырвала первенство, 7–5, 2–6, 6–3 у Пейсли Стейнкамп, прямо по соседству с 6-й Джолин Криз, которая сделала с пи-вэшной Моной Гент то же, что делает тяжелый сапог с бледной поганкой, 2 и 2.

Салюкилицая Тьерри Путринкур откидывается в кресле, закрывает глаза, прижимает ладони к вискам и сидит так каждый выпуск РЭТА, который вечно раздражающе обрывает ее лекцию, из-за чего небольшой недочитанный отрывок «Отделения и возвращения» приходится переносить в начало другой пары и тратить время на составление двух планов урока вместо одного. Кислый саскачеванский паренек рядом с Хэлом весь семестр рисовал в тетради впечатляющие схемы автоматического оружия. В его открытом рюкзаке всегда можно заметить учебные дискеты, все еще в упаковке, но при этом тесты саскачеванец всегда решает минут за пять. Целую неделю до Хэллоуина они проходили период с Parti и Bloc Quebecois Левека ¹⁰⁹ и начала Fronte de la Liberation Nationale 67 года до э. с. до нынешней эры Взаимозависимости. Чем ближе история подходила к настоящему моменту, тем тише и тише становился лекторский голос Путринкур; и Хэл, понимая, что эта тема куда более высококонцептуальная и менее унылая, чем он ожидал, – хотя в глубине души представлял себя максимально аполитичным, – тем не менее счел квебекско-сепаратистскую ментальность почти до невозможности закрученой, запутаной и непонятной американцам ¹¹⁰, плюс его одновременно привлекало и отталкивало то, что современные антионанские возмущения вызывали в нем тошнотворные чувства – не переливающуюся дезориентацию кошмаров или панику на корте, но влажное, вкрадчивое, муторное ощущение, будто кто-то читал письма Хэла, которые он вроде бы выбросил.

Гордые и надменные квебекуа мурыжили и даже терроризировали остальную Канаду по вопросу отделения испокон веков. Только возникновение ОНАН и джерримендеринг Великой Выпуклости (держите в уме, что Путринкур – канадка) привлекли внимание самых худших и озлобленных инсургентов со времен FLN к югу от границы. Онтарио и Нью-Брансуик же безропотно снесли континентальный аншлюс и территориальную Реконфигурацию. Некоторые крайне правые в Альберте тоже не обрадовались, но крайне правым из Альберты вообще не угодишь. Именно гордые и надменные квебекцы занялись нытием ¹¹¹, и именно инсургентские ячейки Квебека слетели со всех политических катушек.

Квебекские антионанские – а следовательно, – американские – separatisteurbi – террористические ячейки, сформированные в те времена, когда врагом еще была Оттава, оказались далеко не славной компашкой. Ответственность за первые неигнорируемые удары взяла на себя тогда еще никому не известная террористическая ячейка ¹¹², которая по ночам прокрадывалась из региона Папино, засоренного ЭВД, и приволакивала огромные зеркала на опасные узкие серпантины адирондакских перевалов американского межштатного шоссе 87 к югу от границы и люцитовых стен. Наивные эмпирики-автолюбители, направляющиеся на север, – а добрая половина из них – военный и онанский персонал, так близко от Впадины, – видели надвигающиеся фары и думали, что какой-то дурень-самоубийца или канадец пересек разделительную и летит прямо на них. Они мигали дальним светом, но, судя по всему, надвигающийся дурень просто мигал в ответ. Американские автолюбители – с которыми обычно шутить не стоит, когда они за рулем, это факт хорошо известный – храбрились, сколько это возможно в здравом уме, но перед самым столкновением с надвигающимися фарами всегда дико крутили руль, слетали с безобочинного I-87, закрывали голову рукой на обычный вопящий предаварийный манер и кувырком летели в адирондакскую пропасть в многолепестковом бутоне высокооктанового пламени, и тогда никому неизвестная квебекская террористическая ячейка убирала огромное зеркало и везла его обратно на север по проселкам без КПП в засоренное злачное подбрюшье Квебека до следующего раза. Только к концу Года Медицинских Подушек «Такс» люди поняли, что несчастные случаи связаны с этой дьявольской ячейкой. А больше двадцати месяцев растущие горы оплавленных обломков на дне адирондакских пропастей считались либо самоубийствами, либо необъяснимыми единичным случаями сна за рулем – по мнению Нью-нью-йоркских патрульных, которые отстегивали тесемки и почесывали затылок под широкими коричневыми шляпами, озадаченные таинственной дремотой, находящей на адирондакских автолюбителей на, казалось бы, довольно адреналиновых горных перевалах. Директор новообразованного Департамента неопределенных служб Соединенных Штатов Родни Тан настоял, к своему великому конфузу впоследствии, на трансляции в северном Нью-Нью-Йорке по «ИнтерЛейсу» серии социальных реклам «не-садись-за-руль-если-невыспался». Но именно настоящая американская без пяти минут самоубийца из Скенектеди, агент по продажам «Амвэй» с критической зависимостью от Валиума, которая зависла на бензодиоксановом краю бездны и, по свидетельствам, моталась по всей дороге, как пьяная, увидела во внезапных надвигающихся фарах на дороге благословение, и зажмурилась, и газанула прямо им, фарам, навстречу, отпустив руль напрочь, в итоге разбрызгав стекло и микронизированное серебро по всем четырем полосам, – обычный гражданин, «Разбивший иллюзии», «Совершивший прорыв» (заголовки СМИ) и проливший свет на первые осязаемые доказательства антионанского заговора в Квебеке, который оказался куда хуже, чем обычный исторический сепаратизм.

Первое рождение второго сына Инканденц стало неожиданностью. Высокая и ослепительно сногсшибательная Аврил Инканденца не проявляла никаких признаков беременности, кровоточила как по часам; ни геморроя, ни набухания желез; ни геофагии; внешность и аппетит в норме; пару раз утром тошнило, но в наше время с кем не бывает?

Но в один ноябрьский, залитый железным светом вечер на седьмом месяце скрытой беременности она замерла – Аврил, – облокотившись на длинную руку мужа, когда они поднимались по кленовой лестнице особняка в Бэк-Бэй, который скоро покинут, замерла, частично повернулась к нему, позеленевшая, и открыла рот, не издав ни звука, что само по себе говорило о многом.

Муж, бледнея, взглянул на нее:

– Что такое?

– Больно.

Было больно. Несколько ступенек позади них блестели от отошедших вод. Джеймсу Инканденце показалось, что она словно нырнула в себя – опустила голову, свернулась калачиком и села на ступеньку, до края которой едва добралась, ссутулившись, почти прижавшись лбом к красивым коленям. Инканденца видел ее медленные движения в свете, как Вермеер: она медленно сползла с его руки, он склонился к ней, и она попыталась встать.

– Стой-стой-стой-стой. Стой.

– Больно.

Слегка не в себе после вечерней порции «Уайлд Тёки» и низкотемпературной голографии, Джеймс решил, что Аврил умирает прямо у него на глазах. Его собственный отец упал замертво на лестнице. К счастью, наверху был сводный брат Аврил, Чарльз Тэвис, шагал на портативном Стейрмастере, который привез с собой прошлой весной на этот долгий и перезаряжающий эмоциональные батареи визит после ужасного косяка с видеотабло в «Скайдоме» Торонто; и он услышал шум, вы– и сбежал, и взял ситуацию под контроль.

Его пришлось более-менее выскабливать, – Марио, – как устрицу, из чрева, к стенкам которого он по-паучьи цеплялся, такой крошечный и ненавязчивый, со слипшимися с утробой сухожилиями руки и ног, – второй кулак был приклеен той же субстанцией ¹¹³ к лицу. Он был полной неожиданностью и совершенно преждевременным, и скукоженным, и следующие недели провел, грозя скукоженными и контрактуренными ручками боросиликатному потолку инкубатора, питаясь через трубочки, обмотанный проводами и умещающийся в стерильных ладонях – голова покоилась на большом пальце. Марио дали имя отца отца д-ра Джеймса Инканденцы, строгого любителя гольфа и окулиста из Грин-Вэлли, штат Аризона, который заработал небольшое состояние – сразу после того, как Джим вырос и улетел на восток, – на изобретении «Рентгеновских очков!», которые не работают, но читатели детских комиксов середины 60-х просто не могли из-за их оригинальности не заказывать их по почте, затем продал права новоанглийскому титану приколов «АкмэКо», а потом безвременно скончался в шаге от лунки, – Марио-старший, – позволив тем самым Джеймсу Инканденце-старшему бросить никчемную третью карьеру «Человека «Радости» ¹¹⁴ в рекламах упаковок для сэндвичей в 1960-х до э. с., вернуться в заросшую цереусом пустыню, которую он ненавидел, и успешно допиться до кровоизлияния в мозг на лестнице в Тусоне.

Так или иначе, недоношенность и арахноидальное рождение оставили Марио II немало неизлечимых и закаляющих физических патологий. К примеру, рост: в шестом классе он был размером с новорожденного, а в 18+ – где-то между эльфом и жокеем. Та же проблема скукоженных и брэдиаукситических рук, которые, как при страшнейшем случае контрактуры Фолькмана ¹¹⁵, выгибались перед его солнечным сплетением в виде прописной «S» и помогали рудиментарно питаться без ножа и шлепать по дверным ручкам, пока те как бы не поворачивались настолько, что дверь можно было выпнуть, или складывать воображаемый объектив, чтобы ознакомиться с мизансценой, плюс, может, подбрасывать на очень небольшие расстояния мячи игрокам, которые их просят, но и все, хотя руки и были впечатляюще – почти как при наследственной вегетативно-сосудистой дистонии – нечувствительны к боли, и их можно было щипать, колоть, ошпаривать и даже давить в мертвой хватке подвальной тископодобной штуки для оптических устройств старшему брату Марио, Орину, без видимого эффекта или жалоб.

В плане брэдипедестрианизма Марио был не столько косолапый, сколько кирпичнолапый: ноги у него не только плоские, но и идеально прямоугольные – самое оно, чтобы пинать двери с раскачанной ручкой, но слишком короткие, чтобы в полной мере применять как традиционные ноги: вкупе с лордозом нижнего отдела позвоночника они вынуждают Марио двигаться шатким спотыкачем водевильного пьянчужки – тело словно наклонено против ветра, еще чуть-чуть – и упадет ничком, – что в детстве нередко и случалось, само по себе или при содействии старшего брата Орина. Частые падения ничком объясняют, почему нос Марио так заметно вдавлен и размазан по лицу, но не курносый, – отчего крылья ноздрей даже заметно трепещут, особенно во сне. Открытые глаза – славные и добрые карие глаза, хотя и большеватые и слишком выпученные, чтобы считаться нормальными человеческими глазами, – прикрыты веками, одно ниже другого, как перекошенные жалюзи, и старший брат Орин частенько пробовал дернуть вниз непокорное веко, что, может, и помогает с заевшими жалюзи, но в случае с веком только ослабило швы, так что в конце концов пришлось ложиться на очередную блефаропластику, потому что на самом деле это не настоящее веко Марио – тем пришлось пожертвовать, когда от лица отделяли кулак, приставший при рождении, как язык к качелям на морозе, – но чрезвычайно передовой блефаропротез из дермального фиброполимера, украшенный лошадиными ресничками, которые изгибаются куда дальше, чем ресницы на втором глазу, и вместе с неторопливым движением век придают даже самому нейтральному выражению Марио какой-то странно дружелюбный пиратский прищур. Вкупе с вечной непроизвольной улыбкой.

Здесь, наверное, заодно имеет смысл упомянуть и о коже цвета хаки – таком странном мертво-зеленом цвете, который благодаря корковидной текстуре и вкупе с атрофичными кривыми ручонками и арахнодактилией придавал Марио, особенно издали, необыкновенно рептильный/ динозавровый вид. Пальцы не только остроконечные и когтеватые, но и нехватательные, вот почему нож и Марио за столом несовместимы. Плюс редкие жидкие волосы, одновременно и драные, и какие-то чересчур лощеные, которые в 18+ напоминали волосы 48-летнего пухлого коротышки, специалиста по стрессам, директора спортивной части и ректора академии, который отращивает волосы на одном боку до девочковой длины, а потом аккуратно зачесывает поверх блестящей ермолки голого серо-зеленого скальпа, так, что они жидко свисают с другой стороны, никого не обманывают и слетают на любом сквозняке, когда Чарльз Тэвис забывается и встает к нему подветренным боком. Или что он заторможенный – брат Хэла, – т. е. технически, по Стэнфорду-Бине, с заторможенным мышлением, как выяснил ДЦР Брандейса, – но – что совершенно точно – не умственно отсталый, или запаздывающий в развитии, или когнитивно-пораженный, или брэдифреничный, а скорее преломленный, почти, чуточку эпистемически-искаженный, как палка в ментальной воде – чуть не так и чуть дольше доходит, как бывает в случае любого преломления.

Или что его статус в Энфилдской теннисной академии – возведенной, как третье и последнее семейное пристанище д-ра и м-с И., на северной части территории, когда Марио было девять, Хэлли – восемь, а Орину – семнадцать, в единственный год Орина в ЭТА Б-4-м в одиночных и в топе-75 ТАСШ, – что жизнь Марио здесь – по всем признакам печальное прозябание на обочине: единственный подросток-инвалид в округе, неспособный даже держать спортивную палку или стоять в пределах линий без поддержки. Что он и его покойный отец были неразделимы, простите за каламбур. Что Марио был как бы почетным помощником помощника продюсера и последние три года жизни поздно раскрывшегося режиссера носил пленку, объективы и фильтры ныне покойного Инканденцы в рюкзаке со множеством отделов размером с седло барашка, помогал на съемках, ночевал со множеством подушек под головой в небольших свободных мягких уголках мотельных номеров с Самим и иногда ковылял за ярко-красной пластиковой бутылкойдругой под названием «Большая красная газировка» для, кажется, немой практикантки в вуали, жившей в номере дальше по коридору, носил кофе, чай, различные лекарства от панкреатита и пустяки для реквизита, помогал Д. Литу с Целостностью, когда Инканденца хотел сохранить Целостность, – короче говоря, был таким сыном, который становится последней, самой любимой любовью отца, увлеченно, но без жалкого вида нагонял неторопливый терпеливый двухметровый шаг высокого, сутулого и все более погружавшегося в безумие человека в аэропортах, на станциях, волоча объективы, кренясь вперед, но ни в коем случае не создавая впечатления питомца на поводке.

Когда нужно было стоять ровно и неподвижно, как для съемок подач в ЭТА или работы с экспонометром на площадке артфильма с высококонтрастной светотенью, Марио пользуется таким полицейским замком, как для запора квартирных дверей в Нью-Нью-Йорке, – 0,7-метровый стальной штырь выдвигается из специального жилета на липучке и ставится под углом в 40° в свинцовый брусок с пазами (потаскай такой в этом сложном рюкзаке), кладет на землю перед Марио кто-нибудь понимающий и с хватательными пальцами. Таким образом, на подпорке, он и стоял на площадках, которые помогал Самому построить, обставить и осветить – освещение обычно было невероятно запутанное, а для некоторых членов съемочной группы – и ослепляющее, вспышки света от кривых зеркал, ламп «Марино» и «солнц» направленного света, – и в результате Марио основательно освоил технические азы киноремесла, которым и не смел мечтать заниматься самостоятельно до Рождества Года Шоколадного Батончика «Такс», когда в посылке в подарочной упаковке из офиса адвоката Инканденцы оказался старый верный «Болекс H64 Rex 5» ¹¹⁶ с триплетом, который Сам задумал, сконструировал и послал на тринадцатое Рождество Марио, прикрутив к нему огромный старый кожаный авиаторский шлем и опорные штыри с рукоятками костылей на концах, ложившимися на плечи Марио, так что этот «Болекс Н64» не требовал никакой хватательности, потому что висел перед широким лицом Марио ¹¹⁷, как трехглазая маска для плавания, и управлялся с ножной педали от швейной машинки, и но даже тогда к самостоятельным съемкам привыкать пришлось долго, и ранние цифровые экзерсисы Марио испорчены/украшены трясущимся, бешено тыкающимся во все стороны стилем снятого впопыхах любительского домашнего видео.

С тех пор вот уже пять лет союз Марио с головным «Болексом» оттеняет печальность своего статуса в академии, позволяя вносить ему лепту в процветание в виде ежегодного фандрайзингового документального картриджа ЭТА, записи ударов студентов и – с перил надзорного насеста Штитта – редкого матча, – съемка вошла в программу обучения и заслужила отдельного упоминания в каталоге ЭТА, – плюс в виде более амбициозных арт-проектов, которые иногда находят а-клеф-успех [95] в сообществе ЭТА.

После того как Орин Инканденца покинул родное гнездо, чтобы сперва отбивать, а потом бить мячи в колледже, в ЭТА или во всей энфилдбрайтоновской округе не осталось почти никого, кто не относился бы к Марио М. Инканденце покровительственно, в духе людей, которые тебя не столько жалеют или тобой восхищаются, сколько привыкли, что ты рядом. И Марио – несмотря на прямолинейные ноги и громоздкий полицейский замок, самый выдающийся гулена и хроникер в трех районах – каждый день очень медленно бродит под всеми ветрами по улицам – моцион с запинками, – иногда с «Болексом» на голове, иногда без, и одинаково отвечает горожанам что на доброту, что на жестокость – с преувеличенным полупоклоном, безжалостно, хотя и без пресмыкательства высмеивая собственную кривую осанку. Марио – первый любимчик держателей дешевых лавочек вдоль отрезка ав. Содружества у ЭТА, и стены за некоторыми витринами с едой, паровыми прессами и кассовыми аппаратами с корейскими клавиатурами по Содружке украшают его лучшие фотографии. Будучи предметом странной и какой-то заговорщицкой привязанности гуру Лайла-Потоеда, которому он иногда приносит диетическую колу без кофеина, чтобы компенсировать преобладание соли в диете, Марио иногда оказывается в положении, когда Лайл посылает к нему по щекотливым вопросам травм, недееспособности, характера и обращения к остаткам внутренних ресурсов младших эташников, и никогда не знает, что им ответить. Тренер Барри Лоуч едва ли не молится на мальчика, ведь это Марио случайно спас его от участи жалкого попрошайничества в преисподней Бостон-Коммон и более-менее добыл ему работу ¹¹⁸. Плюс, конечно, с ним на моционы выходит сам Штитт, некоторыми теплыми вечерами, и пускает покататься в коляске. Будучи предметом странного гештальта влечения-отвращения Чарльза Тэвиса, Марио относится к Ч. Т. с молчаливой почтительностью, которую, как ему кажется, сводный дядя от него ждет, и старается держаться от него подальше, ради его же блага. В «Деннис» теннисисты – когда удается попасть в «Деннис» – едва ли не дерутся за право нарезать все, что можно нарезать, в «Килозавтраке» Марио.

А его младший и куда более впечатляющий внешне брат Хэл почти идеализирует Марио – втайне. Марио – (полу)ходячее чудо, уверен

Хэл, неважно, божественное или нет. Люди, обожженные, обиженные при рождении, скукоженные или покалеченные так, что ни о какой справедливости и не подумаешь, – они либо догорают дотла, либо восстают из пепла. Скукоженный ящерицеобразный гомодонт ¹¹⁹ Марио, на взгляд Хэла, святой. Он зовет его Бубу, но сам боится его мнения больше, чем, наверное, мнения любого другого человека, не считая Маман. Хэл помнит бесконечные часы за кубиками и мячиками на паркете дома детства 36 по Белль-авеню, Уэстон, Массачусетс, танграмы и See 'N Spell [96], как большеголовый Марио всегда был рядом, хотя не умел играть, участвовал в фантазиях, которые не были интересны ему ничем, кроме близости к брату. Аврил помнит, как Марио в тринадцать все еще просил, чтобы мыться и одеваться ему помогал Хэл, – в возрасте, когда большинство детей-неинвалидов стыдятся самого пространства, которое занимают их здоровые розовые тельца, – и просил не ради себя, а ради Хэла. Несмотря на все усилия (и выдавая поразительное непонимание образа мышления Маман), Хэл опасается, что Аврил видит настоящее дарованье в семье именно в Марио – погруженный в себя, не поддающийся классификациям гений-савант, нечто очень редкое и яркое, хоть его интуиция – заторможенная, но верная – пугает ее, академическое бессилие – огорчает, а улыбка, которой он встречает ее каждое утро без исключения со времен самоубийства отца – заставляет жалеть, что она не может заплакать. Вот почему она всегда так торопится оставить Марио одного, не кружить над ним и не баловать, не относиться поособенному, как ни хотелось бы: это ради него. Довольно благородно, и достойно жалости. Ее любовь к сыну, рождение которого стало неожиданностью, сильнее любых других чувств и питает ее жизнь. Как подозревает Хэл. Именно Марио, а не Аврил, принес Хэлу первые издания несокращенных Оксфордских словарей, когда Хэлу все еще нельзя было выйти из дома в ожидании оценки умственного развития, – Бубу приволок их домой на тележке в своих премолярах по асфальтовым дорогам в деревенском стиле Уэстона, за несколько месяцев до того, как Хэла протестировали на Что-нибудь Сверхэйдетическое с помощью Мнемонической вербальной анкеты, разработанной дорогим и близким коллегой Маман по Брандейсу. Именно Аврил, а не Хэл, настаивала, чтобы Марио жил не в ДР с ней и Чарльзом Тэвисом, а с Хэлом в общежитии ЭТА. Но в Год Молочных Продуктов из Сердца Америки именно Хэл, а не она, когда легат в вуали из Унии Радикально Обезображенных и Травмированных явился у ворот ЭТА, чтобы обсудить с Марио дихотомию слепого приобщения к обществу и визуального остранения, а также открытость скрытости, которую дарит вуаль, именно Хэл, хоть Марио и посмеялся, и сделал полупоклон, именно Хэл, поигрывая своей палкой от «Данлоп», заявил мужику, чтобы тот шел впаривать свое тряпье куда подальше.

30 апреля/1 мая Год Впитывающего белья для Взрослых «Депенд»

Небо над американовой пустыней было засеяно синими звездами. Стояло уже глубоко за полночью. Только над американовым городом в небе было пусто от звезд; цвет неба жемчужный и пустой. Марат пожал плечи.

– Возможет быть, в тебе назревает понимание, что граждане Канады не есть реальные коренья угрозы.

Стипли покачал голову в кажущемся раздражении.

– Сам-то понял, что сказал? – спросил он. Дикий парик его соскользнул затем, как он двинул голову в сильной резкости.

Впервые Марат выдал намек на какие-либо чувства – чересчур суетливо разгладил по пледу на коленях.

– Я хочу говорить, что в финальном итоге не квебекуа нанесут пинок в l'aine des Etats Unis [97]. Воззри: факты ситуации говорят сами по себе. Что знается? Это американовое производство, этот картридж Развлечения. Создан американским мужем в США. Аппетит на его привлекательство: также американовый. Жажда американов к очевидению, которое взращивает ваша культура. Как я и говорил: вот почему выбор – это все. Вот почему, когда я говорю тебе выбирать с заботой в любви, а ты фырчишь, я взираю и думаю: верить ли очам меня, что он фырчит про такое? – Марат слегка наклонился вперед на культях, отпустив пистолет-пулемет, чтобы применить обе руки в аргументации. Стипли видел, как это важно Марату: он действительно в это верил.

Вещая, Марат делал руками в воздухе выразительные кружки и зарубки:

– Эти факты ситуации, которые сами по себе говорят о страхе твоего Бюро пред samizdat: вот что случается, когда люди выбирают любить ничего, кроме себя, каждый самого. Американ, который готов умирать – и дать своим чадам умирать тоже, каждый самого – за так называемое идеальное Развлечение, этот фильм. Который готов умирать ради шанса кормиться большими ложками этой смерти от удовольствия, в уюте дома, одиночкой, не шевелясь: Хью Стипли, в полной серьезности, будучи гражданин твоего соседа, я говорю тебе в лицо: забудь на мгновение о Развлечении и подумай лучше о США, где такое достаточно, чтобы твой Департамент страшился: как долго ли будет тянуть в будущем такое США? Выживать как нация народа? Молча уже о том, чтобы простирать владение на другие нации других народов? Тем паче если эти другие народы еще помнят, что значит выбирать? и предадут себя на погибель за что-то большее? и пожертвуют уютом дома, возлюбленной женщиной дома, ногами, даже жизнью ради чего-то того, что больше своих собственных желаний настроения? и выберут не умереть ради удовольствия, одиночкой?

Стипли с холодной решимостью закурил новую в очереди сигарету Бельгии и теперь с одной спички. Затушил спичку в круговом взмахе и тычке рукой. Все это прошло в молчании. Марат расслабился и осел. Марат предался вопросу, отчего наличие поблизости американов всегда придает ему слабый стыд из-за того, что он говорил, во что истинно верил. Послевкусие стыда после признания в страсти к убеждениям любого сорта, если невдалеке наличие американцев, словно он делал метеоризм, а не признание.

Стипли водрузил локоть на предплечье второй руки перед своими протезами, чтобы курить женственно:

– Хочешь сказать, что администрация даже не почесалась бы из-за Развлечения, не знай они, что мы смертельно слабы. Как нация, в смысле. Хочешь сказать, что сам факт, что мы паримся, уже многое говорит о нас как о нации.

Марат пожал плечи.

– У нас – мы ни к чему не понукаем американов в уюте дома. Мы только делаем доступным. Развлечение. А значит, дальше грядет выбор, испробовать его или выбрать не испробовать, – слегка разглаживая по пледу на коленях. – Как выберут американы? Кто учил их выбирать с заботой? Как ваши Департаменты и Агентства защитят их, ваш народ? Законами? Убийствами квебекуа? – Марат приподнялся, но очень слегка. – Как вы убивали колумбийцев и боливийцев, чтобы защитить граждан США, которые жаждали их наркотиков? И что же, помогло это вашим Агентствам и Департаментам, убивание? Как скоро мертвецов Колумбии заменили бразилийцы?

Парик Стипли накренился на правый борт.

– Реми – нет. Наркодилеры не хотят твоей смерти, необязательно; хотят они бабла. Так что есть разница. Ваши, очевидно, хотят нашей смерти. Не просто возврата купчей на Впадину. Не просто сецессии Квебека. FLQ – они, может, и типа боливийцев. Но Фортье хочет только нашей смерти.

– И ты пропускаешь обратно, что важное. Почему BSS не в могуществе нас понять. То, что мертво, убить нельзя.

– Говори-говори, пайсано, еще посмотрим, кто тут мертвый.

Марат сделал жест, как будто бил себя поверх лба.

– И обратно пропускаешь важное. Этот аппетит выбрать смерть от удовольствия, если возможно ее выбрать, – этот аппетит твоего народа не пребывать в могуществе выбирать аппетиты, вот что смерть. То, что ты зовешь смертью, – коллапс: это будет лишь формальность. Ты не понимаешь? Вот гений Гийома Дюплесси, чему мсье Дюплесси учил ячейки, хотя FLQ и les Fils не поняли. Молча уже об альбертанцах, у которых болен царь в голове. Мы из AFR, мы понимаем. Вот почему именно эта ячейка квебекцев, эта опасность такого хорошего Развлечения, что оно убивает зрителя, если они есть – конкретность не важна. Конкретные время смерти и способ смерти – это все уже неважное. Не для вашего народа. Желаешь их защитить? Но можешь только отсрочить. Не спасти. Развлечение уже существует. Атташе и жандармы из инцидента сырного бора – очередное доказательство. Оно есть, существует. Выбор смерти головы от удовольствия – существует, и ваши власти это знают, иначе бы ты не пытался теперь остановить удовольствие. Ваш SansChriste [98] Джентл в одном, говоря, был правый: «Найти того, кого винить».

– Реконфигурацию тут приплел. Реконфигурация была просто самосохранением.

– Это: забудь это. Это злодей, коий был вам нужен, коего президент нашел, чтобы отложить распад. Чтобы объединить вас, ненавидя когото другого. У Джентла болен царь в голове, но в этом «Найти того, кого винить», говоря, он был правый. Un ennemi commun.[99] Но не извне вас, этот враг. Кто-то или кто-ты в вашей истории уже загубили американовый народ, Хью. Кто-то, у кого была власть, или у кого была власть, но не проявил эту власть. Я не знаю. Но кто-то когда-то дал вам забыть, как выбирать, и что. Кто-то дал вашему народу забыть, что только это было важное – выбирать. Так далеко забыть, что, когда я говорю тебе «выбирать», ты делаешь лицом выражения, как-то: «И понесло-о-о-ось». Кто-то научил, что святыня – только для фанатиков, и забрал святыни, и обещал, что в святынях нет нужды. А теперь не осталось спасения. И нет карты для нахождения спасения в святынях. И вы бредете наобум, запутавшись в дозволенности. Бесконечное стремление к счастью, хотя изза кого-либо вы забыли про то старое, что делало счастье возможным. Как вы говорите поговорку: «Любой стоимостью»?

– И вот поэтому нас и передергивает при одной только мысли, каким станет суверенный Квебек. Выбирайте, что вам скажут, забейте на собственные желания и страсти, жертвуйте. За Квебек. За государство.

Марат пожал плечи.

– L'etat protecteur.[100]*

Стипли сказал:

– Тебе эта пластинка ничего не напоминает, Реми? Национал-Социалистическое Неофашистское Государство Суверенного Квебека? Да вы хуже последних альбертанцев. Тоталитарность. Куба со снежком. На лыжах прямиком в ближайший лагерь перевоспитания, на инструктаж по выбору. Моральная евгеника. Китай. Камбоджа. Чад. Несвобода.

– Несчастье.

– Без личной свободы, Букару, вообще не бывает выбора. Это не мы мертвые. То, что вы в нас принимаете за слабость и ничтожность, – это просто побочные эффекты свободы.

– Но что хочет означить это американовое выражение, это «Букару»?

Стипли отвернулся в пространство, над которым они располагались.

– А теперь – понесло. Теперь ты заведешь волынку, дескать, что ж у нас за свобода такая, если помаши перед нами смертельным плодом – и мы не справимся с искушением. А мы тебе отвечаем – «человеческая». Мы говорим, что нельзя быть человеком без свободы.

Кресло Марата слегка скрипнуло, когда перенесся его вес.

– Всевечно с тобой ваша свобода! В вашей застенной стране всевечно кричат «Свобода! Свобода!», словно бы всем очевидно, что это хочет означить, это слово. Но воззри: не все в этой мере просто. Ваша свобода – свобода-от: никто не говорит вашим драгоценным индивидуальным американовым «Я», что они должны делать. Только это значение, только свобода от ограничений и насильного давления, – Марат вдруг осознал над плечом Стипли, почему небеса над блистающим городом были лишены звезд: дым выбросов от огоньков движущихся авто поднялся и скрыл звезды от города, и заполнил пустоту купола неба перламутровым люмом города Тусона. – Но как же свобода-к? Не просто свобода-от. Не все порывания следуют извне. Ты делаешь вид, что не замечаешь этого. Как же свобода-к? Как человеку свободно выбрать? Как выбирать все, кроме жадных детских выборов, если нет исполненного любовью отца, чтобы вести, объяснять, учить человеков, как выбирается? Как есть свобода выбирать, если не учиться, как выбирать?

Стипли выкинул сигарету и частично обратился к Марату, с края:

– А теперь пошла история про богача.

Марат сказал:

– Богатый отец, который может позволить как цену лакомств для чад, так и пищи: но если он кричит «Свобода!» и позволяет своим чадам выбирать только сладкое, кушать только лакомство, но не суп из гороха, хлеб и яйца, тогда его чада станут слабые и хворые: может ли быть богач, который кричит «Свобода!», хороший отец?

Стипли издал четыре тихих звука. От возбуждения прыщики электролизовой сыпи американца стали красны даже в молочно-размытом свете люма и низких звезд. Луна над горами Ринкон лежала на боку, цвета лица толстяка. Марат услышал, что с пустынного дна снизу донеслись голоса молодежных американов в каком-то сонме, которые кричали и смеялись, но не видел ни фар, ни молодежного сонма. Стипли рассержено топнул по камню каблуком. Стипли сказал:

– Но мы-то не считаем американских граждан детьми, чтобы попатерналистски думать и выбирать за них. Люди – они не дети.

Марат вновь притворился, что шмыгнул.

– Ах да, но ты-то скажешь: «Нет?» – продолжил Стипли. – «Нет, – скажешь ты, – не дети?» Скажешь: «А поясни-ка, в чем разница, если, когда записываешь удовольствие такое развлекательное и привлекательное, что даже смертельное, находишь копируемую копию, копируешь и распространяешь, чтобы мы выбирали, смотреть или выключить, а мы не можем выбрать сопротивляться удовольствию и не можем выбрать жизнь?» Скажешь то, чему учит этот твой Фортье, что мы дети, а не взрослые, в отличие от благородных квебекцев, всего лишь дети – задиры, конечно, но все равно в душе дети, – и сами поубиваемся без вашей помощи, если положить рядом конфету.

Марат попытался выразить лицом гнев, что для него оказалось трудным.

– Вот что возымело место: ты воображаешь то, что я скажу, а потом говоришь это за меня, а потом злишься. Без моего участия ртом; он не открывался. Ты говоришь с собой, изобретаешь стороны. Это само по себе привычка детей: лениво, одиноко, эго. Я могу быть даже не здесь, чтобы слушать.

Оба из них не упоминали, как, забери черт, оба из них собираются слезать с горного хребта или подниматься на него во мраке ночи американовой пустыни.

8 ноября - Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

День Взаимозависимости Gaudeamus igitur [101]

Каждый год в ЭТА где-то дюжина детей между двенадцатью и пятнадцатью – в самых разных стадиях пубертатности и способности к реально абстрактному мышлению, когда аллергия на тесные реалии настоящего только начинает проявляться в виде странной ностальгии по тому, чего в глаза не видел ¹²⁰,– где-то дюжина детей, в основном мальчиков, фанатично увлекаются игрой академии под названием Эсхатон. Эсхатон – самая сложная детская игра, о которой слышали в ЭТА и ее окрестностях. Никто не знает точно, кто ее принес в Энфилд и откуда. Зато довольно легко можно определить дату зарождения игры по самой ее механике. Базовая структура Эсхатона уже сложилась, когда оллстонцу Майклу Пемулису стукнуло двенадцать и он помог сделать его еще более захватывающим. Именно элегантная сложность игры, удовольствие от выполнения простых ролей и полный отрыв от реалий настоящего составляют большую часть ее привлекательности для детей. Плюс она такая захватывающая, что можно и подсесть, а также шокирует взрослых.

В этом году шапочку ведущего и статистика Эсхатона носит Отис П. Господ, тринадцатилетний бейслайнер и математический феномен из Уилмингтона, штат Делавэр, хотя у Пемулиса, раз он еще никуда не делся и все еще величайший действующий игрок в Эсхатон в истории ЭТА, и остается некая неофициальная власть заслуженного деятеля в отставке поправлять расчеты и вердикты Господа.

Для Эсхатона требуется от восьми до двенадцати человек, 400 таких убитых и тухлых теннисных мячей, что даже для тренировок больше не годятся, плюс открытое пространство, равное четырем смежным кортам, плюс голова для сбора информации и холодного логического мышления, а также как минимум 40 мегабайт свободной оперативной памяти и широкий ассортимент теннисных аксессуаров. Свод правил, который в ГЧКП Пемулис уговорил написать Хэла Инканденцу – с приложениями, диаграммами решений c: \Pink2\Mathpak\EndStat и распечаткой самой доступной работы по азам теории игр, которую смог найти

Пемулис, – такое же длинное и интересное, как ошеломляющее «Путешествие пилигрима в небесную страну» Дж. Баньяна, и в паре слов его по-быстрому не перескажешь (хотя каждый год очередная дюжина учеников ЭТА зазубривала текст с таким фанатизмом, что, говорят, иногда бормотала цитаты под легкой стоматологической или косметической анестезией, годы спустя). Но если взять Хэла под прицел люгера и потребовать его пересказать, он бы, наверно, начал с того, что каждый из 400 тухлых теннисных мячей в глобальном арсенале игры представляет собой термоядерную боеголовку на 5 мегатонн. Из всего числа игроков в данный день ¹²¹ трое составляют гипотетический аншлюс АМНАТ, еще трое – СОВВАР, один-двое – КРАСКИТ, еще один-двое – бестолковый, но неуемный ЛИВСИР или более внушительный ИРЛИВСИР, а оставшиеся игроки, в зависимости от сложных и произвольных расчетов, формируют что угодно: от ЮЖАФР и ИНДПАК до какой-нибудь там независимой ячейки канашек-инсургентов с 50-км гаубицей и большими планами. Каждая команда называется Комбатантом. Комбатанты расставляются на открытом пространстве смежных кортов согласно их положению на планете Земля, представленному по Слегка прямоугольной настенной карте мира Рэнда Макнэлли ¹²². Практическое распределение полного мегатоннажа требует навыков применения формулы конечных приращений для непрерывных функций ¹²³, но в синопсических целях Хэлу достаточно сказать, что мегатоннаж распределяется между Комбатантами согласно выведенному в результате интегральной регрессии соотношению А) годового военного бюджета Комбатанта в процентах от годового ВНП Комбатанта к Б) обратной величине стратего-тактических расходов в процентах от годового военного бюджета Комбатанта. В былые деньки мячи делились между Комбатантами просто по броску красного блестящего кубика от «Ятзы». Но на прихотливую фортуну больше не полагаются, потому что Пемулис скачал на устрашающий позабытый накрытый тканью от пыли DEC 2100 покойного Джеймса Инканденцы элегантный софт для статистических расчетов EndStat от MathPak Unltd.¹²⁴ и научил Отиса П. Господа, как ночью вскрывать замок в кабинете Штитта талоном на питание из столовой и подключать DEC к трехконтактной розетке под левым нижним углом гигантской копии «Зверя с семью головами» Дюрера на стене за соответствующим краем большого стеклянного стола, так что Штитт и Делинт даже не поймут, что он подключен, когда подключен, а потом через сотовый модем связать его со стильным переносным «Юситю» с цветным монитором, установленном на ядерном театре военных действий. Обычно АМНАТу и СОВВАРу достается по 400 мегатонн, остальное неравномерно делится. При желании уравнение Пемулиса конечных приращений можно усложнить, введя какие-нибудь переменные вроде исторической инцидентности политик агрессии и умиротворения, уникальных характеристик известных национальных интересов и т. д., но Господ – сын не одного, а двух банкиров – сторонник раздачи строго в духе «баш-на-баш», а равно прагматичный Майкл Пемулис только обеими руками за. На территориях Комбатантов аккуратно располагаются предметы теннисной экипировки, чтобы отразить и отметить стратегические цели. Сложенные красно-серые футболки ЭТА – МЕТРО, главные метрополисы. Полотенца, натыренные из разных мотелей во время юниорских турниров, отвечают за аэропорты, мосты, базы спутникового слежения, транспортники, традиционные электростанции, важные ж/д-узлы. Красные теннисные шорты с серой оторочкой – СОВОСы, сосредоточения вооруженных сил. Черные хлопковые напульсники ЭТА – на случай, избавь боже, траура – обозначают устаревшие на момент игры атомные электростанции, фабрики по обогащению урана/плутония, газодиффузионные установки, токамаки, реакторы-размножители, лаборатории нейтронного рассеяния, реакторы по производству трития, тяжеловодные установки, получастные снарядные концерны, линейные ускорители и особенно дорогие по очкам НИИ кольцевого синтеза в нью-ньюйоркских Северных Сиракузах и мэнском Преск-Айле, в кургистанском Ченскрге и румынском Плиску, и где-нибудь еще, если надо. Красные шорты с серой оторочкой (в малом количестве, потому что команды на выезде их крепко недолюбливают) – ПУСКи, равно немногочисленные, но богатые на очки пункты стратегического командования. Носки – либо ракетные, либо противоракетные установки, либо изолированные кластеры шахтных пусковых установок, либо эскадрильи B2 или SS5 с крылатыми ракетами на вооружении, – опустим же завесу милосердия над прочими ВОЕНАББРЕВ, зависящими от того, мужские теннисные ли, мужские уличные ли, женские теннисные с помпончиками на пятке ли, женские теннисные без помпончика ли это носки. Сношенные бесплатные брендовые кроссовки сидят, раззявив раструбы, безмятежно смертельные, ровно как подводные лодки, которые они и символизируют.

В игре 5-мегатонные боеголовки Комбатантов можно запускать только с теннисных ракеток. Отсюда требование реального физического навыка прицеливания, именно он отличает Эсхатон от верандовых игр в холокост, в которые играют на кухонных столиках с транспортирами и ПК. Параболический межконтинентальный полет стратегического носителя на жидком топливе близко напоминает свечу с верхней подкруткой. Одна из причин, почему администрация и тренерский состав ЭТА неофициально разрешают студентам отвлекаться и тратить энергию на Эсхатон, возможно, кроется в том, что приверженцы игры оттачивают на ней роскошные свечи. Пемулис свечой выбивает монету на задней линии с любой стороны корта два раза из трех – вот почему его привычка всякий раз дурнем нестись к сетке вместо того, чтобы подпускать к ней противника, такая идиотская. Боеголовки можно запускать отдельно, а можно – в хитро завязанных суспензориях, которые раскрываются в воздухе и выстреливают разделяющиеся головные части с блоками индивидуального наведения – РГЧИНы. РГЧИНы, будучи форменным расточительством по отношению к доступному мегатоннажу Комбатанта, как правило, применяются только тогда, когда Эсхатон переходит от контролируемых «спазматических обменов» – СПАЗОБов – к открытой апокалипсической серии ударов по гражданскому населению – УГРАНам. Редкий Комбатант пойдет на УГРАН, если только не вынудит безжалостная логика теории игр, потому как обмены УГРАНами обычно стоят обоим Комбатантам стольких очков, что они выбывают из дальнейшего соревнования. Команда-победитель в Эсхатоне – просто Комбатант с самым благоприятным соотношением очков между ПРИСРАВИС – причинение смерти, разрушений и выведение из строя, – и ПОСРАВИС – самоочевидно, – хотя присвоение стоимости в очках каждой футболке, полотенцу, шортам, напульснику, носку и кроссу игрока – статистическая засада, плюс держим в уме дико запутанные поправки по изначальному мегатоннажу, плотности населения, распределению носителей типа земля-воздух вода и расходам на устойчивую к ЭМИ противовоздушную оборону, так что на подтверждение официального победителя Отису П. Господу требуется три часа танцев с бубном вокруг EndStat и по меньшей мере четыре мотринки.

Еще одна причина, почему каждому мастеру-статистику нужно быть особым гибридом технаря и маньяка – барочный аппарат каждого Эсхатона прорабатывается заранее, а затем преподносится несколько незрелым мировым лидерам, которые могут очень быстро заскучать. Кворум Комбатантов должен одобрить симуляцию конкретной мировой ситуации, которую Господ разрабатывал ночами напролет: силовое распределение земля-вода-воздух; этническая, социологическая, экономическая и даже религиозная демография каждого Комбатанта, плюс набросанные в общих чертах психологические портреты всех участвующих глав государства; превалирующая погода в разных квадрантах карты; и т. д. Затем все играющие в данный день распределяются по командам Комбатантов и садятся за дистиллированной водой и обезжиренными чипсами разрулить такие комбатантские вопросы, как альянсы по обороне, конвенции против бесчеловечных актов, средства для внутрикомбатантской коммуникации, уровни DEFCON [102], импорт-экспорт и проч. Поскольку каждая команда Комбатанта знает только свой профиль Ситуации и общий мегатоннаж – и поскольку даже на четырехкортовом театре склады боеголовок скрываются под идентичными белыми пластмассовыми ненужными ведрами из-под технического растворителя, которые во всех академиях и у всех серьезных игроков используются на тренировках под мячи ¹²⁵,– в игре полно покер-фейсов из-за решений об ответно-встречных ударах, готовности на УГРАН, принципиальных позиций, иммунитета к ЭМИ, распределению стратегических сил и приверженности геополитическим идеалам. Вы бы видели, как Майкл Пемулис, когда еще сам участвовал, на предэсхатонных саммитах простотаки пожирал весь мир заживо. Его команды выигрывали большинство игр еще до того, как падала первая свеча.

Часто дольше всего кворум собирается по Стартовой ситуации каждой игры. Здесь у Господа, как и у многих статистических светочей, проявляется ахиллесова пята воображения, но зато у него имеются добрых пять-шесть лет прецедентов Эсхатона, откуда можно черпать вдохновение. Русско-китайский пограничный спор из-за Синьцзяна перерастает в конфликт. Компьютрекер АМНАТа в Алеутах принимает косяк гусей за три УР-20 °CОВВАРа на входе в атмосферу. Израиль переходит танковыми дивизиями Иордан на севере и востоке после того, как группировка, близкая к обоим Хуссейнам, сбивает в небе аэробус El Al. Чокнутые Черные альбертанцы проникают в закрытые пусковые шахты Форта Чимо и проводят два РГЧИНа через ПВО ЮЖАФРа. Северная Корея вторгается в Южную Корею. И наоборот. АМНАТ в течение 72 часов запускает неуязвимые противоракетные спутники, и безжалостная логика теории игр вынуждает СОВВАР пойти на УГРАН, пока еще есть шанс.

В День Взаимозависимости, 8.11, в воскресенье, Стартовая ситуация гейм-мастера Господа, с точки зрения Пемулиса, разворачивается славненько. Взрывы подозрительного происхождения прогремели на станциях спутникового слежения АМНАТа от Турции до Лабрадора, тогда как три важных канадских министра обороны исчезли, а затем спустя пару дней всплыли их фотографии в волгоградском бистро со стопками «Столичной» и славянскими красотками на коленях ¹²⁶. Затем два траулера СОВВАРа, чуть чиркнув по внутренним водам у Вашингтона, получают ракету с бреющего полета от патрулирующих границу F-16 с военно-морской базы «Кейп-Флеттери». И АМНАТ, и СОВВАР переходят от DEFCON 2 к DEFCON 4. КРАСКИТ переходит к DEFCON 3, в ответ на что авиабазы и противоракетные сети СОВВАРа от Иркутска до Джугджурских гор переходят на DEFCON 5, в ответ на что бомбардировщики и противоракетные-ракетные шахты Стратегического авиационного командования АМНАТа в Небраске и Южной Дакоте объявляют Максимальную готовность. Лысый премьер СОВВАРА с винным пятном звонит морщинистому президенту АМНАТа ¹²⁷ и спрашивает, не квартира ли это Зайцевых. Очередной довольно таинственный взрыв стирает с лица земли станцию РЛС СОВВАРа на Сахалине. Газодиффузионная установка по обогащению урана «Дженерал Атомик Инк.» в Портсмуте, Огайо, сообщает о пропаже четырех килограммов обогащенного гексафторида урана, а потом гибнет в катастрофическом пожаре, который приводит к эвакуации шести подветренных штатов. Минный тральщик АМНАТа из Шестого флота на учениях в Красном море подбит и затоплен торпедами «Морской орел» КРАСКИТа с Мигов-25 ЛИВСИРа. Италия, из-за какого-то каприза EndStat, на вопросы о котором Отис П. Господ только загадочно улыбается, вторгается в Албанию. СОВВАР слетает с катушек. Апоплексический премьер звонит посреди ночи президенту АМНАТа, только чтобы спросить, не стадион ли это. ЛИВСИР шокирует христианский мир, взорвав в атмосфере полумегатонную бомбу в двух километрах от Тель-Авива, жертвы среди населения достигают шестизначных чисел. На DEFCON 5 теперь переключаются все кому не лень. Борт номер один покидает аэропорт. ЮЖАФР и КРАСКИТ объявляют нейтралитет и умоляют охладить пыл. Танковые колонны Израиля под прикрытием тяжелой тактической артиллерии за двенадцать часов входят в Сирию по самый Абу-Кемаль: в Дамаске пылают огненные бури; ЭнНабка, по сообщениям, вообще больше нет. Несколько правых тоталитарных режимов в Третьем мире после военных переворотов сменяются на левые тоталитарные режимы. Тегеран и Багдад объявляют полную дипломатически-военную поддержку ЛИВСИРа, таким образом превратив ЛИВСИР в ИРЛИВСИР. АМНАТ и СОВВАР активизируют все силы гражданской обороны и армейские резервы и объявляют эвакуацию некоторых МЕТРО. ИРЛИВСИР сегодня представляет Эван Ингерсолл, при взгляде на которого Аксфорд, как слышит Хэл, даже сейчас рычит себе под нос. Член Объединенного комитета начальника штабов с вороватым взглядом исчезает и не появляется больше ни на каких фотографиях. Албания капитулирует. По всему Израилю от Хайфы до Ашкелона детонируют грубые и явно самодельные ядерные устройства малокилотонного калибра. Триполи перестает отвечать на вызовы после по меньшей мере четырех термоядерных взрывов, вызвавших ожоги второй степени до самого Меденина в Тунисе. Артиллерийская тактическая ракета с 10-килотонной боеголовкой взрывается над командным центром 3-й чешской армии в Остраве, что приводит, по комментарию одного из аналитиков Пентагона, к «большому барбекю с жареными сосисками». Несмотря на то, что никто, кроме самого СОВВАРа, не мог ударить по Остраве с дальности гаубицы, СОВВАР хранит мертвое молчание в ответ на сожаления и заявления о невиновности АМНАТа. Президент АМНАТа пытается дозвониться до премьера СОВВАРа с самолета, но все время попадает на автоответчик. АМНАТ не может решить, стратегической или тактической была череда подрывов радарных установок вдоль Арктического круга. ЦРУ/АНБ докладывают, что 64 % гражданского населения МЕТРО СОВВАРа успешно передислоцированы под землю в укрепленные бомбоубежища. АМНАТ отдает приказ об эвакуации всех МЕТРО. МиГи-25 СОВВАРА вступают в бой с авианосцем КРАСКИТА у Тяньцзиня. Самолет вице-президента идет на взлет, но сдувается одна из покрышек. Одна-единственная мегатонная УР-200 избегает противоракетных ракет и детонирует ровно над Прово, штат Юта, с которым тут же обрывается связь. Гейм-мастер Эсхатона предполагает – но не берет на себя смелость открыто настаивать, – что игровое дерево решений EndStat теперь предписывает СПАЗОБ от АМНАТа.

Непосвященные взрослые, которые паркуют поблизости мятно-зеленый «форд»-седан с рекламой на боку или случайно прогуливаются у четырех восточных теннисных кортов ЭТА и видят, как у загорелых и энергичных детишек разворачивается атавистический глобальный ядерный конфликт, и оттого, естественно, ожидают увидеть, как лысые зеленые боеголовки без разбора шинкуют небо, пока все присутствующие упиваются черной танатической яростью на свежем ноябрьском воздухе, – эти взрослые к своему удивлению обнаружат, что настоящий сеанс Эсхатона до странного тих, почти как под транквилизаторами. Стандартный раунд Эсхатона проходит на скорости шахматного матча гроссмейстеров. Ибо игроки на корте становятся почти пародийно взрослыми – степенными, трезвомыслящими, гуманными и рассудительными двенадцатилетними мировыми лидерами, которые стараются не дать неподъемному весу ответственности – ответственности перед нацией, планетой, здравым смыслом, идеологией, совестью и историей, перед живыми и еще не рожденными, – не дать мучительному страху, который они почувствовали, когда настал сей день – сей черный день, о котором они молились, чтобы он не настал, и предприняли всевозможные меры, рационально соотносимые со стратегическими интересами, чтобы избежать его, предотвратить, – не дать страшному весу ответственности сломить их решимость пойти на все, что потребуется, лишь бы сохранить строй жизни своего народа. И они играют – логически, осмотрительно, такие искренние и взвешенные в своих расчетах, что кажутся совсем и странно взрослыми, почти как раввины над

Талмудом, издали. Над головой проносится пара чаек. Под забранной решеткой ворот проехал мятно-зеленый «форд-седан», который теперь пытается параллельно припарковаться между двумя помойками на круговой дорожке за Западным корпусом, который за и до хруста в шее слева от павильона «Гаторейда». В небе осенний привкус и хрупкая серая шелуха облачности, плюс постоянный далекий гул линии вентиляторов ATHSCME о Санстренд-плазы.

Стратегическая проницательность и погружение, разумеется, у всех детей разные. Когда Эван Ингерсолл из ИРЛИВСИРА начинает фигачить боеголовками по поясу резервных шахт Третьей волны в Казахстане и становится очевидно, что АМНАТ переманил ИРЛИВСИР на свою сторону зловещими обещаниями сравнять с землей Израиль, последний – хотя за него сегодня никто и не играет, – похоже, с досады какимто образом убедил ЮЖАФР, за который сегодня маленький твердолобый Джош Гопник из Бруклина, Нью-Йорк, – тот самый Джош Гопник, который, кстати говоря, подписан на «Комментарий» [103],– потратить все свои шестнадцать зеленых пушистых боеголовок на продольный истощающий удар по дамбам, мостам и базам АМНАТа от Флориды до Бахи. Все заинтересованные стороны отдают приказ о полном выводе населения из МЕТРО. Затем, без всяких расчетов, ИНДПАК, который сегодня Джей Джей Пенн – топовый тринадцатилетний игрок, но, прямо скажем, не самое искристое полешко в рождественском камельке, – сбрасывает три перевязанных ракушки РГЧИНов на Израиль, причем большая часть мегатоннажа уходит в пустынные районы под Беэр-Шевой, которые и до взрывов выглядели примерно так же. Под плотным огнем стеба от Трельча, Аксфорда и Инканденцы из тени павильона «Гаторейда» под вышкой Штитта Пенн визгливо вопит им, что Пакистан – мусульманское государство и заклятый враг всех кафирных противников ислама, но только молча дергает струны своего пускового устройства, когда Пемулис радостно напоминает, что за Израиль сегодня никто не играет, а потому на его территории корта нет даже завалящего носка. В Эсхатоне не бывает дела принципа.

Не считая шквала ЮЖАФРа и косяка ИНДПАКа, игра 8.11 проходит правильно и с холодной осмотрительностью – сегодня пауз и тихих совещаний с поглаживаниями подбородков даже больше нормы. Единственный человек с затравленным видом на карте в 1300 кв. м – Отис П. Господ, которому приходится носиться с одного континента на другой, толкая тележку для еды из нержавейки с двумя полками, свистнутую из больницы Святого Иоанна Божьего, с мигающим портативным «Юситю» на одной полке и на две трети заполненным ящиком с 256 дискетами на второй, бока обеих обвешаны лязгающими планшетами: Господу нужно вручную драматизировать предписания реальной логики и необходимости, подтверждая, что решения команд – допустимые производные от ситуации и возможностей (на ЮЖАФР и ИНДПАК он лишь пожал плечами в нейтральном «Пофиг»), находя нужную информацию для подземных премьеров, диктаторов и президентов с воздушной болезнью, удаляя выжженные предметы одежды с мест прямых попаданий и только взбучивая или складывая их в местах близких ударов или взрывных волн, триангулируя ЭМИ от подтвержденных попаданий для проверки на обрыв связи, – это выматывающая работа, он более-менее играет в Бога, ведет учет соотношений поражения, уровней радиоактивности и параметров осадков, уровней стронция-90 и йода, вероятности воспламенений и пожаров в МЕТРО с различными средними высотами небоскребов и индексами возгораемости. Несмотря на потрескавшуюся кожу на руках и сопливый нос, время реагирования Господа на запросы информации впечатляет – в основном благодаря тайному подключению к DEC и продуманным файлам с алгоритмами принятия решений, которые Пемулис написал три года назад. Отис П. Господ сообщает СОВВАРу и АМНАТу, что топографическая плоскость Пеории, штат Иллинойс, повышает эффективный радиус поражения 5-мегатонного прямого попадания СОВВАРа до 10,1 километра – т. е. в эвакуационных пробках у шоссе 74 сгорает дотла пол НАС МЕТРО. «Минитмен» АМНАТа может нести максимум восемь РГЧИНов, вне зависимости от того, что в титаническую ракушку, которые Ламонт Чу добыл из сумки Тедди Шахта в пятницу вечером, влезает тринадцать тухлых мячей. Учитывая климатические условия, зона пожара от атмосферного взрыва будет в 2п раза больше, чем район ЯВ. В Торонто достаточно учитываемых небоскребов, чтобы гарантировать пожар от минимум двух ударов в пределах 2п (1 / общая площадь Торонто в м²) от эпицентра попадания. В ходе термоядерной реакции пяти мегатонн тяжелого водорода выделяется по меньшей мере на 1 400 000 кюри стронция-90,– т. е. в Монреале еще двадцать два поколения будут рождаться микроцефалы, и да, остряк Маккенна из АМНАТ, мир наверняка заметит разницу. Сбит и Тревор Аксфорд громко болеют из-под зеленого навеса с надписью «Скорая помощь при жажде от «Гаторейд» у открытого павильона за ограждением южной стороны Восточных кортов, где (в смысле, у павильона) они с Майклом Пемулисом, Джимом Трельчем и Хэлом Инканденцой раскинулись на сетчатых летних стульях в уличной одежде, закинув уличные кроссы на сетчатые подставки для ног, Сбит и Аксфорд – с подозрительно бодрящими «Гаторейдами» и чем-то подозрительно напоминающим вручную свернутую психохимическую сигарету, которая идет по кругу. 8.11 – день обязательного тотального отдыха в ЭТА, хотя интоксиканты на людях – это уже перебор. У Пемулиса пакетик с красным арахисом, который он почти не ест. Тревору Аксфорду дым попал не в то горло и он сломался в кашле пополам, с багровым лбом. Хэл Инканденца сжимает теннисный мяч и наклоняется далеко вправо, сплевывая в стакан НАСА на земле, и переживает внутреннюю борьбу между мощным желанием кайфануть второй раз после завтрака и сильной неприязнью к курению с/перед другими, особенно перед Младшими товарищами, – ему кажется, это выходит за рамки хорошего вкуса, хотя он и затрудняется внятно себе объяснить, за какие. Во рту сверху слева электрически гудит на холодном воздухе зуб. Пемулис – хотя по его дергающемуся правому глазу и видно, что он уже прибег к Тенуату (что объясняет и несъеденные орешки), – в данный момент воздерживается и сидит на руках, чтобы те не замерзали, орешки – на земле, как можно дальше от стакана НАСА. Павильон, подарок корпорации «Стоукли Ван Кэмп», открыт со всех сторон и являет собой всего лишь большой пышный навес из зеленого войлока над настоящей травой и кованой мебелью с пластмассовой сеткой; обычно в нем во время выставок на Восточных шоу-кортах 7, 8, 9 рассаживаются приглашенные зрители; иногда на летних тренировках в самую жару во время перерывов под ним кучкуются эташники. Зеленую покрышку снимают, когда на зиму ставят Легкое. Эсхатон традиционно занимает корты 6–9 – очень хорошие Восточные корты – если только там не играют в настоящий теннис. Все зрители-старшеклассники, кроме Джима Сбита, – бывшие любители Эсхатона, хотя Хэл и Трельч – не сказать, чтобы большие. Трельч, который тоже, очевидно, на Тенуате, поражен нистагмом левого глаза и комментирует действие в неподключенный головной микрофон, но Эсхатон трудно оживить, вербально, даже под воздействием стимуляторов. Он же в целом медленный и умозрительный.

Сбит советует Аксфорду заложить руки за голову, а Пемулис советует Аксфорду задержать дыхание. А теперь звенящим от стресса голосом Отис П. Господ говорит, что ему очень нужно, чтобы Пемулис реально быстренько заскочил в ворота, вырезанные в рабице «Циклон» на юге корта 12 и прошел по четырехкортовой карте театра мира, чтобы показать Господу, как включить формулу EndStat, по которой каждая тысяча рентген обычного рентгеновского и гамма-излучений приводят к 6,36 смертям на сто НАС, а для 93,64 значат сокращение продолжительности жизни на (Общее количество Р – 100) (.0636(Общее количество Р – 100)²) лет, т. е. в Минске, так сказать, еще долго не будет роста цен на вставные челюсти. И тому подобное.

После того, как было потрачено где-то пол оставшегося мегатоннажа планеты, стало ясно, что пока на коне АМНАТ. Хотя они с СОВВАРом и СПАЗОБаются туда-сюда с пугающей точностью – ответственным ракетчиком СОВВАРА сегодня играет мужеподобная и подозрительно мускулистая Энн Киттенплан (которая в двенадцать с половиной похожа на белорусскую толкательницу ядра, и покупает мочу чаще чем раз в квартал, и может похвастаться куда более пышными и впечатляющими усами, чем, к примеру, мог бы отрастить Хэл, и известна жуткими припадками гнева), но, в общем, Киттенплан за весь день не выбила ничего меньше непрямого попадания, а пусковик АМНАТа – Тодд («Полтергейст») Потлергетс, тринадцатитлетний эндоморф из Эдины, штат Миннесота, весь раздражающий игровой стиль которого состоит исключительно из кик-подач и свеч с верхней подкруткой и который последние два года был СЦС ¹²⁸ Эсхатона с такой точностью, что это просто надо видеть, – все же обе стороны пока искусно избегали эскалации конфликта до УГРАНов, которые обычно тут же выводят обоих сверхкомбатантов из игры; и президент АМНАТа Ламонт Чу под предлогом эмоциональных ударов Гопника по Югу США плюс арациональных свечей Пенна по Израилю – тот на саммите недвусмысленно включили в договор взаимной обороны АМНАТа, – под этими тактическими золотыми жилами предлогов набил серьезные очки ПРИСРАВИСа по ЮЖАФРу и ИНДПАКу, скоропалительный оборонный альянс и неверная рука которых пока не достигли ничего серьезнее косяков облученной трески у Глостера. Когда случается прямое попадание, Трельч подскакивает и пользуется шансом вставить восклицание, которое считает своей визитной карточкой как ведущего: «Вот-те-НА!» Но СОВВАР, обложенный по двум направлениям АМНАТом и ИРЛИВСИРом (чьи периодические свечи в сторону Израиля АМНАТ, вызывая бурю дипломатических протестов от ЮЖАФРа и ИНДПАКа, убеждает Господа вводить как «прискорбные промахи»), бедный старый СОВВАР даже с передовой гражданской обороной и ЭМИ-устойчивыми коммуникациями наловил такой серьезный побочный ПОСРАВИС, что логика теории игр неумолимо подталкивает его к позиции, где у него в целом нет выбора, кроме как начать УГРАНы по АМНАТу.

Теперь премьер СОВВАРА Тимми («Сонный ТиПи») Питерсон подает петицию О. П. Господу на возможность/разрешение сделать зашифрованный звонок на борт номер один. «Зашифрованный звонок» означает, что им не надо кричать друг другу через всю карту кортов; Господу приходится доставлять сообщения с одного края в другой, с точностью вплоть до наклонов головы, приглушенных тонов и т. д. Премьер и президент обмениваются стандартными формальностями. Премьер просит прощения за шутку про стадион. Хэл, который, как он твердо решил, говорит «нет» химии на публике, подсмотрел в черновые подсчеты Пемулиса по ПОСРАВИС/ПРИСРАВИС Комбатантов на данный момент и соглашается биться с Аксфордом об заклад на пятюню американских гринов, что АМНАТ ни за что не согласится на предложения СОВВАРа. В такие бессобытийные дипломатические затишья Трельчу остается только снова и снова повторять «Какой чудесный день для Эсхатона» и просить окружающих озвучить мысли по игре, пока Пемулис не говорит, что кое-кто напрашивается на поджопник. Вокруг практически никого: Тэвис и Штитт уехали давать, по сути, рекламные речи в закрытых клубах западного пригорода; Пемулис одолжил Шпале Полу Шоу изгербованный тягач, чтобы свозить Марио в Городской сад посмотреть с «Болексом Н64» на народные гуляния на День В.; местные ребята на выходной часто разъезжаются по домам; большинство оставшихся предпочитает неподвижно валяться в Комнатах отдыха весь День В. до самого вечернего банкета. Господ носится туда-сюда между кортами 6 и 8, дребезжа тележкой. Пемулис с Аксфордом приобрели ее у жуликоватого санитара из больницы СИБ, которого Пемулис знал с Оллстона, классическое безумное левое переднее колесико, такое, например, в супермаркетах всегда оказывается именно на твоей тележке, и на большой скорости дребезжит отчаянно), доставляя сообщения, в которые, как понимают парни до-18, АМНАТ и СОВВАР намеренно напускают мраку и туману, чтобы Господ побольше побегал: Бог никогда не был особенно популярной ролью в игре, и этой осенью Господ уже стал жертвой нескольких злых розыгрышей в интернат-стиле, даже слишком ребяческих, чтобы пересказывать. Дж. А. Л. Сбит-младший как обычно нажрался подозрительно бодрящими стаканчиками «Гаторейда», резко блюет на колени, а потом как бы сползает набок в кресле, с обмякшим и белым лицом, и не слышит блиц-анализ Пемулиса, что Хэл уже сейчас может отслюнявить $ Аксанутому, ведь Ламонт Чу умеет прокачивать дерево решений лучше их всех вместе взятых, а деревцето демонстрирует в своем эквиваленте древесных ярких неоновых букв неминуемый мирный договор, потому что главный приоритет АМНАТа сейчас, на 15:15, избежать УГРАНов с СОВВАРом, ведь если игра остановится прямо сейчас, то АМНАТ наверняка победил, тогда как если они начнут УГРАНиться с СОВВАРом, разменивая огромное причинение ПРИСРАВИСа на огромные количества ПОСРАВИСа по всей территории, более-менее оставаясь наравне, АМНАТ, конечно, все равно останется на то же количество очков впереди СОВВАРа, но нарвется на такой дебет ПОСРАВИСа, что ИРЛИВСИР – никогда не списывайте со счетов ИРЛИВСИР, сегодня он, под великолепным, хотя и дерзким имамством Эвана Ингерсолла из Бингхэмптона, Нью-Нью-Йорк, – не влезая в УГРАНуху и спорадически отбамбливаясь по СОВВАРу достаточно часто, чтобы поднять серьезный такой ПРИСРАВИС, но при этом не выбесить СОВВАР и не вызвать себе на голову волну возмездия из УР-200, которая приведет к значительному ПОСРАВИС, получит серьезный шанс обогнать АМНАТ по итогам Эсхатона, особенно если учесть в f(x) преимущество по воинственной политике и отсутствующей гражданской обороне. В какой-то момент Аксфорд передал окурок сигареты Сбиту, не оглянувшись посмотреть, что того в кресле уже нет, и Хэл обнаруживает, что взял предложенный дюбуа и курит дурь на людях, даже не обдумав это и не приняв сознательное решение. И правда, дребезжание бедного раскрасневшегося сопливого Господа между кортами 6 и 8 уже слишком затянулось, виднеется явный пакт о ненападении. Эван Ингерсолл в усиленных темпах разрабатывает недра правой ноздри. Наконец Господ прекращает гонять туда-сюда, занимает позицию на правом квадрате корта 7 и загружает в «Юситю» новую дискету. Сбит что-то стонет, кажется, на иностранном языке. Остальные старшеклассники отодвинули кресла подальше от него. Трельч протягивает ладонь с кровавыми мозолями и трет кончики пальцев перед Хэлом, и Хэл отдает Аксфорду пятерку, но почему-то не тонкую сигарету. Пемулис напряженно наклонился вперед, положив острый подбородок на ладони; он кажется полностью поглощенным игрой.

Эсхатон на День Взаимозависимости ГВБВД входит в свою, наверное, самую важную фазу. Господ, за тележкой и портативным ТП, надевает белую шапочку (NB: не черную или красную), которая обозначает временное прекращение СПАЗОБов между двумя Комбатантами, но позволяет остальным Комбатантам преследовать свои стратегические цели, как они посчитают нужным. СОВВАР и АМНАТ теперь, т. о., довольно уязвимы. СОВВАРовские премьер Питерсон и маршал авиации Киттенплан, со своим белым уборщицким арсеналом-ведром в руках, шагают через Европу и Атлантику на переговоры с АМНАТовскими президентом Чу и верховным главнокомандующим Потлергетсом приблизительно в районе, кажется, Сьерра-Леоне. Тихо тлеют разные территории. Остальные игроки стоят и колотят руками по груди, чтобы не замерзнуть. Появляются и кружат несколько несмелых белых снежинок, и тают темными звездами, как только касаются корта. Пара мнимых мировых лидеров крайне непредставительно бегают туда-сюда с открытыми ртами, стараясь поймать первый осенний снег. Вчера было теплее и шел дождь. Аксфорд рассуждает, означает ли снег, что Штитт уступит и надует Легкое до фандрайзера через две недели. Сбит грозит выпасть из кресла. Пемулис, напряженно наклонившись вперед в своей фуражке мистера Хауэла, игнорирует всех. Он ненавидит печатать и ведет подсчеты при помощи карандаша и планшета а ля Делинт. «Форд»-седан на холостом ходу бросается в глаза болезненной цветной рекламой аспирина от «Нунхаген» на зелени правой передней дверцы. Хэл и Аксфорд, и иногда Трельч, обмениваются тем, что издали кажется Комбатантам некурящейся конфетой «Тутси-Ролл». У Тревора («Аксанутого») Аксфорда на правой руке всего лишь три с половиной пальца. Из Западного корпуса слышно, как миссис Кларк и кухонный персонал в сокращенный праздничный день готовятся к банкету Дня Взаимозависимости, где всегда подают десерт.

Теперь КРАСКИТ, в поисках, где бы тайком поднять безответный ПРИСРАВИС, шлет в квадрант ИНДПАКа высокую свечу с верхней подкруткой, выбивая, как утверждает КРАСКИТ, прямое попадание по Карачи, а как утверждает расстрелявший все боеголовки ИНДПАК, только непрямое попадание по Карачи. Опасный момент: в реальном мире реального Бога подобных прений не бывает, потому как правда проявилась бы в настоящем виде настоящих жареных сосисок в настоящем Карачи. Но здесь Бога играет Отис П. Господ, а Господ так яростно стучит по клавиатуре «Юситю» в попытках подтвердить правдоподобие мирного договора АМНАТа и СОВВАРа, что не может даже притвориться, будто видел, куда КРАСКИТ попал по ИНДПАКу относительно футболки Карачи – которая, между прочим, действительно сдвинута и взбучена, хотя, вполне возможно, по большей части ветром и ногами, – и из-за этого пробела во всеведении встает в тупик, как распределять соответствующие очки ПОСРАВИС и ПРИСРАВИС. Трельч не знает, говорить «Вот те НА!» или нет. Господ, в досаде из-за пробела, которого на самом деле не мог избежать ни один смертный, обращается за независимым мнением к Майклу Пемулису; и когда Пемулис тяжело качает головой в белой фуражке, подразумевая, что Господ – Бог, и он либо видит, либо нет, в Эсхатоне, у Господа случается кратковременная истерика, которая резко усиливается, когда Джей Джей Пенн из ИНДПАКа ни с того ни с сего заявляет, что снег по-любому влияет на зону поражения, пожара и интенсивность ЭМИ, а то и, кто знает, на ядерные осадки, и говорит, что Господу теперь надо полностью переделать коэффициенты ущерба, прежде чем игроки начнут формировать реалистичные стратегии.

Ножки стула Пемулиса визжат и рассыпают красный арахис в конической форме, как из рога изобилия, и он входит в роль этакого серого кардинала Эсхатона, и звенит сеткой-рабицей театра, отвечая Джей Джей Пенну в самых отборных выражениях. Вдобавок к тому, что он весьма чувствителен к любым угрозам цельности карты – угрозам, которые возникали и раньше и которые, на взгляд Пемулиса, угрожают захватывающему реализму игры (каковой зависит от того, веришь ли ты в иллюзию, что 1300 кв. м покрытия теннисных кортов представляют прямоугольную проекцию планеты Земля), – Пемулис также заклятый враг всех Пеннов во все времена: старший брат Джей Джей Пенна Майлс Пенн – теперь двадцатиоднолетний профи, он пыхтит в безысходном сателлитном турнире Третьего мира, играя в мрачных дизентерийных краях за оплату расходов на поездки, – когда Пемулис впервые попал в ЭТА в одиннадцать лет, окрестил его Майклом Хренулисом и почти на год убедил в том, что если нажать на пупок, у Пемулиса отвалится задница ¹²⁹.

– Снег идет на гребаной карте, а не на самой территории, дебил! – орет Пемулис Пенну, у которого уже дрожит нижняя губа. У Пемулиса лицо человека, которому однажды понадобятся лекарства от давления, – его конституции Тенуат вообше не идет на пользу. Трельч выпрямился и очень тихо и быстро тараторит в микрофон. Хэл, который в свое время ни разу не носил шапочку и обычно отыгрывал какую-нибудь маргинальную страну в глубине ядерных трущоб, обнаруживает, что пенновская путаница карты и территории его больше заинтриговала, чем расстроила, а то и позабавила.

Пемулис оборачивается к павильону и всем своим видом как бы говорит Хэлу: «Хоспади!»

– Только считается ли территория реальным миром, вот вопрос! – окликает Аксфорд Пемулиса, который мечется так, будто завидел за забором добычу. Аксфорд прекрасно знает, что в таком состоянии Пемулису вполне можно трахать мозг: он всегда потом отходит и во всем раскаивается.

Сбит пытается крикнуть Пемулису «Облом», но не может попасть ртом в мегафон из сложенных рук.

– Реальный мир – то, что обозначает в игре карта! – поднимает голову от «Юситю» и кричит Аксанутому Господ, стараясь угодить Пемулису.

– А как по мне, снег тут у нас вполне реальный, ЭмПэ, – отвечает Аксфорд. Лоб у него все еще багровый от кашля. Трельч пытается описать разницу между символической картой усеянных экипировкой кортов и глобальным стратегическим театром военных действий, который она обозначает, используя только клише спортивных комментаторов. Хэл переводит взгляд с Аксанутого на Пемулиса, потом на Господа.

Сбит наконец со стуком вываливается из кресла, но его ноги запутались в ножках. Снег идет все сильнее, и темные звезды таяния множатся и покрывают все корты. Отис Господ пытается одновременно печатать и вытирать нос рукавом. Дж. Гопник и К. Маккенна бегают по своим квадрантам, высунув языки.

– Снег реального мира не считается, если он падает на сраную карту!

Из совещающегося кружка глав АМНАТа и СОВВАРа вокруг компьютерной тележки Господа высовывается коротко стриженная голова Энн Киттенплан.

– Твою мать, отвали ты от нас! – вопит она Пемулису. Трельч выдыхает в микрофон «Ого». О. Господ возится с защитным зонтиком тележки, на поднимающемся ветру вращается маленький белый пропеллер на шапочке. Волосы игроков запорашивает снежком.

– Снег идет в реальном мире, только если он уже учитывается в сценарии! – Пемулис по-прежнему обращается только к Пенну, который все это время не говорил ни слова и теперь как бы небрежно пинает футболку Карачи в Арабское море, очевидно, надеясь, что в метатеоретических спорах забудется изначальная детонация. Пемулис бушует у западного ограждения Восточных кортов. Комбинация нескольких спансул Тенуата и эсхатонового адреналина пробудила в нем синеворотничкового ирландца. Он мускулистый, но физически фундаментально узкий парень: голова, руки, острый хрящ на кончике носа, – Хэлу кажется, что все в нем заостряется и сходится в одну точку, как на плохом Эль Греко. Хэл наклоняется сплюнуть и смотрит, как Пемулис мечется зверем в клетке, пока Господ лихорадочно трудится над матрицей решений мирных переговоров EndStat. Хэл задумывается, и не в первый раз, может, он в глубине души тайный сноб, когда дело касается цвета воротничков и Пемулиса, а затем над тем, уменьшает ли ту вероятность, что он действительно сноб, факт того, что он способен над этим задумываться. Хотя Хэл сделал не больше четырех-пяти затяжечек дюбуа на людях, это уже яркий пример так называемого марихуанового мышления. Все видно по тому, как Хэл наклонился, чтобы сплюнуть, но так запутался в парализующей мысленной спирали, что до сих пор не плюнул, хотя и находится в позиции для бомбежки ровно над стаканом НАСА. Еще он замечает, что загвоздка с реальным/ нереальным снегом в Эсхатоне крайне абстрактная, но почему-то куда интереснее, чем сам Эсхатон, пока что.

Между тем боец ИРЛИВСИРа Эван Ингерсолл, 1,3 м роста, согретый детским жирком и энергозатратными упражнениями для ума, сидел на корточках, как бейсбольный кэтчер, к западу от Дамаска, рассеяно крутил в руках пусковую установку «Россиньоль», наблюдая за односторонним спором между Пемулисом и соседом Ингерсолла по комнате Джей Джей Пенном, который теперь угрожает все бросить и пойти пить какао, если они хоть раз не поиграют в Эсхатон без старших над душой. Мысленные шестеренки Ингерсолла вертятся с тонким жужжаньем. По длительности саммита в Сьерра-Леоне и задумчивым пустым выражениям лиц участников довольно очевидно, что СОВВАР и АМНАТ договорятся: СОВВАР согласится не УГРАНить АМНАТ в обмен на то, что АМНАТ даст СОВВАРу поУГРАНить ингерсолловский ИРЛИВСИР, ведь если СОВВАР будет УГРАНить ИРЛИВСИР, у которого в старом ведре осталась всего пара боеголовок (Ингерсолл знает, что они знают), то СОВВАР набьет кучу ПРИСРАВИСа, не рискнув ПОСРАВИСом, при этом причинив ИРЛИВСИРу столько ПОСРАВИСа, что тот больше не будет угрозой для лидирующего положения АМНАТа по очкам и для них на данный момент в старой матрице теории игр это выгодней всего. Конкретные соотношения выгод для Ингерсолла – что филькина грамота, он еще дроби никак не выучит, но все же четко понимает, что это самый безжалостно логичный сценарий, благоприятный и для Ламонта Чу, и особенно для Сони – Питерсона, который и так без всяких причин и смысла несколько месяцев лютой ненавистью ненавидит Ингерсолла, Ингерсолл нутром чует.

Хэл, парализованный и поглощенный игрой, наблюдает, как Ингерсолл качается на корточках, и перекладывает палку из руки в руку, и яростно соображает, и, наконец, логически заключает, что главная стратегическая выгода ИРЛИВСИРА – расстроить договор АМНАТа и СОВВАРа.

Хэл так и видит, как над головой Ингерсолла загорается мрачная лампочка. Пемулис втолковывает Пенну, что стоять над душой и позволять мелким говнюкам вроде Джеффри Джозефа Пенна попирать шипастыми бутсами границы правил, которые суть сама плоть и кровь Эсхатона, – две большие разницы. Чу и Питерсон рассудительно кивают друг другу, пока Киттенплан хрустит костяшками, а Потлергетс рассеянно чеканит боеголовку на струнах.

И вот Эван Ингерсолл поднимается с корточек, только чтобы снова согнуться и достать из хозведра ИРЛИВСИРа боеголовку, и Хэл как будто единственный видит, как Ингерсолл очень аккуратно выверяет вектор по тощему пальцу, со вкусом замахивается и выстреливает мяч точно в кружок лидеров-сверхкомбатантов в Западной Африке. Это не свеча. Мяч летит прямо, словно из винтовки, и с громким «тук» бьет Энн Киттенплан точно в затылок. Она разворачивается на восток, с рукой на ежике, ведет глазами и останавливает взгляд на Дамаске, ее лицо – каменная маска смерти тольтеков.

Пемулис, Пенн, Господ и все остальные застывают, безмолвные и сраженные, так что слышны только странное блестящее шуршанье снега и карканье парочки ворон, беседующих на соснах у ДР. Вентиляторы ATHSCME молчат, а над трубами «Санстренда» висят четыре облака дыма в виде шерстяных носков. Все замерло. Ни один Комбатант Эсхатона ни разу намеренно не запускал в другого Комбатанта – физического человека 5-мегатонный термоядерный аппарат. Как бы ни психовали игроки, в этом никогда не было ни капли смысла. Тратить ограниченный мегатоннаж Комбатантов на личные атаки вне карты – дорогое удовольствие. Это всегда было таким негласным, но всем понятным правилом.

Энн Киттенплан охвачена шоком и яростью, стоит, как громом пораженная, и дрожит, не спуская глаз с Ингерсолла и его дымящегося «Россиньоля». Отис П. Господ чешет шапочку.

Ингерсолл теперь неторопливо изучает миниатюрные ноготки на левой руке и между прочим замечает, что ИРЛИВСИР только что в прямом 5-мегатонном наземном взрыве уничтожил всю ракетную мощь ОВВАРа, а именно маршала авиации Энн Киттенплан, а также ракетную мощь АМНАТа, плюс артиллерию и глав государств обоих Комбатантов, так удобно устроившихся в радиусе поражения взрыва, – который, по приблизительным расчетам Ингерсолла, пролегает от Берега Слоновой Кости до Сенегала в парном коридоре корта. Если только, конечно, на этот радиус каким-то образом не влияет возможное наличие климатического снега, добавляет он с лучезарной улыбкой.

Пемулис и Киттенплан одновременно выдают линейные залпы антиингерсолловой брани, которые заглушают друг друга и спугивают ворон на деревьях.

Но Отис Господ – который, потемнев, наблюдал за произошедшим, и ввел что-то релевантное в субдиректорию метарешений TREEMASTER программы EndStat, – вдруг, ко всеобщему ужасу, снимает с шеи шнурок с ключиком цвета никеля, нагибается к маленькой запертой шкатулке Соландера [104] на нижней полке тележки, и, пока все наблюдают в ужасе, открывает шкатулку и с почти торжественной аккуратностью заменяет белую кепочку на красную кепочку, которая обозначает «Полный глобальный кризис». В наводящую страх красную кепочку ПГК доселе гейм-мастер Эсхатона облачался лишь раз, и это было больше трех лет назад, когда человеческий фактор при вводе данных в EndStat по совокупному ПРИСРАВИСу во время трехстороннего УГРАНа вызвал возгорание атмосферы Земли.

Теперь на заметенный тонкими белыми узорами ландшафт театра ядерной войны опускается холод реального мира.

Пемулис говорит Господу, что глазам своим поверить, сука, не может. Говорит Господу, как смел он облачиться в наводящую страх красную шапочку по столь очевидному случаю картотерриториальной эквивокационной херни, которую пытается протащить Ингерсолл.

Господ, склонившись над мигающим «Юситю» на тележке, отвечает, что, похоже, у них проблема.

Ингерсолл насвистывает и делает вид, что приплясывает чарльстон между Абу-Кемалем и Эс-Сувейдой, пользуясь ракеткой как тросточкой.

Хэл наконец сплевывает.

Под бешеным взглядом Пемулиса Господ прочищает горло и обращается к Ингерсоллу, неуверенно заявляя, что в ходе сегодняшних предыгровых переговоров по Стартовой ситуации было установлено, что в странушке Сьерра-Леоне размером с пятак не имеется важных стратегических целей.

Ингерсолл отвечает через Средиземное море, что цель острого стратегического интереса появилась в Сьерра-Леоне в тот же самый миг, когда в Сьерра-Леоне решили припереться главы государств и полные ракетные мощи АМНАТа и СОВВАРа. Следовательно, впредь Сьерра-Леонне является – вернее, являлась, наигранно исправляется он с улыбкой, – де-факто ПУСКом. Если президенты и премьеры возжелали покинуть защиту своих отечественных оборонных сетей и устроить элитарные, не допускающие прочих Комбатантов уютные переговоры в какой-то халабуде в горах – это их дело, но Господ был в белой кепочке, недвусмысленно позволяющей чрезмерно эксплуатируемым и недостаточно вооруженным защитникам Единой Веры преследовать свои стратегические интересы, а ИРЛИВСИР был как раз остро заинтересован в совокупных очках ПРИСРАВИСа, которые капнули на его счет благодаря распылению стратегических мощей обоих Комбатантов всего одним ударом, подобным взмаху Пылающего Меча Высших Сил.

Энн Киттенплан делает пару дрожащих шажочков к Ингерсоллу, но ее удерживает и оттаскивает Ламонт Чу.

«Сонный ТиПи» Питерсон, который даже в лучших обстоятельствах какой-то контуженный, просит у Отиса П. Господа определения слова «эквивокационный», из-за чего Хэл Инканденца уже не сдерживается и хохочет во все горло.

За забором театра Пемулис кипит от гнева – не исключено, что не без воздействия дринов – и буквально прыгает на одном месте, да так, что с каждым приземлением фуражка на голове слегка подскакивает, после совещания Трельч и Аксфорд приходят к выводу, такое они прежде видели только в мультфильмах. Пемулис воет, что Господ своей нерешительностью потворствует Ингерсоллу в его ингерсолловых попытках беспрецедентно насрать на саму квинтэссенцию Эсхатона ¹³⁰. Игроки не могут быть целью. Игроки не внутри сраной игры. Игроки – часть аппарата игры. Они – часть карты. Снег падает на игроков, а не на территорию. Они часть карты, а не злоебучей территории. Стрелять можно только по территории. Не по карте. Это же одна-единственная основная граница, которая удерживает Эсхатон от того, чтобы сползти в хаос. Эсхатон, господа, это логика, аксиома, математическая справедливость, дисциплина, неподкупность и порядок. За то, что бьешь по реальным людям, очков не дают. Реальны только носки на карте. Пемулис все оглядывается через плечо на павильон и вопит «Хо-оспади!»

Сосед Ингерсолла по комнате Джей Джей Пенн пытается вставить, что на распыленной Энн Киттенплан несколько предметов одежды, которые стоят до фига ПРИСРАВИСа, и все велят ему заткнуться. Снег теперь сыпет так, что становится главной характеристикой окружения, и с точки зрения Хэла все вне крытого павильона выглядят размытыми, словно за пеленой.

Господ бешено стучит по клавиатуре под наконец раскрывшимся старым пляжным зонтом, который приварил к тележке предыдущий гейммастер. Господ утирается носом о то же плечо, которым обычно прижимает телефон к уху, неуклюже, и докладывает, что проверил директорию «Эсхатон Аксиома» на DEC через Ртк2-совместимый модем и, к сожалению, со всем уважением к Энн и Майку, там не оговаривается четко, что игроки со стратегическими функциями не могут стать целями, если попрутся за пределы своих оборонных сетей. Ламонт Чу спрашивает, как же тогда перед игрой ни разу не распределялись очки за игроков, черт подери, и Пемулис кричит из-за корта, что это настолько не по существу, что какая разница; игроки в ESCHAX.DIR четко не исключены потому, что именно благодаря их исключению Эсхатон и его аксиомы вообще, сука, возможны. «Форд»-седан, фырчащий вхолостую за павильоном, покидает бледная кильватерная струя выхлопа и, поднимаясь, ширится, растворяется. Пемулис говорит, что иначе – башкой подумайте разок, – иначе бы пробудились нестратегические эмоции и Комбатанты постоянно фигарили бы мячи в физических друг друга, и Эсхатон в своей ледяной элегантной теоретической форме вообще не был бы возможен. Он хотя бы уже не скачет, замечает Трельч. Исключение игроков из-под огня само собой разумеется, говорит Пемулис; да это же как бы предаксиома. Пемулис советует Господу очень тщательно подумать над тем, что он делает, так как, на взгляд Пемулиса, Господ, похоже, готов, весьма вероятно, запороть карту Эсхатона навсегда. Проректор девушек до-16 и -18 Мэри Эстер Тод пыхтит на скутере слева направо за павильоном по длинной дорожке от круга до ворот, останавливается, поднимает тонированный экран шлема и кричит издали Киттенплан, чтобы она надела шапку, если собирается играть на снегу со своим ежиком. Это при том, что Киттенплан даже, строго говоря, не в юрисдикции мисс Тод, замечает Аксфорд Трельчу, который передает этот факт в микрофон. Хэл двигает челюстью и пытается собрать слюну в пересохшем рту – а если жуешь щепотку «Кадьяка», это не очень-то приятно. Энн Киттенплан последние пару минут бьют едва ли не паркинсоновские припадки, ее лицо корчится, а усы едва ли не топорщатся. Ламонт Чу повторяет, что игроки со стратегическими функциями не могут в принципе быть разрешенными целями, если в уравнения расчета EndStat не были введены их стоимость ПОСРАВИС/ПРИСРАВИС. Пемулис приказывает Чу не отвлекать Господа от невероятно сильнодействующей и смертельной угрозы, куда Ингерсолл с разрешения Господа их заводит. Он говорит, тут пока еще никто даже не представляет, что такое на самом деле «кризис». Ингерсолл кричит Пемулису, что его ветеранское право вето распространяется только на расчеты Господа, а не на решения сегодняшнего игрового Бога о том, что входит в игру, а что нет. Пемулис предлагает Ингерсоллу заняться чем-то анатомически невозможным. Пемулис спрашивает Ламонта Чу и Энн Киттенплан, собираются ли они и дальше так стоять, считать ворон и позволять Господу позволять Ингерсоллу раз и навсегда стереть карту Эсхатона ради одной жалкой подлой победы во всего одном апокалипсисе. Киттенплан дрожит, щупает затылок со вздувшимися венами и через Средиземноморье смеряет Ингерсолла взглядом человека, который знает, что обязательно сядет за то, что хочет сделать. Аксфорд предлагает некоторые крайне маловероятные физические условия, при которых то, что Пемулис посоветовал Ингерсоллу, не так уж невозможно. Хэл сплевывает толстую нитку слюны и пытается сплюнуть еще, не отрывая глаз от происходящего. Трельч замечает, что вокруг Мэри Эстер Тод всегда витает странный слабый витаминный аромат, который он никак не может узнать. Из-за слоя облаков раздается внезапный трехчастный вжих катапульт «Эмпайр Вейст Дисплейсмент» в далекие северные края. Хэл определяет непонятный аромат Тод как вонь тиамина, который Тод по одной ей известным причинам принимает в промышленных количествах; и Трельч передает информацию и ссылается на Хэла как на «близкий источник», что почему-то вдруг кажется Хэлу странным и каким-то неправильным, хотя он и не понимает, почему. Киттенплан вырывается из рук Чу, бросается, хватает боеголовку из переносного арсенала СОВВАРа и кричит, что ну ладно, раз игроки могут быть целями, то в таком случае: и запускает в голову Ингерсолла реальную комету, от которой тот едва успевает закрыться «Россиньолем», крича в ответ, что Киттенплан уже не может стрелять ничем и ни во что, потому что ее распылил 5-мегатонный наземный взрыв. Киттенплан советует Ингерсоллу пожаловаться на этот счет в вышестоящие инстанции и, невзирая на просьбы Ламонта Чу все спокойно обсудить, хватает еще несколько теоретически драгоценных боеголовок из ведра для промышленного раствора и всерьез увлекается бомбардировкой Ингерсолла, перемещаясь по Нигерии и Чаду на восток, вынуждая Ингерсолла бежать на север по карте кортов на впечатляющей скорости, бросив боевое ведро ИРЛИВСИРа, топоча по Сибири и вопя «Фол». Господ тщетно блеет, призывая к порядку, но сотрудники госаппаратов других Комбатантов уже почуяли, что Эван Ингерсолл превратился в объект травли – с чутьем, которое у детей на подобные вещи поразительное, – и генсек КРАСКИТа, специалист по траекториям АМНАТа и Джош Гопник вместе начинают двигаться на северо-восток по карте, со всей силы обстреливая Ингерсолла, который уронил свою пусковую установку и панически трясет закрытую на цепь калитку на северной стороне, где миссис Инканденца запретила выходить с Восточных кортов, чтобы не топтали ее кореопсисы; а уж что-что, а бить по мячам эти детишки умеют. Хэл уже не может набрать слюны, чтобы плюнуть. Одна боеголовка чиркает Ингерсолла по шее, а другая попадает ровно в бедро. Ингерсолл начинает хромать маленькими кругами, держась за шею и душераздирающе замедленно хныча, как хнычут дети из-за того, что им больно, а не из-за самой боли. Пемулис пятится от южной ограды к павильону с поднятыми руками то ли в призыве остановиться, то ли в ярости, то ли из-за чегото еще. Аксфорд говорит Хэлу и Трельчу, что ему даже совестно за мрачный кайф, который он получает при виде избиения Ингерсолла. В волосах неподвижно лежащего Джима Сбита запуталась прозрачная шкурка красного арахиса. О. П. Господ пытается постановить, что Ингерсолл уже не на четырех кортах Земли Эсхатона, а значит, даже теоретически не является целью. Уже неважно. Дети окружают Ингерсолла, триангулируя бомбардировку, во главе атаки – Т. Питерсон. В Ингерсолла попадают несколько раз, один раз – рядом с глазом. Джим Трельч вскочил и бежит к забору, чтобы все это прекратить, но Пемулис ловит его за провод микрофона и говорит, пусть сами теперь расхлебывают. Хэл, наклонившись вперед, сложив пальцы домиком, обнаруживает, что почти парализован, так поглощен происходящим. Тревор Аксфорд, подперев кулаком подбородок, спрашивает Хэла, не бывало ли у него такого, чтобы он ненавидел кого-нибудь просто до белого каления и при этом не знал, за что. Хэл понимает, как сильно его завораживает расползающаяся игра, которая кажется такой ужасно абстрактной и чреватой таким количеством вариантов и последствий, что даже мысли о том, как это артикулировать, вызывают сложный стресс, и быть практически обездвиженным в поглощении – почти единственный выход из стресса. Теперь Пенн из ИНДПАКа и Маккенна из АМНАТа, у которых свои давние личные счеты с Энн Киттенплан, отходят, перезаряжаются и зажимают Энн Киттенплан в клещи. Она получает два мяча в спину в упор. Ингерсолл давно лежит на земле, но все равно получает мячами. Господ во всю глотку постанавливает, что АМНАТ ни в коем случае не может стрелять по себе, и получает в грудину шальной боеголовкой. Вцепившись в грудь одной рукой, второй он раскручивает пропеллер на красной кепочке, прежде ни разу не раскручивавшийся и чье вращение возвещает о самом худшем и полностью вышедшем из-под контроля Армагеддоне. Тимми Питерсон получает мячом в пах и валится, как мешок с рафинированной мукой. Все собирают потраченные боеголовки и совершенно нереалистично перестреливают их по второму и третьему разу. Забор содрогается и поет под дождем мячей. Ингерсолл теперь напоминает зверька, которого сбили на дороге. Трельч, впервые заметивший седан у помоек Западного корпуса и спрашивающий, не знает ли кто, чей это «Форд» с рекламой аспирина от «Нунхаген», кажется, единственный зритель-старшеклассник, который не испытывает крайнего немого отвращения. Энн Киттенплан отшвырнула ракетку и бросается на Маккенну. Она получает две ракеты в грудь, прежде чем вырубает его впечатляющим левым кроссом. Ламонт Чу со спины сбивает Тодда Потлергетса с ног. Сбит, кажется, обмочился во сне. Джей Джей Пенн поскальзывается на боеголовке, приземлившейся у Фиджи, и красиво падает. От снегопада все одновременно размытое и ужасно четкое, весь визуальный задний фон скрыт, так что действие на карте резкое и сюрреалистическое. Теннисные мячи уже забыты. Джош Гопник бьет Ламонта Чу в живот и Ламонт Чу кричит, что его ударили в живот. Энн Киттенплан одной рукой душит Кирана Маккенну, второй размеренно бьет его по макушке. Отис П. Господ складывает пляжный зонт и толкает тележку с вихляющим колесом на дискетно-дребезжащей скорости к открытым южным воротам 12 корта, не прекращая яростно раскручивать пропеллер на кепочке. Волосы Сбита продолжают обрастать шелухой от орехов. Пемулис под навесом, но по-прежнему стоит, ноги врозь, руки на груди. Человек в зеленом «форде» на холостом ходу ни разу не пошевелился. Трельч говорит, что лично он бы не рассиживался и не разлеживался, если бы Младшие товарищи под его личной ответственностью там вовсю находились под угрозой травм, и Хэл думает, что действительно чувствует некую нарастающую тревогу, но не успевает разобрать почти, кажется, бесконечные смыслы слов Трельча, чтобы определить, возникла ли тревога из-за того, что он видит, или в связи с тем, что говорит Трельч, и степенью того, насколько он поглощен происходящим за забором, то есть расползающимся хаосом настолько сложным в своем беспорядке, что даже не сразу скажешь, это такая продуманная хореография или просто хаотический беспорядок. Ламонта Чу тошнит в Индийский океан. Тодд Потлергетс держится руками за лицо и вопит чтото про свой «ндоз». Теперь, вне всяких сомнений и эквивокаций, валит снег. Небо белесое. Господ и тележка буквально взбивают пушистые бразды на пути к краю карты. Эван Ингерсолл не шевелится уже несколько минут. Пенн лежит в белеющем квадрате подачи, подвернув ногу под невозможным углом. Кто-то вдалеке свистит в спортивный свисток. Энн Киттенплан мчится за генсеком КРАСКИТа по азиатскому субконтиненту. Пемулис сообщает Хэлу, что ему не хочется лишний раз говорить, но он же им говорил. Хэл видит, как Аксфорд, тщетно щелкая пустой зажигалкой, наклонился далеко из-под навеса, закрывая от ветра что-то маленькое. Он осознает, что сегодня третья годовщина, как Аксанутый потерял правый указательный палец и пол правого большого. Маленький лютый Дж. Гопник размахивает кулаками и говорит, что если еще кто-то хочет, то давай, давай. Отис П. Господ и его тележка с лязгом несутся по Индокитаю к южным воротам. Хэл вдруг понимает, что Трельч и Пемулис морщатся, а он не морщится и не уверен, почему морщатся они, и вглядывается в кучу-малу определить, стоит ли морщиться ему, когда генсек КРАСКИТа, громко зовущий мамочку и на бегу оглядывающийся через плечо на перекошенное лицо Энн Киттенплан, врезается прямо в мчащуюся тележку Господа. Раздается такой грохот, как все несчастные случаи в кафетериях вместе взятые. 3,6-Мб-е дискеты разлетаются, как летучие мыши, там, где, если бы не снег, должна быть задняя линия корта 12. Из покатившейся шкатулки Соландера, сломанная защелка на которой торчит как язык, высыпаются разноцветные кепочки. Монитор ТП, модем и корпус «Юситю», с большей частью нервной системы Эсхатона на жестком диске, стартуют по параболическому вектору на юго-запад. Высота полета тяжелого оборудования впечатляет. Наступает странный немой момент неподвижности, ТП зависает в воздухе. Пемулис орет, прижав руки к щекам. Отис П. Господ перескакивает поломанные тележку и генсека и бежит сломя голову по снегу на карте корта, пытаясь спасти аппаратуру, которая теперь на вершине радуги. Очевидно, не судьба. Момент замедленного действия. Снегопад уже стал бураном, думает Хэл, оправдывая Господа, который не видит прямо перед собой Ламонта Чу, на карачках, блюющего. Господ спотыкается об изогнувшегося Чу на высоте колен и зрелищно взлетает. В водительском окне «форда» на холостом ходу вдруг появляется лицо. Аксфорд трясет корпус зажигалки у уха. Энн Киттенплан размеренно тыкает лидера КРАСКИТа лицом в сетку южного ограждения. Парабола полета Господа не так зрелищна по оси Y, как парабола ТП. Корпус «Юситю» при приземлении издает неописуемый звук и выпускает разноцветные платы-кишки. Цветной монитор падает на заднюю часть, на экране в белые небеса мигает «ERROR». Хэл и все остальные могут представить конечную точку полета Господа за миг до приземления. В краткий миг, который позже Хэл сочтет совершенно и неуютно непонятным, Хэл щупает свое лицо, чтобы понять, морщится он или нет. Далекий свисток подчирикивает. Господ, как все и ожидали, влетает головой в экран монитора и там и остается – кроссовки торчат, утепленные штаны сползают и обнажают черные носки. Также имел место не предвещающий ничего хорошего хруст стекла. Пенн корчится на спине. Потлергетс, Ингерсолл и Маккенна истекают кровью. Бум сирены второй 16:00-часовой смены на «Санстренд Энергия & Свет» жутковато приглушен незвуком снегопада.

8 ноября - Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

День Взаимозависимости Gaudeamus Igitur

Бостонские АА не похожи ни на какие другие АА на планете. Как и любые АА где угодно, бостонские делятся на множество отдельных Групп АА, и у каждой Группы есть свое особое название, например Группа «Реальность», или «Оллстонская Группа», или Группа «Чистота и Трезвость», и каждая Группа раз в неделю проводит собрание. Но почти все собрания бостонских Групп – собрания спикерские. Это значит, что на них перед всеми за кафедру с микрофоном выходят выздоравливающие спикеры-алкоголики и «делятся своими опытом, силами и надеждой» ¹³¹. Своеобразно для Бостона то, что спикеры – никогда не члены Группы, проводящей собрание. Спикеры на каждом конкретном еженедельном собрании Группы всегда из какой-то другой конкретной бостонской Группы АА. Люди из другой Группы, которые приехали выступать в вашей Группе, прибыли для так называемого Служения. Служение – когда несколько членов одной Группы должны выйти на дорогу и поехать на собрание другой Группы, чтобы публично выступить по-спикерски с кафедры. Затем на другой вечер куча народу из Группы-хозяйки выезжает по второй полосе той же дороги на собрание Группы-гостя, тоже спикерствовать. Группы обмениваются Служениями: вы приезжайте выступать у нас, мы поедем выступить у вас. Это может показаться вычурным. Выступать у себя нельзя. На собрании собственной Группы ты хозяин; просто сидишь и внимательно слушаешь, и завариваешь кофе из капсул на 60 чашек, и расставляешь одноразовые чашки высокими зиккуратами, и продаешь лотерейные билеты, и нарезаешь бутерброды, а когда отвыступают спикеры из другой Группы – вычищаешь пепельницы, и выскребаешь урны, и моешь полы. Никогда не делишься своими опытом, силой и надеждой из-за фибролитовой кафедры с дешевым нецифровым микрофоном, кроме как перед какой-нибудь другой бостонской Группой ¹³². Каждый вечер по Бостону снуют облепленные стикерами машины, забитые совершенно трезвыми людьми с пустым взглядом от кофеина, которые пытаются разобрать каракули адресов в свете приборки, в поисках церковных подвалов, залов для бинго или кафетериев домов престарелых других Групп АА для Служения. Жизнь активного члена бостонской Группы АА, наверно, немного похожа на жизнь серьезного музыканта или там спортсмена, в плане нескончаемых гастролей.

Группа «Белый флаг» Энфилда, Массачусетс, в метрополии Бостона, встречает воскресенья в кафетерии дома престарелых «Провидент» на Ханнеман-стрит, на авеню Содружества в паре кварталов к западу от плосковерхого холма Энфилдской теннисной академии. Сегодня Группа «Белый флаг» принимает Служение от Группы «Продвинутые основы» из Конкорда, пригорода Бостона. Народ из «Продвинутых основ» добирался почти час, плюс вечная проблема городских улиц без знаков и непонятых указаний по телефону. В вечер следующей пятницы небольшая орда белофлаговцев поедет в Конкорд, чтобы в порядке алаверды Служить перед Группой «Продвинутые основы». Путешествовать на большие расстояния по улицам без знаков, стараясь разобрать указания типа «Второй поворот налево с круга и прямо до хиропрактики», и теряться, и убивать весь вечер после долгого дня ради всего где-то шести минут за фанерной кафедрой называется «Проявлять Активность в Своей Группе»; само выступление называется «Работа по 12 шагам», или «Отдавать». Отдавать – кардинальный принцип бостонских АА. Термин произошел от эпиграмматического описания реабилитации бостонскими АА: «Отдаешь все, чтобы вернуть, чтобы опять отдать». Трезвость в Бостоне считается не столько даром, скольком неким космическим займом. За него нельзя расплатиться, но можно передать другим, распространяя послание, что, вопреки всему, АА помогает, распространяя послание для каждого новенького, который прокрался на встречу и сидит в заднем ряду, из-за трясучки не в силах держать в руках кофе. Единственный способ сохранить трезвость – отдавать ее, а даже просто 24 часа трезвости стоят чего угодно – трезвый день не иначе чем чудо, если у тебя Болезнь, как у него, говорит член «Продвинутых основ», отвечающий за Служение сегодняшнего вечера, который выступает всего с парой слов, прежде чем открыть собрание, ретироваться на стул возле кафедры и случайным образом вызывать спикеров из своей Группы. Председатель говорит, что и жалких 24 минуты не мог выдержать без того, чтобы не приложиться, когда Пришел впервые. «Прийти» означает признать, что тебе надрали зад, и приплестись к бостонским АА, будучи готовым на что угодно, лишь бы эта жопа прекратилась. Председатель из «Продвинутых основ» похож на идеальное совмещение фотографий Дика Каветта и Трумена Капоте ¹³³, вот только при этом он, типа, совершенно, почти даже пышно лысый, и вдобавок в ярко-черной кантри-рубашке с барочными завитушками, как крем на торте, на груди и плечах, и в галстуке-ленточке, плюс остроносых мокасинах из какойто странно черепитчатой кожи рептилии, и вообще представляет собой поразительное зрелище, гротескный на поразительный манер, афиширующий гротескность. В этом широком зале больше дешевых металлических пепельниц и одноразовых чашек, чем ты встретишь где-либо в мире. Гейтли сидит прямо в первом ряду, так близко к кафедре, что видит щербинку между выдающимися резцами председателя, но ему нравится оборачиваться и смотреть, как люди приходят, бродят, стряхивая воду с верхней одежды, ищут пустые места. Даже в вечер праздника Дня В. к 20:00 кафетерий «Провидента» забит. АА уходит на праздники не чаще, чем Болезнь. Это большое воскресное собрание для аашников со всего Энфилда, Оллстона и Брайтона. Каждую неделю приезжают завсегдатаи из Уотертауна, и Восточного Ньютона, если только не Служат спикерами в других Группах. Стены кафетерия, окрашенные в неопределившийся зеленый, сегодня завешаны переносными фетровыми баннерами со слоганами АА в бойскаутских синих и золотых цветах. Слоганы такие бессодержательные, что о них и говорить не хочется. Взять «Один день за раз», например. Напыщенный мужик в ковбойском наряде завершает открывающую проповедь, объявляет начальный Момент молчания, читает Преамбулу АА, достает случайное имя из расшитого стетсона в руках, деланно щурится при чтении, говорит, что хотел бы пригласить первого случайного спикера от «Продвинутых основ» и спрашивает, присутствует ли его одногруппник Джон Л., здесь, сегодня.

Джон Л. поднимается за кафедру и говорит: «Раньше на такой вопрос ответить я был не в состоянии». Прокатывается смех, позы у всех становятся расслабленней, ясно, что Джон Л. ведет трезвую жизнь довольно давно и не окажется одним из тех спикеров АА, которые так нервничают и стесняются, что сопереживающая аудитория тоже начинает нервничать. Все в зале нацелены на полное сопереживание спикеру; так они смогут принять послание АА, донести которое тот пришел. Сопереживание у бостонских АА называется «Идентификация».

Затем Джон Л. называет свое имя и говорит, кто он есть, и все отвечают «Здравствуй».

«Белый Флаг» – одно из местных собраний АА, которые обязательны для посещения жильцам Эннет-Хауса. Каждый вечер на неделе тебя должны видеть на назначенном собрании АА или АН, иначе до свидания, выселение. Жильцов, когда они идут на назначенные собрания, должен сопровождать сотрудник Хауса, чтобы официально их там, собственно, видеть ¹³⁴. Консультанты жильцов Хауса предлагают садиться в самом первом ряду, чтобы было видно поры на носу спикера, и стараться Идентифицироваться, а не Сравнивать. Еще раз: Идентифицироваться значит сопереживать. Идентифицироваться – если только вам не важнее Сравнивать – тут совсем не трудно. Потому что если сидишь впереди и слушаешь внимательно, то знаешь, что все истории деградации, падения и смирения спикеров, по сути, одинаковы и похожи на твою: веселье с Веществом, затем постепенно все меньше веселья, затем значительно меньше веселья из-за, типа, отключек, когда вдруг очухиваешься на шоссе на скорости 145 км/ч со спутниками, которых первый раз в жизни видишь, ночей, когда просыпаешься в незнакомой постели рядом с кем-то, кто даже на известное науке млекопитающее не похож, трехдневных отключек, после которых приходится покупать газету, чтобы хотя бы понять, в каком ты городе; да, постепенно все меньше и меньше реального веселья, зато теперь есть физическая потребность в Веществе, вместо былого добровольного веселья; затем в какой-то момент вдруг вообще ну очень мало веселья, вкупе со страшной, до трясущихся рук, ежедневной потребностью, затем ужас, тревога, иррациональные фобии, тусклые воспоминания о веселье, как песни сирен, проблемы с разнообразными представителями власти, головные боли, от которых колени подгибаются, легкие припадки и литания всего того, что бостонские АА зовут Утратами…

– Затем настал день, когда я из-за выпивки потерял работу, – у конкордца Джона Л. огромное свисающее брюхо и практически нет задницы – у некоторых толстяков постарше бывает, будто задница втягивается в тело и вываливается с другой стороны в виде брюха. Трезвый Гейтли качает пресс из страха, что это внезапно произойдет и с ним, раз тридцатилетие не за горами. Гейтли такой огромный, что на нескольких рядах за ним никто не садится. У Джона Л. самая большая связка ключей, что Гейтли видел в жизни. Они на вытягивающемся ретракторе, как у уборщиков, тот прикрепляется к шлейке на поясе, и спикер рассеянно, сам не замечая, их перебирает – его единственная уступка страху сцены. Еще на нем серые штаны уборщика.

– Потерял чертову работу, – говорит он. – То бишь так-то я знал, где она и все дела. Просто прихожу в один прекрасный день, а там уже какой-то другой мужик, – снова смех в зале.

…и еще Утраты, и вот уже Вещество кажется единственным утешением в боли от накапливающихся Утрат, и, конечно, ты Отрицаешь, что само Вещество и вызывает те самые Утраты, которые утешает…

– Алкоголь убивает медленно, но верно, вот как мне сказал один мужик в первый вечер, когда я Пришел, у себя в Конкорде, и этот же мужик в итоге стал моим наставником.

…затем уже не такие легкие припадки, белая горячка из-за неудачных попыток слишком быстро ограничить потребление, первое знакомство с субъективными жуками и грызунами, затем еще один запой и еще жуки мурашками по телу; затем, наконец, ужасное признание, что какая-то черта бесповоротно пересечена, и клятвы с потрясаниями-кулаками-Господу-свидетелю завязать, бросить отныне и навсегда, соскочить, затем, может, пара дней первоначального успеха благодаря Самодеятельности, и вдруг срыв, затем снова обеты, наблюдение за стрелками часов, барочные правила для самого себя, повторные срывы к облегчению Вещества после где-то двух дней воздержания, жуткие похмелья, пеплопосыпательная вина и отвращение к себе, надстройки дополнительных правил (например, не раньше 09:00, не в вечер после работы, только когда луна прибывает, только в компании шведов), которые тоже подводят…

– Когда я напивался, хотел протрезветь, а когда был трезвый, хотел напиться, – говорит Джон Л. – Я так годами жил, и скажу как на духу: это не жисть, а чертова смерть заживо.

…затем невероятная психическая боль, словно перитонит души, психическая агония, страх надвигающегося безумия (почему я не могу бросить, если так хочу, – может, я ненормальный?), появления в больничных вытрезвителях и клиниках реабилитации, домашние неурядицы, финансовое пике, рано или поздно – домашние Утраты…

– А потом я из-за выпивки потерял жену. То бишь так-то я знал, где она и все дела. Просто однажды прихожу, а там уже какой-то другой мужик, – тут смеха уже немного, в основном горькие кивки: истории часто у всех одинаковые, в плане домашних Утрат.

…затем ультиматумы по месту работы, нетрудоустраиваемость, финансовое дно, панкреатит, подавляющее чувство вины, кровавая рвота, циррозная невралгия, недержание, невропатология, нефрит, черная депрессия, жгучая боль, и Вещество дарует все более краткие периоды облегчения; затем, наконец, больше никакого облегчения, нигде; наконец, невозможно кайфануть так, чтобы заморозить свои чувства от такой жизни; и теперь ты уже ненавидишь Вещество, ненавидишь, но понимаешь, что все равно не можешь бросить, это Вещество, понимаешь, что, наконец, хочешь бросить больше всего на свете, и это уже совсем невесело, и ты поверить не можешь, что тебе вообще когда-то нравилось, но бросить все равно не можешь, ты как будто совершенно свихнулся на хер, тебя как будто стало два; а когда готов продать родную мамочку, чтобы бросить, и все равно, понимаешь ты, бросить не можешь, тогда-то и спадает последний слой дружелюбной славной маски твоего старого приятеля-Вещества, пробила полночь и маски сброшены, и ты вдруг видишь Вещество как оно есть, впервые видишь Болезнь как она есть, как была все это время, смотришь ночью в зеркало и видишь, чему ты принадлежишь, что становится тобой…

– Чертова живая смерть, говорю, это и близко на жисть не похоже, я стал как неживой и немертвый, и говорю вам как на духу, мысль о смерти была чепухней по сравнению с мыслью о такой вот жисти еще пятьдесять лет, и только потом уже смерти, – и головы слушателей кивают рядами, как луг под ветром; ох, как тут не Идентифицироваться.

…а потом у тебя серьезные проблемы, очень серьезные, и ты это понимаешь, наконец-то, смертельно серьезные проблемы, потому что Вещество, которое ты считал единственным другом, за которое отдал все, с радостью, которое так долго приносило тебе облегчение боли от Утрат, вызванных любовью к облегчению, Утрат твоей матери, и второй половины, и бога, и товарища, наконец сорвало свою слащавую маску, обнажило бездонные глаза и хищную пасть, и клыки вот досюда – это Лицо-В-Полу, щерящийся лик блед твоих худших кошмаров, и это лицо – теперь твое собственное лицо в зеркале, это ты, Вещество поглотило или заменило тебя и стало тобой, и ты срываешь футболку в рвоте, слюнях и Веществе, которую вы оба носили неделями не снимая, и стоишь и смотришь на свою бледную грудь, а там, где должно биться сердце (которое ты отдал Ему), в центре его обнаженной груди и бездонных глазах только беспросветная дыра, и еще зубы, и когтистая лапа зазывно манит чем-то соблазнительным, и теперь ты видишь, что тебя поимели, по-королевски кинули, раздели, поматросили и бросили, как плюшевую игрушку, валяться как упал во веки веков. Теперь ты видишь, что Оно – твой враг, твой худший кошмар, и проблемы из-за Него отрицать уже невозможно, – а бросить все равно не можешь. Теперь принимать Вещество – как посещать черную мессу, но бросить все равно не можешь, хотя о кайфе уже и думать забыл. Тебе, как тут говорят, Конец. Ты не можешь напиться и не можешь протрезветь; не можешь кайфануть и не можешь попуститься. Ты за решеткой; ты в клетке, и куда ни глянь – вокруг только прутья решетки. Ты попал так, что теперь твоя жизнь либо оборвется, либо круто изменится. Ты на развилке, которую бостонские АА зовут Дном, хотя термин не самый подходящий, ведь все согласны, что это место, напротив, очень высокое и неустойчивое: ты на краю чего-то очень высокого и наклоняешься вперед…

Если слушать внимательно, то кажется, будто все путешествия с Веществом под ручку у спикеров кончались на одном и том же обрыве. Теперь тебе как потребителю Вещества Конец. Ты перед пропастью. Теперь у тебя два варианта. Или стереть себе напрочь карту – лучше всего бритвой, или есть еще таблетки, или всегда можно тихо задохнуться в выхлопах твоей неоплаченной машины в заложенном гараже бессемейного дома. Не по-взрывному, а так, всхлипом [105]. Лучше чисто, тихо и (раз вся твоя жизнь была долгим тщетным бегством от боли) безболезненно. Хотя некоторые из алкоголиков и наркоманов, составляющих 70 % суицидников каждый год, стараются уйти по-балаклавски [106] роскошно и красиво: одна из старейших членов Группы «Белый флаг» – прогнатическая дама по имени Луиза Б., которая в 81-м году до э. с. хотела стереть себе карту в прыжке со старого Хэнкок-билдинг в центре, но всего через шесть этажей после прыжка ее подхватил порыв термического восходящего ветра и кувырнул назад, в затемненное окно офиса арбитражной фирмы на тридцать четвертом этаже, где она и приземлилась на лакированный конференц-стол, отделавшись только порезами, открытым переломом ключицы и опытом намеренного самоуничтожения, прерванного вмешательством извне, отчего стала оголтелой христианкой – просто-таки до пены у рта, – так что ее сравнительно игнорируют и избегают, хотя ее история – в целом обычная, но более зрелищная – вошла в мифологию бостонских АА. Но, в общем, когда оказываешься на этом обрыве в Конце своего пути с Веществом, можно либо взять люгер или бритву и стереть собственную карту – хоть в шестьдесят, хоть в двадцать семь, хоть в семнадцать, – либо можно открыть самое начало «Желтых страниц» или Файла Психослужб Интернета и лепетать в 02:00 в трубку, и признаться доброму дедушкиному голосу, что у тебя проблемы, смертельно серьезные проблемы, и голос постарается тебя утешить и уговорить продержаться еще пару часов, пока на пороге перед рассветом не появятся с улыбкой двое приятно-искренних, до странного спокойных мужчин в консервативных костюмах, будут тихо беседовать с тобой несколько часов и уйдут, и ты не вспомнишь ничего, что они говорили, кроме ощущения, что они жутко напоминали тебя, были когда-то на твоем месте – в говне по уши, но теперь почему-то больше нет, не в говне, по крайней мере, не похоже, если только все это не какая-то невероятно запутанная афера, все это их АА, и ну, в общем, ты сидишь на остатках мебели в лавандовом рассвете и осознаешь, что теперь у тебя буквально не осталось иного выбора, кроме как попробовать эту тему с АА или стереть свою карту, так что весь оставшийся день в последнем безрадостном горьком прощальном запое ты добиваешь все Вещество, какое находишь дома, и на следующий день решаешь рискнуть, смирить гордость и, может быть, еще здравый смысл, и попробовать эти самые собрания этой самой «Программы», которая в лучшем случае – какой-нибудь наивный унитарно-церковный бред, а в худшем – прикрытие для коварного и мозгопромывающего культа, где будешь трезвым только потому, что 24 часа в сутки продаешь целлофановые букетики искусственных цветов на разделительных полосах загруженных шоссе. Но что характеризует этот обрывистый нексус ровно двух вариантов, эту жалкую развилку, которую бостонские АА называют Дном, – в этот момент ты думаешь, может, продавать цветы на разделительных полосах – не так уж и плохо, по сравнению с тем, что в это время творится в твоей жизни. И именно это в первую очередь и объединяет бостонских АА: оказывается, именно это самое усталое, жалкое отчаяние «хоть-промывайте-мозги, – хоть-эксплуатируйте, – чтоугодно» стало обрывом практически для всех АА, которых ты повстречаешь, – это выясняется, как только по-настоящему набираешься смелости прекратить шнырять по углам собраний и подходишь к людям с протянутой влажной рукой и пробуешь по-настоящему познакомиться лично с бостонскими АА. Как говаривает один суровый старик или старушка, которых ты всегда особенно боялся, но к которым тянулся, никто не Приходит потому, что у него жизнь удалась, все замечательно и просто хочется закрыть дырки в социальном распорядке вечера. Все – нет, все Приходят с мертвым взглядом, рвотно-белым лицом, поджав хвост и с припрятанным дома зачитанным до дыр каталогом оружия и боеприпасов (для своей карты), на случай, если эта последняя отчаянная соломинка с обнимашками и клише обернется просто наивным бредом. Ты не один такой, скажут они: эта изначальная безнадега знакома каждой живой душе в просторном холодном помещении салат-бара. Они как выжившие с «Гинденбурга». И если продержаться подольше, то по ощущениям каждое собрание – как воссоединение.

А затем трясущихся новичков, достаточно отчаянных и жалких, чтобы Держаться, приходить и заглянуть под малообещающую бессодержательную поверхность, как обнаружил Дон Гейтли, затем объединяет второй общий опыт. Шокирующее открытие, что все это, похоже, реально помогает. Удерживает от употребления Вещества. Это неправдоподобно и шокирует. Когда на Гейтли наконец после четырех месяцев пребывания в Эннет-Хаусе неожиданно снизошло, что вот уже несколько дней как он не тешил себя обычной идеей выскользнуть в блок № 7 и как-нибудь неуремически кайфануть, чтобы ни один суд не доказал, и вот уже несколько дней как он даже не думал об оральных наркотиках, или туго скрученном дюбуа, или ледяном пенном пивасике в жаркий денек… когда он осознал, что различные Вещества, без поглощения которых он и дня прожить не мог, даже не вспоминались почти неделю, Гейтли испытал не столько благодарность или радость, сколько чистый шок. Сама мысль, что АА реально каким-то образом помогают, застала его врасплох. Он подозревал какую-то подставу. Какую-то новую подставу. На этом этапе он и прочие жильцы Эннета, которые еще держались и на которых начало снисходить, что АА помогают, стали вместе засиживаться допоздна и совместно сходить с ума от мозгового штурма, ведь оказалось попросту невозможным понять, как же так АА помогли. Да, видимо, это все, похоже, действительно как-то помогает, но Гейтли никак в ум взять не мог, чем может помочь просиживание задницы каждый вечер на недружелюбных к геморрою складных стульях, глядя на носовые поры и слушая клише. Еще никто не сумел разгадать АА, вот очередная скрепляющая воедино общность. А народ с кучей лет в АА просто из себя выводит, если спрашивать «Как». Спросишь страшных стариканов, «Как помогают АА», а они только улыбнутся своими леденящими улыбочками и ответят: «Отлично». Помогает – и все; и точка. Всем новичкам, которые отринули здравый смысл, решились Держаться и приходить, а потом обнаружили, что их клетки через какое-то время вдруг распахнулись, самым что ни на есть таинственным образом, знакомо это ощущение глубокого шока и возможной подставы; у бостонских аашников позеленее, где-то с шестью месяцами трезвости, вместо блаженного ликования все еще видно туповатое подозрение – вид лупоглазых дикарей, впервые узревших зажигалку «Зиппо». И, в общем, это их объединяет, эта робкая совокупность возможных проблесков чего-то вроде надежды, неохотный шаг к вроде бы признанию, что эта самая неромантичная, немодная, клишированная тема АА – такая маловероятная и малообещающая, настолько противная всему, что они привыкли так сильно любить, – действительно может держать зубастую пасть любовника на замке. Процесс – ловкий реверс всего того, что привело тебя на Дно и Сюда: сначала Вещества такие волшебно прекрасные, такие недостающие детальки внутреннего пазла, и поначалу ты знаешь, в глубине души, что они тебя ни за что не подведут; ну просто знаешь. Но они подводят. А затем эта придурошная анархическая клоунада встреч в дешевых помещениях, затертых слоганов, приторных улыбок и отвратительного кофе – такой идиотизм, и ты просто знаешь, что это ну никак не может помочь, разве что самым полнейшим дебилам… и вдруг Гейтли вроде бы обнаруживает, что АА – тот самый верный друг, которого он уже вроде как потерял, когда Пришел. И так что ты Держишься, не употребляешь, а потом из чистого ужаса перед ожогом от молока дуешь на воду и принимаешь близко к сердцу неправдоподобные предупреждения по-прежнему просиживать все вечерние собрания от звонка до звонка, даже когда жажда Вещества затихла и тебе кажется, что наконец-то все под контролем и дальше справишься сам – все равно не решаешься справляться сам, принимаешь к сердцу предупреждения, ведь теперь ты уже не веришь, что способен отличить правду от вымысла, ведь АА помогают, хоть это и неправдоподобно, а без веры в свое восприятие ты запутавшийся, обескураженный, и когда люди со временем в АА настойчиво советуют продолжать приходить, ты киваешь как робот и продолжаешь, и моешь полы, и вычищаешь пепельницы, и заполняешь заляпанные стальные капсулы отвратительным кофе, каждые утро и вечер падаешь на большие колени и просишь помощи у неба, которое все равно кажется полированным щитом, от которого мольбы только отскакивают, – как вообще можно молиться «Богу», в которого, как ты до сих пор думаешь, верят одни дебилы? – но старики говорят, неважно, во что ты там веришь или не веришь, Просто Делай, говорят они, и, словно выдрессированный организм без всякой независимой человеческой воли, ты и делаешь как велено, продолжаешь и приходишь, ежевечерне, и теперь готов на все, лишь бы тебя не выкинули из «дома на полпути», где сперва так старательно напрашивался на выселение, Держишься и Держишься, собрание за собранием, теплый день за холодным днем…; и не только более-менее уходит позыв кайфануть, но и вообще все по жизни – прямо как тебе неправдоподобно обещали, когда ты только Пришел, – все постепенно становится как-то лучше, внутри, какое-то время, потом опять хуже, потом намного лучше, потом какое-то время хуже, но так, что все равно лучше, реальнее, чувствуешь себя странно разослепленным, а это здорово, пусть многое, что ты теперь видишь в себе и в своей прошлой жизни, видеть невыносимо, – и к этому времени все происходящее уже настолько неправдоподобно и непостижимо, ты настолько обескуражен, что понимаешь: у тебя поврежден мозг, до сих пор, от стольких лет употребления Вещества, – и тогда решаешь, что лучше и дальше Держаться в бостонских АА, где народ постарше и как будто не такой больной на голову – ну или по крайней мере не настолько этим обескураженный – объяснит в жестких императивных инфинитивах, что делать, где и когда (хотя ни за что – Как или Зачем); и в этот момент уже начинаешь почти по-библейски Слепо Верить в стариков-аашников – Слепая Вера рождается не из фанатизма или даже доверия, но просто из хладнокровного понимания, что в себя-то ты все равно уже ни капельки не веришь ¹³⁵; и теперь, если старики скажут Прыгать, ты попросишь показать рукой желательную высоту, и теперь ты принадлежишь им, и ты – свободен.

Второй спикер от Группы «Продвинутые основы», чье имя Гейтли не разобрал из-за громкого «Здравствуй» зрителей, но инициал которого – И., мужик еще огромнее, чем Джон Л., ирландец с грин-картой в фетровой кепке, толстовке «Шинн Фейн» и брюхом как мешок с мукой, но и вполне заметной задницей, чтобы уравновесить брюхо, делится своим переживанием надежды, перечисляя, что приобрел, когда последовал своему решению Прийти, заткнуть бутылку, завернуть флакон с гидрохлоридом фентермина ¹³⁶ и бросить дальнобоить по 96 часов кряду в состоянии химического психоза. Вознаграждение за воздержание, подчеркивает он, было более чем духовное. Только в бостонских АА можно услышать, как пятидесятилетний иммигрант разливается соловьем о первом твердом испражнении во взрослой жизни.

– Мня страсть как поносило всю сызнательную жизню. Нах слали в сральниках всех стоянок отсюдыть и до Ньорка. Епт, без б, в родном толкане обои снизу аж кучерявились. Но однажды короч… До гроба не забуду. Эт, знач, неделя, как я значок в стольник получил. Три месяца ни капли. Сижу, знач, дома в комнате задумчивости, да. Ну, короч, тужусь, как обычно, ниче такова… и вдруг аж прибалдел. Плеск такой, я уж думал – лопатник в очко проеб, пушт не приык к плескам. Вот вам крест, думал, лопатник. Ну и нагибаюсь промеж колен, зырю чо, в темноте-то, и глазам не верю. И, люди добрые, аж перед парашей на колени бухнулси и ну реально зырить. С любовью зырить, сечете? И, тарищи, не в словах описать, какая то была красотень. В хезнике-то говно плаает. Реальное говно, диситыльна. Твердое, по краям закрухленное, хнутое слихка. Его будт… на заводе слабали и ко мне поклали, а не плеснули. И вид такой, как Бох велел шоб было. Тарищи, у таво говна чуть ли не пульс билси. И тама, на коленях, я вазблаарил Вышшие Силы, кторые предпачаю звать Всесильным Бохом, и с тех пор все блаарю и блаарю Вышшие Силы, утром, днем и вечером, а в доме неизвеснава архитекра – уж завсехда. – красное кожаное лицо мужика весь его рассказ сияет. Гейтли и остальные белофлаговцы катаются от хохота, – говно с пульсом, ода твердому стулу; но беспросветные глаза некоторых трясущихся позади новичков ширятся в одной им понятной Идентификации и возможной надежде, они не смеют и вообразить… Послание донесено.

Самое главнейшее достоинство Гейтли как сотрудника с проживанием в Эннет-Хаусе – не считая размера, который не стоит так просто списывать со счетов в месте, где нужно поддерживать порядок среди новоприбывших с отходняком, еще в Отмене, с вращающимися глазами, как у перепуганной коровы, с сережкой в веке и татуировкой «Рожден быть неприятным», – не считая того, что его руки размером с отрубы говядины, какие редко видишь где-то кроме крюков мясника, – в общем, его большой плюс вот в чем: он умеет передать собственный опыт, как сперва ненавидел АА, новеньким жильцам Хауса, которые ненавидят АА и терпеть не могут, когда их заставляют ходить, сидеть на пороносовой близости и слушать вечер за вечером левую неправдоподобную клишированную чушь. АА правда кажутся какими-то левыми, сперва, а иногда и есть левые, рассказывает Гейтли новым жильцам, и говорит, что ни в коем случае не ожидает, будто они поверят ему на слово, будто если они достаточно отчаянные и жалкие, чтобы какое-то время вопреки здравому смыслу Держаться, то АА обязательно помогут. Но, говорит, он зато откроет самое прекрасное в АА: тебя никто не выгонит. Если ты Пришел, так Пришел. Никого не выгоняют, ни за что. А значит, можно говорить что угодно. Рассказывай про твердое говно сколько влезет. Агрегатное состояние говна – это еще цветочки. Гейтли говорит, что руку дает на отсечение, у новых жильцов Эннет-Хауса не получится стереть улыбки с лиц бостонских аашников. Невозможно, говорит он. Этот народ уже наслушался. Энурез. Импотенция. Приапизм. Онанизм. Фонтанирующее недержание. Автокастрация. Сложные параноические галлюцинации, самая грандиознейшая мегаломания, коммунизм, крайний бирчизм, национал-социалистский бундизм, нервные срывы, содомия, скотоложство, растления дочерей, признания в любых уровнях неприличия. Копрофилия и – фагия. Да блин, личная предпочитаемая Высшая Сила четырехлетнего белофлаговца Гленна К. – Сатана. Ну да, никто в «Белом Флаге» Гленна К. не жалует, и надвинутый капюшон, макияж и канделябр, который он с собой таскает, вызывают недовольство, но Гленн К. все равно останется членом ровно столько, сколько сам захочет Держаться.

Так что говорите что хотите, предлагает Гейтли. Отправляйтесь на Собрание для новичков в 19:30, поднимите трясущуюся граблю и расскажите все правду без прикрас. Что в голову придет. Валяйте. Этим утром Гейтли, сразу после обязательной утренней медитации, рассказывал новенькому одержимому татушками плюгавенькому Юэллу, который какой-то юрист, с гипертоническим румянцем и белой бородкой, рассказывал, как он, Гейтли, значительно воспрял духом после 30 дней трезвости, когда обнаружил, что на Собрании новичков можно поднять здоровенную граблю и во всеуслышанье заявить, как же он ненавидит эту левую аашную чушь про благодарность, и покорность, и чудеса, и как же он это все ненавидит и считает, что это бред сивой кобылы, и аашников ненавидит, и все они самовлюбленные самодовольные дебилы, и говноеды с этими своими лоботомированными улыбочками и левыми телячьими нежностями, и как он им всем желает невероятно жестокого зла во всех красках техниколора, – Гейтли стоял и плевался ядом, мокрогубый и красноухий, напрашивался, чтобы его выгнали, специально выбешивал аашников, чтобы дали ему пенделя, и он бы вернулся в ЭннетХаус, и сказал бы калеке Пэт Монтесян и своему консультанту Эухенио М. в лицо, что в АА ему дали пенделя, как его умоляли искренне раскрыть душу, и ну пожалуйста, он искренне и раскрыл по самое не балуй, а лыбящиеся лицемеры потрясали кулаками и прогнали его на фиг… и ну, в общем, яд так и хлестал гейзерами на собраниях, и но как он обнаружил, ветераны-белофлаговцы всей Группой, пока он, типа, вслух желал им зла, только и делали, что яростно кивали в сопереживающей Идентификации и раздражающе подбадривали, выкрикивая: «Приходи еще!», а один-два флаговца со средними количествами трезвой жизни подходили после собрания и говорили, как славно, что он поделился, и бляха-муха, как же они сегодня Идентифицировались на славу и разделили его глубочайшие искренние чувства, и как он им услужил, подарив реальный опыт типа «А-когда-то-мы-сами», потому что теперь они вспомнили, что чувствовали себя в точности как Гейтли, когда Пришли впервые, – только, признавались втайне они, им-то не хватало духу честно поделиться этим с Группой, – и вот так они неправдоподобно и безумно перевернули все вверх ногами, и Гейтли чувствовал себя какимто героем АА, гением ядовитого духа, одновременно разочарованным и ликующим, а прежде чем пожелать ему оревуаров и попросить возвращаться, каждый обязательно записывал свой телефонный номер на корешке лотерейного билета – телефонные номера, по которым Гейтли и не подумал бы звонить (о чем с ними говорить-то?), но которые вдруг оказалось просто приятно иметь при себе в кошельке, просто носить с собой, просто на случай мало ли чего; и еще плюс, может, после собрания, где Гейтли разливал яд, к нему медленно подползал бочком, как краб, один из стариков энфилдцев-белофлаговцев с геологическими количествами трезвой жизни в АА, перекрученным больным стариковским телом и чистыми ярко-белыми глазами, и тянулся похлопать по огромному вспотевшему плечу, и говорил с надтреснутым фремитическим хрипом курильщика, что «ну, ты хотя бы задорный засранец, поддал нам жару», и что «ну, может, все у тебя будет как надо, Дон Г., всякое может быть, ты только Приходи Еще, и, если интересно послушать совет от человека, который наверняка за день выжирал столько, сколько ты-то за всю жизнь не выпил, попробуй просто тихо посидеть на собраниях, и вынуть бананы из ушей, и забить их в рот, и заткнуться на хрен, и послушать в кои-то веки, хоть раз, наверно, в своей жизни по-настоящему послушать, и тогда-то, может быть, все у тебя будет как надо»; и вот они не предлагали телефонные номера – только не настоящие старики, – и Гейтли знает, что надо наступать на горло своей гордости и самому ртом просить номера больных угрюмых спокойных старожилов «Белого Флага» – «Крокодилов», как их зовут белофлаговцы помладше, потому что перекрученные старики обычно сбиваются вместе с отвратительными, похожими на какашки сигарами в углу кафетерия «Провидента» под глянцевой фотографией 16 х 20 крокодилов или аллигаторов, греющихся на солнышке на каком-то буйно-зеленом бережку, на которой кто-то в шутку, где только доля шутки, снизу фломастером начеркал легендарную надпись «Угол стариканов», и эти старики сбиваются под ней, крутят зеленые сигары в кривых пальцах и говорят, не раскрывая рта полностью, на какие-то совершенно таинственные темы, доступные только давним трезвенникам. Гейтли как бы даже побаивается этих аашных стариков во фланелевых рубахах с варикозными носами и седыми ежиками, коричневыми зубами и прохладным лукавым одобрением во взгляде, чувствует себя третьеразрядным дубиной-охотником племени в присутствии невозмутимых вождей, которые правят по какому-то негласному шаманскому праву ¹³⁷, и так что он, конечно, их ненавидит, Крокодилов, из-за того, что побаивается, но, как ни странно, с удовольствием сидит в том же большом кафетерии дома престарелых, что и они, и смотрит в том же направлении, что и они, каждое воскресенье, а чуть позже обнаруживает, что ему даже нравится кататься самое большее на 30 км/ч в их идеально отлаженных седанах 25-летней давности, когда его стали брать на Служения «Белого флага» в другие Группы бостонских АА. В итоге он даже прислушивается к немногословному предложению и начинает сам выходить и рассказывать свою личную страшную историю публично, из-за кафедры, вместе с другими членами «Белого Флага» – Группой, в которую он нехотя наконец официально вступил. Так и надо поступать, если ты новенький, обладаешь так называемым Даром Отчаяния и готов на любые мучения, лишь бы вести трезвый образ жизни, – официально вступаешь в Группу, вписываешь имя и дни трезвости в официальный список секретаря Группы и лично близко знакомишься с остальными членами Группы, и по-талисмански хранишь их номера в кошельке; и – самое главное – Проявляешь Активность в Группе, что здесь, в бостонских АА Гейтли, значит не просто мыть затоптанные полы после «Отче наш», и варить кофе, и вычищать пепельницы от окурков и мерзких мокрых от слюны обрубков сигар, но и регулярно появляться в обычные вечерние часы в обычном притоне «Группы Белого Флага» – «Элит ой (неон в букве «Н» не горит) Закусочной» по соседству с «Пончиками Стива» в Энфилдском Центре, – появляешься и выпиваешь зубогубительные литры кофе, и затем залезаешь в отлаженные седаны Крокодилов, подвески которых просаживаются под весом Гейтли, и едешь, с глазами, пустыми от кофеина, сигарного дыма и ангста из-за публичных выступлений, в какую-нибудь лоуэлльскую Группу «Радости жизни», или чарльзтаунскую Группу «Закрытой бутылки», или в бриджуотерский государственный вытрезвитель, или конкордскую тюрьму, и, кроме одного-двух других бледных новичков с пустыми глазами и «Даром крайнего Отчаяния», в этих машинах в основном только Крокодилы с геологическими эпохами трезвой жизни – это в основном мужики, которые посещают «Белый Флаг» десятилетиями и до сих пор выезжают на каждое запланированное Служение, каждый раз, надежные как смерть, и даже когда по Спонтанному играют «Келтикс», они все равно выходят на дорогу по зову Служения, не устают Проявлять бешеную Активность в Группе; и Крокодилы в машине советуют Гейтли вовсе не считать совпадение долгого воздержания и бешено неустанной Активности в АА совпадением. Их шеи сзади изрезаны складками. Крокодилы спереди смотрят в зеркало заднего вида, щурятся своими мешковатыми ярко-белыми глазами на Гейтли с другими ребятами на перекошенном заднем сиденье и говорят, что не пересказать, сколько они повидали новичков, которые Приходили, а потом их снова засасывало Туда, ненадолго Приходили в АА, и Держались, и набирали немного времени трезвой жизни, и все становилось получше, в плане головы и по жизни, а через какое-то время потерянные новенькие наглели, решали, что уже «Выздоровели», и вдруг засиживались за новой работой, которую нашли благодаря трезвости, а может, покупали сезонный абонемент на «Келтикс», или по-новому открывали для себя трах и трахались напропалую (эти сушеные, заскорузлые, беззубые, совершенно постсексуальные пни реально говорили «трахаться»), но так или иначе несчастные наглые бестолковые новенькие засранцы постепенно откалывались от бешеной Активности в Группе, а потом и от самой Группы, а потом малопомалу вообще от собраний АА, а затем, без защиты собраний или

Группы, через некоторое время – о, а время не вопрос, Болезнь дьявольски терпелива, – как через некоторое время они забывали, что это такое, – те, кто нагло откалывался, – они забывали, кто и что они такое, забывали про Болезнь, пока, типа, в один прекрасный день, типа, например, приходят такие на «Келтикс» – «Сиксерс», и в старом добром Межштатном Центре «Флит/Ферст» духота, и кажется, что ну какой вред от одного холодного пивасика, после стольких лет трезвости, теперь-то, когда они «Выздоровели». Всего одну баночку. Не убьет же. А после одной они как будто и не бросали, если у них Болезнь. И как через месяц, или шесть, или через год они Возвращались, назад в залы бостонских АА и в свою старую Группу, покачиваясь, с белой горячкой, снова поджав хвост, а может, пройдет и пять-десять лет, прежде чем они наберутся сил Вернуться, снова размазанные по стенке, а может, их организм уже не готов к повторному злоупотреблению после трезвой жизни, и они Там и умирают – Крокодилы всегда говорили «Там» приглушенно, с вьетнамской серьезностью, – а может – еще хуже – кого-нибудь убивали по пьянке и остаток жизни мотали срок в ИУМ-Уолполе, напиваясь самогоном на изюме, выгнанном в параше без сидушки, и все силясь вспомнить, что же они натворили такого, Там, что попали сюда; а может – что самое страшное – эти наглые новички откалывались Туда и с ними не происходило абсолютно ничего ужасного, чтобы настал Конец, просто напивались 24/7/365, возвращались к нежизни, за решетками, к несмерти, снова-здорова в клетку Болезни. Крокодилы рассказывают, что со счета сбиваются, когда вспоминают тех, кто Приходил ненадолго, откалывался, возвращался Туда и умирал, или, к сожалению, не умирал. Некоторых белофлаговцы даже показывают – изможденных серых призраков, ползущих по тротуарам со всеми своими пожитками в мусорном мешке, – пока они медленно проезжают мимо в отлаженных машинах. Старый эмфиземный Фрэнсис Г. особенно любит стопорить свой «Лесабр» на углу перед каким-нибудь горемычным бездомным хмырем, который когда-то был в АА и нагло откололся, опускать окно и кричать: «Живи на всю катушку!»

Естественно – тут Крокодилы толкают друг друга узловатыми локтями, фыркают и хрюкают, – когда они говорят Гейтли либо Держаться в АА и быть бешено Активным, либо сдохнуть в канаве – это же только предложение. Тут они хрипят, давятся и шлепают по коленям. Это классическая шутка для своих. По ратифицированной традиции в бостонских АА не бывает «должен» и «не должен». Никаких доктрин, догм, правил. Выгнать тебя никто не может. Необязательно делать, как тебе скажут. Делай как хочешь – если ты все еще себе веришь. Крокодилы ревут, фыркают, колотят по приборке и скачут на переднем сиденье в безрадостном смехе АА.

Бостонские АА считают себя доброкачественной анархией, любой порядок в их рядах – функция от Чуда. Ни «обязан», ни «должен», – только любовь, поддержка и изредка скромное предложение, основанное на разделенном опыте. Неавторитарное, свободное от догм движение. При этом цинику от бога с прирожденным чутьем на брехню, Гейтли понадобилось больше года, чтобы понять, в чем, как ему кажется, бостонские АА втайне догматичны. Естественно, нельзя принимать альтернативных Веществ; это само собой; но официальная линия Содружества – если ты сорвешься, отколешься, накосячишь или оступишься, выйдешь на ночь Туда, употребишь Вещество и снова заведешь Болезнь, то знай: они не только зовут, но настаивают, чтобы ты вернулся на собрания как можно скорее. В этом они довольно искренни, ведь многие новенькие по чутьчуть срываются и косячат, в плане стопроцентного воздержания, поначалу. Никто не будет осуждать или читать нотации. Все хотят только помочь. Все знают, что вернувшийся оступант и так наказал себя сверх всякой меры, просто снова побывав Там, и что, когда ты снова накосячил, а Вещество все зовет тебя без умолку, требуется невероятное отчаяние и покорность, чтобы свернуть шею гордости, приплестись назад и снова отложить Вещество прочь. Сопереживание возможно благодаря какому-то искреннему состраданию к косякам, хотя некоторые из АА и покивают с самодовольным видом, когда узнают, что оступант не послушал простых советов. Даже новичков, которые еще не могут бросить и приходят с подозрительными выпуклостями в карманах курток размером с фляжку и в течение собрания все сильнее кренятся на правый борт, настойчиво призывают приходить еще, Держаться, оставаться, – главное, чтобы не перебивали. Нетрезвым после «Отче наш» не рекомендуют ехать домой в одиночку, но насильно ключи отнимать никто не станет. Бостонские АА подчеркивают независимость индивидуальности. Пожалуйста – говорите и делайте что хотите. Конечно, есть дюжина простых советов ¹³⁸, и конечно, те, кто нагло решают, что не желают следовать простым советам, вечно возвращаются Туда, а потом плетутся назад, поджав хвост, и признаются из-за кафедры, что не последовали советам и расплатились за свою гордыню сполна, и научились на горьком опыте, но теперь они снова здесь и, видит Бог, уж в этот раз будут следовать советам неукоснительно, сами увидите, зуб дают. Наставник Гейтли Фрэнсис («Грозный Фрэнсис») Г. – Крокодил, которого Гейтли наконец набрался смелости попросить стать наставником, – сравнивает совершенно необязательные простые советы бостонских АА со, скажем, когда ты прыгаешь из самолета, тебе «советуют» надеть парашют.

Но, конечно, так-то поступай как знаешь. Затем он хохочет, пока так не заходится в кашле, что приходится сесть.

Главная засада в том, что нужно хотеть. Если не хочешь делать, как тебе велят, – то есть, простите, как тебе советуют – значит, тобой все еще управляет твоя воля, а Эухенио Мартинез из Эннет-Хауса не устает указывать, что твоя личная воля – паутина, до сих пор которую плетет Болезнь. Воля, которую ты по-прежнему называешь своей, уже пропиталась Веществом кто знает сколько лет тому назад. Она вся заросла паутинными волокнами Болезни. Его собственный термин для Болезни – Паук ¹³⁹. Паука надо Морить Голодом: от своей воли придется отказаться. Вот почему большинство Приходит и Держится только после того, как их чуть не убила собственная запутанная воля. Нужно хотеть отказаться от воли и слушать тех, кто знает, как Морить Голодом Паука. Нужно хотеть слушать советы, хотеть следовать традициям анонимности, смирения, сдаться на волю Группы. Если не подчиниться, никто тебя не выгонит. Им не придется. Ты сам себя выгонишь, если и дальше будешь следовать капризам собственной больной воли. Поэтому, наверное, почти все в Группе «Белый флаг» так стараются быть такими отвратительно смиренными, добрыми, полезными, тактичными, веселыми, неосуждающими, чистыми, энергичными, жизнерадостными, скромными, щедрыми, честными, порядочными, терпеливыми, терпимыми, внимательными, правдивыми. Это не Группа их заставляет. А просто в АА по-настоящему долго может продержаться только тот, кто сам готов стать таким. Вот почему циничным новичкам или зеленым жильцам Эннет-Хауса серьезные аашники кажутся странной помесью Ганди и мистера Роджерса [107] с татухами, увеличенной печенью и без зубов, которая раньше била жен и растлевала дочек, а теперь поет серенады о своем кишечнике. Все это совершенно необязательно; делай или умри.

Но, в общем, например, Гейтли долгое время озадачивало, почему собрания АА, где никто не поддерживает дисциплину, такие дисциплинированные. Никто не перебивает, не распускает кулаков, не орет благим матом, не перемывает косточек и не срется за последнее «Орео» на тарелке. Где же тот суровый держиморда, который вбивает в головы принципы, которые, по заверениям АА, спасут твою задницу? Пэт Монтесян, Эухенио Мартинез и Крокодил Грозный Фрэнсис не отвечали Гейтли, когда же начнут вбивать. Только улыбались лукавыми улыбками и говорили Приходить еще – апофегма, которую Гейтли находил такой же заезженной, как «Тише Едешь!» и «Сам Живи и Другим Не Мешай!»

Почему заезженное такое заезженное? Почему правда обычно не просто не-, но антиинтересная? Потому что все до единого критические миниэпифании, какие переживаешь в первые дни АА, всегда полиэстерно-банальны, признается Гейтли жильцам. Он расскажет, что в бытность свою жильцом, сразу после того, как индастриал-гранжевый пост-панк с Гарвардской площади, – которого звали Бернард, но он заставлял всех звать его Плазматрон-7,– так вот, сразу после того, как старый добрый Плазматрон-7 выхлебал девять флаконов Найквила в мужском туалете наверху и на ужине рухнул лицом в тарелку с пюре быстрого приготовления, тут же на месте был выселен и вынесен на плече Кельвина Болта прямо на остановку зеленой ветки на Содружке, и Гейтли переселили из пятиместной спальни самых новеньких на койку Плазматрона-7 в трехместной спальне для не таких новеньких, ему приснился эпифанический ночной сон об АА, который он первым готов признать заезженным ¹⁴⁰. Во сне Гейтли и ряд за рядом совершенно среднестатистических и неуникальных американских граждан стояли на коленях на полиэстеровых подушках в тесном дешевом церковном подвале. Подвал – самый обычный дешевый церковный подвал, только стены во сне были из какого-то тонкого чистого прозрачного стекла. Все стояли на коленях, устроившись на дешевых, но удобных подушках, и все было так странно – потому что, кажется, никто не понимал, зачем им стоять на коленях, а поблизости не виднелось никакого босса высшего звена или держиморды, который бы их заставлял, и все же чувствовалось, что на коленях они стоят не просто так. Как во всех снах, когда смысла нет, но есть. И но потом какая-то женщина слева от Гейтли поднялась с коленей и вдруг встала прямо, просто как бы потянуться, и в ту же секунду ее вдруг как потащит назад с ужасной силой и как засосет в одну из прозрачных стеклянных стен подвала, и Гейтли уже зажмурился перед серьезным таким звоном стекла, но стеклянная стена не столько разбилась, сколько просто раздалась перед кувыркающейся женщиной и снова сомкнулась, и все, нет ее. Ее подушка и, как потом заметил Гейтли, еще пара полиэстеровых подушек в нескольких рядах тут и там были пусты. И именно тогда, оглядываясь, Гейтли во сне медленно поднял голову на обнаженные трубы на потолке и вдруг увидел в метре над разношерстными и разноцветными головами коленопреклоненного собрания – увидел медленно и бесшумно плывущий багор, как посох исполинского пастуха, как такой крюк, который появляется слева и вытаскивает из зоны обстрела помидорами бездарных актеров, медленно вырисовывавший над ними французские завитушки, почти застенчиво, как будто неторопливо выискивая; а когда поднялся мужик в кардигане с добрым лицом, попался на загнутый посох и улетел вверх тормашками сквозь беззвучную стеклянную мембрану, Гейтли повернул большую голову до упора, не отрываясь от подушки, и теперь увидел, прямо за прозрачным листом стекла, чрезвычайно аккуратно одетую авторитарную фигуру, поводящую исполинским посохом пастуха одной рукой, спокойно изучая ногти на второй с лицом, скрытым маской, на которой был нарисован просто желтый смайлик, с таким обычно желают хорошего дня. Фигура была внушительная, надежная и уверенная в себе, одновременно привлекательная и успокаивающая. Авторитарная, она излучала хорошее настроение, неотразимое очарование и безграничное терпение. Тралила большой палкой спокойно и со знанием дела, как рыбак, который, сразу видно, не собирается выбрасывать улов назад. Медленная бесшумная палка с крюком – вот почему они все стояли на коленях под барочными окружностями ее траектории.

Одна из ночных посменных обязанностей сотрудников с проживанием в Эннет-Хаусе – не спать и быть наготове в переднем кабинете всю ночь на Ночной смене: люди на ранних стадиях реабилитации от Вещества часто видят реальное хоррор-шоу, или травматически-соблазнительные сны о Веществе, а иногда сны заезженные, но важные и эпифанические, и сотруднику на Ночной смене нужно возиться с бумажками, или качать пресс, или таращиться в широкое окно эркера переднего офиса на первом этаже, чтобы быть в любую минуту готовым заварить кофе, выслушать сбивчивый пересказ сна и предложить практичную позитивную точку зрения бостонских АА на возможный показатель прогресса в реабилитации жильца, – но тут Гейтли незачем было мчаться вниз за мнением сотрудника, таким был мощно, заезженно очевидным этот сон. Гейтли стало ясно, что у бостонских АА самый безжалостно суровый и умелый держиморда на планете. Гейтли лежал, свисая со всех четырех сторон койки, со вспотевшим от откровения лбом: держиморда бостонских АА ждал снаружи дисциплинированных залов собраний, в том самом пресловутом «Там», где гудели от веселья завлекательные клубы, сулящие хорошее настроение, под знаками с бесконечно льющимися неоновыми бутылками. Терпеливый надзиратель АА всегда и везде поджидал Там: выискивал заусенцы на пальцах в слепящем флуоресцентном сиянии аптек, где за увесистую доплату брали поддельные рецепты на Талвин, в луковом свете, льющемся через бумажные шторки из меблированных комнаткок обдолбанных медсестер, которые финансировали надлежащее состояние собственных клеток краденными фармацевтическими образцами, в изопропиловой вони кабинетов старых, сутулых, беспрерывно курящих врачей, у которых всегда под рукой лежал блокнот с листами для рецептов и кому достаточно было только услышать «боль» и увидеть нал. В доме задохнувшегося соплями канадского ВИПа и в офисе непримиримого помпрокурора Ревира, жена которого в тридцать пять лет купила вставные зубы. Контролер АА выглядел чертовски славно, пах еще лучше, одевался как бог и не забывал о вежливой черно-желтой улыбке, когда искренне желал хорошего дня. Всего еще одного хорошего дня. И еще.

В эту ночь циничный Гейтли впервые с готовностью последовал простому совету встать на большие колени у узкой продавленной койки Эннет-Хауса и Просить Помощи у кого-то, в кого он все еще не верил, просить, чтобы его укушенную Пауком волю отняли, дезинфицировали и раздавили.

Но и плюс у бостонских АА, к сожалению, как оказалось, все же есть догмы; и некоторые одновременно устаревшие и пафосные. А еще в Содружестве свой сбивающий с толку жаргон – псевдопсихологический диалект, который сперва вообще невозможно разобрать, на это в лотерейном перерыве на собрании «Белого флага» Дону жалуется Кен Эрдеди – рекламщик с высшим, полуновенький в Эннет-Хаусе. Собрания бостонских АА необыкновенно длинные – полтора часа вместо общепринятого часа, – но зато здесь после 45 минут устраивают перерыв, где все могут перехватить бутерброд или «Орео» под шестую чашку кофе, постоять и поболтать, и почувствовать единение, когда можно оттащить наставника в сторонку и поделиться каким-нибудь заезженным прозрением или эмоциональной белибердой, которые наставник быстренько и без лишних ушей одобрит, а еще поместит в больший императивный контекст первостепенной необходимости не употреблять сегодня Вещество, хотя бы сегодня, любой ценой. Пока остальные единятся и беседуют в странной системе поговорок, еще проходит лотерея – очередная выдумка бостонцев: самые зеленые новички «Белого флага» пытаются Проявлять Активность в Группе и бродят с ротанговыми корзинами и пачками билетов – один за бакс и три за пятак, – а победителя объявляют в конце с кафедры, и все шипят, кричат «Проплачено!» и смеются, а победитель получает «Большую книгу», «Как это видит Билл» или «Как я уверовал», которые, если у него довольно трезвых дней за плечами и потому уже есть вся литература АА с прошлых лотерей, он публично предлагает любому желающему новичку – то есть любому новичку, у которого хватает смиренного отчаяния подойти, попросить и рискнуть получить еще в нагрузку и телефонный номер, чтобы хранить в кошельке.

На лотерейных перерывах «Белого флага» Гейтли обычно курит с жильцами Эннет-Хауса, чтобы отвечать на вопросы и сопереживать жалобам. Сам он обычно спрашивает и жалуется после собрания Грозному Фрэнсису, с которым сегодня Гейтли делит важную обязанность по «прилизыванию зала» – мытью полов, чистке пепельниц и протирке длинных столов кафетерия, – в чем участие Г. Ф. Г. ограничено, поскольку он на кислороде, а потому его участие в основном заключается в том, что он стоит, дышит кислородом и держит незажженную сигару, пока зал прилизывает Гейтли. Кен Эрдеди, который пришел в Хаус месяц назад из какой-то понтовой клиники в Белмонте, в целом пришелся Дону по душе. Эрдеди человек с деньгами, – мать Гейтли назвала бы его яппи, – старший бухгалтер в рекламном агентстве «Вайни и Вилс» в центре, как сказано в его приемке, и, хотя он примерно возраста Гейтли, такой мягко миловидный на вид – как и все выпускники Гарварда и Тафтса, с чем-то от манекена во внешности, – и всегда выглядит таким ухоженным и лощеным, даже в джинсах и простом хлопковом свитере, что Гейтли он кажется моложе, незнакомым с жизнью, и он мысленно зовет Эрдеди «малЫм». Эрдеди в Хаусе в основном из-за «марихуановой зависимости», а Гейтли непросто Идентифицироваться с любым, кто изза травки умудряется променять работу и квартиру на койку в комнате с татуированными мужиками, которые курят во сне, и на подработку где-нибудь на бензоколонке (Эрдеди только что начал свою девятимесячную работу Кротости на заправке «Мерит» на Северной Гарвардской улице в Оллстоне), 32 часа в неделю по МРОТу. Или чтобы нога вот так дрыгалась все время из-за Отмены: от долбаной травки? Но не Гейтли судить, что считается поводом для того, чтобы Прийти, а что нет, – ни для кого, кроме себя, – а наставник грудастой, но проблемной новенькой Кейт Гомперт – которая если не на собраниях, в основном только лежит в кровати в новой женской пятиместной спальне, и находится на «суицидном контракте» с Пэт, и живет без обычного давления по поводу скорее найти работу Кротости, и каждое утро получает из медицинского шкафчика какие-то рецептурные лекарства, – консультант Кейт Гомперт Даниэлла С. на прошлой Летучке сотрудников сообщила, что Кейт наконец раскрылась и тоже призналась, что Пришла в основном из-за травки, а не легковесных рецептурных транков, как указала в приемке. Гейтли раньше считал травку тем же табаком. Он был не из тех наркоманов, которые курят, если не могут надыбать что-нибудь еще; он и травку курил всегда, и всегда мог надыбать что-нибудь еще, и иногда курил травку одновременно с тем, что мог надыбать. По травке Гейтли не скучает. А шокирующее Чудо АА – что он не скучает и по Демеролу.

Суровый ноябрьский ветер брызжет моросью по широким окнам зала. Кафетерий дома престарелых «Провидент» освещен шахматным порядком больших лампочек на потолке, многие из них тусклые, и свет в них дрожит. Из-за мерцающих лампочек Пэт Монтесян и прочие склонные к световым припадкам аашники никогда не посещают «Белый флаг», предпочитая Группу «Свободный путь» в Бруклайне или собрания для неженок «Лейк-стрит» в Западном Ньютоне по воскресным вечерам, куда Пэт М., как ни странно, едет от самого дома на Южном побережье в Милтоне, чтобы послушать, как народ рассказывает про своих аналитиков и «Саабы». Вкусы в АА непредсказуемые. Зал «Белого флага» освещен так ярко, что Гейтли видит в окнах только блестящую жидкую темноту, фон для бледных отражений присутствующих.

«Чудо» – один из терминов бостонских АА, который, как жалуются Эрдеди и новенькая, вся дрожащая девушка в вуали, стоящая над плечом Гейтли, переварить очень непросто, как, например, в оборотах «Мы Все Маленькие Чудеса», «Не Уходи За Пять Минут До Чуда» и «Оставаться Трезвым 24 Часа – Чудо».

Хотя новенькая девушка – то ли Джоэль В., то ли Джоэль Д., – которая по дороге в «Провидент» рассказывала, что бывала на паре собраний еще до Дна и пришла к выводу, что они совершенно отвратительны, и до сих пор настроена довольно цинично и мнения не поменяла, пока Гейтли следил за новыми жильцами, – говорит, что даже слово «Чудо» предпочтительней постоянной болтовни АА про «Милость Божью», та напоминает ей о каких-то родных местах, где, как она заметила, в культовых сооружениях часто ходили алюминиевые трейлеры или фанерные хижины, и паства на службах возилась с медянками, чтобы почтить что-то там про змей и языки.

Еще Гейтли обратил внимание, что Эрдеди разговаривает по тафтсгарвардски – как будто не двигая нижней челюстью.

– Тут как будто своя собственная страна, – жалуется Эрдеди, закинув ногу на ногу немножко по-пидорски, оглядываясь в лотерейном перерыве, сидя в широкой тени Гейтли. – Когда я впервые выступил, на собрании в Святой Е. в среду, после молитвы ко мне кто-то подошел и сказал: «Хорошо было тебя услышать, я по-настоящему Идентифицировался с чувствами дна, которыми ты поделился, с изоляцией, с двойным „не можешь", давно не чувствовал себя таким зеленым». А потом дал лотерейный билет с его телефонным номером, который я даже не просил, и сказал, что я там, где и должен быть, что, признаться, звучит довольно снисходительно.

Лучше всего Гейтли удается смех – рокочущий и успокаивающий, со смехом с его лица сходит некая загнанная жесткость. Как и у большинства здоровяков, у Гейтли довольно высокий хриплый голос; у него словно сдавлена гортань. «Я сам до сих пор ненавижу эту тему с „тытам, – где-и-должен-быть", – говорит он со смехом. Ему нравится, что Эрдеди смотрит прямо на него, слегка склонив голову набок, показывает, что он весь внимание. Гейтли не знает, что это обязательное выражение для работы белых воротничков, где надо показать, что ты целиком погружен в проблемы клиента, ведь тот платит круглые суммы и ожидает в ответ явную демонстрацию внимания. Гейтли все еще плохо разбирается в людях высшего общества, не считая того, где они обычно прячут ценности.

Бостонские АА, с их акцентом на Группе, явление глубоко социальное. Лотерея все никак не заканчивается. Бомж подшофе с венозным носом, отсутствующими передними зубами и в башмаках, замотанных изолентой, пытается спеть «Volare» в микрофон на пустой кафедре. Его мягко, весело уводит со сцены, приобняв за плечо, Крокодил с бутербродом. В доброте Крокодила есть определенный пафос – в том, как он положил чистую руку во фланели на заляпанные плечи, – и Гейтли его чувствует и очень этому рад, продолжая между тем разговор с Эрдеди:

– Но хотя бы привык уже к «Хорошо тебя услышать». Тут так просто говорят, когда кто-нибудь выступит. Ведь нельзя сказать «Хорошо выступил» или «Молоток», потому что не нам судить, хорошо, плохо или как. Понимаешь, а, Крошка?

Крошка Юэлл, в синем костюме, с лазерным хронометром и в крошечных туфлях, в блеске от которых можно читать, сбивает пепел в ту же грязную алюминиевую пепельницу, что и Нелл Гюнтер со стеклянным глазом, который она для развлечения вставляет наоборот, чтобы зрачок и радужка смотрели внутрь, а жуткий белок и крошечные теххарактеристики производителя с другой стороны – наружу. Они оба делают вид, что изучают стол под светлое дерево, а Юэлл подчеркнуто и несколько враждебно не смотрит и не отвечает на реплику Гейтли и вообще не вступает в разговор, но это его и только его выбор, так что Гейтли не в обиде. Уэйд Макдэйд слушает «Уокмен», что в лотерейный перерыв технически не грех, но вообще не лучшая мысль. Чандлер Фосс чистит зубы нитью и делает вид, что бросает использованную в Дженнифер Белбин. Большинство жильцов Эннет-Хауса социализируются удовлетворительно. Пара черных жильцов Эннет-Хауса социализируется с другими черными ¹⁴¹. Паренек Диль и Дуни Глинн развлекаются тем, что травят анекдоты про гомосексуалистов Моррису Хэнли, который сидит и приглаживает волосы кончиками пальцев, делая вид, что даже не слышит, – его левая рука до сих пор перебинтована. Альфонсо Парьяс-Карбо стоит с тремя ребятами из «Оллстонской Группы», широко улыбаясь и кивая, не понимая ни слова. Брюс Грин спустился в мужской, сперва спросив разрешения у Гейтли, чем его немало посмешил. Гейтли сказал ему ни в чем себе не отказывать. У Грина здоровые руки и отсутствует брюхо, даже после Веществ, и Гейтли подозревает, что тот когда-то играл в футбол. Кейт Гомперт целиком ушла в себя за столом для некурящих у окна, игнорирует свое бледное отражение, строит шалашики из лотерейных билетов и двигает их по столу. Кленетт Хендерсон обнимает другую черную, смеется и несколько раз восклицает «Подруга!» Эмиль Минти сидит, схватившись за голову. Джофф Дэй в черной водолазке и блейзере шныряет между разными группками, делая вид, что участвует в разговорах. Никаких признаков Берта Ф. Смита или Шарлотты Трит. Рэнди Ленц, в своих вполне когнито белых усах и баках, наверняка у таксофона в северо-восточном углу холла «Провидента» внизу: Ленц проводит за телефоном или в попытках занять телефон почти недопустимые количества времени. «И ведь что мне нравится, – говорит Гейтли Эрдеди (Эрдеди правда слушает, хотя на краю его зрения сидит привлекательно вульгарная девушка легкого поведения в короткой белой юбчонке и абсурдных черных чулках в сетку, красиво скрестив ноги, – еще и в черных „Феррагамос" на низкой шпильке с одним ремешком, – и женщина эта с каким-то бугаем, отчего она еще привлекательнее; а еще вполне привлекательны и притягивают внимание груди и скрипичные ключи бедер девушки в вуали рядом, хоть она и в длинном мешковатом синем свитере в тон вышитой кайме на вуали), – что мне реально нравится: «„Хорошо тебя услышать" в итоге имеет, типа, сразу два смысла». Гейтли также обращается и к Джоэль, с которой, как ни странно, всегда сразу ясно, что она смотрит на тебя, несмотря на вуаль. Сегодня в зале «Белого флага» еще где-то с полудюжину людей в вуалях; солидная доля народа из 11-шаговой Унии радикально обезображенных и травмированных также состоит в 12-шаговых содружествах по причинам, не связанным с ужасной обезображенностью. Большинство аашников с вуалью в помещении – женщины, хотя есть и один мужчина из УРОТа, активный белофлаговец, Томми то ли С., то ли Ф., который когда-то давным-давно заснул на акриловом диване с бутылкой «Реми» и закуренным «Типарилло», – теперь он носит вуали УРОТ и целый набор шелковых водолазок, различных шляп и солидных водительских перчаток из овчины. Гейтли уже пару раз вкратце объясняли философию УРОТа-и-вуалей, но он так и не понял, и ему они кажутся знаком стыда и желания скрыться до сих пор. Пэт Монтесян говорила, что в Эннет-Хаусе побывали несколько уротистов – до Года Молочных Продуктов из Сердца Америки, когда приплелся на постой новенький жилец Гейтли, – эта вот Джоэль ван Дайн, – о которой у Гейтли до сих пор вообще нет мнения как о человеке или насколько серьезно она решила отложить Вещества и Прийти, чтобы реально начать трезвый образный жизни, – эта Джоэль – первый жилец с вуалью под началом Гейтли как сотрудника. Эта самая Джоэль даже не мариновалась два месяца в листе ожидания на прием, очутилась в доме враз по какой-то частной договоренности с кем-то из Совета директоров Хауса – обеспеченных энфилдцев, которым нравится благотворительность и директорство. И собеседования на прием с Пэт у нее не было; девушка просто взяла и пришла два дня назад после ужина. Она провела пять дней в Женской Бригэмской после какого-то очень несчастного случая с передозировкой, в котором поучаствовали, как говорят, и дефибрилляторы, и священники. Багажа у нее хватало на двоих, включая такую как бы китайскую переносную штуковину для переодеваний с облачками и лупоглазыми драконами, которая даже складывалась и которую пришлось волочь наверх вместе Грину и Парьясу-Карбо. В ее случае пока даже не заикались о работе Кротости, и Пэт проводит сеансы с девушкой лично. У Пэт какая-то своя договоренность с девушкой; Гейтли уже насмотрелся на личные договоренности между некоторыми сотрудниками и жильцами, пришел к выводу, что это, пожалуй, какой-то такой дефект Эннет-Хауса. Девушка из Группы «Молодежь Бруклайна» в юбке чирлидерши и пошлых чулках в двух рядах от них игнорирует все пепельницы и тушит экстрадлинную сигарету о стол, и заливисто ржет над чем-то, что сказал рябой мужик в длинном пальто из верблюжьей шерсти, которое он не снял в помещении, и кожаных балетках на босу ногу, Гейтли его прежде на собраниях не видел. И когда она давит сигарету, он кладет свою руку на ее. Раньше такие вещи, как тушить сигарету о пластмассовый стол под дерево, на котором Гейтли уже видит черную проплавленную лунку, такие вещи, как вонь, никогда его не цепляли, пока Гейтли не согласился с подачи Грозного Фрэнсиса Г. на работу по прилизыванию-зала-и-протирке-столов, и теперь у него в отношении мебели «Провидента» какие-то собственнические чувства. Но он же все равно не может пойти и разбирать чужие качества, и говорить, как им себя вести. Он только развлекает себя мыслью о том, как девушка летит вверх тормашками в стеклянную стену.

– Когда так говорят, имеют в виду как бы следующее: то, что ты сказал, для них хорошо, как-то им помогает, – говорит он, – но плюс я теперь тоже так люблю говорить, потому что, если подумать, это еще и значит, что хорошо иметь возможность слышать. Реально слышать, – он пытается неуловимо переводить взгляд с Эрдеди на Джоэль и обратно, будто обращается сразу к обоим. С этим у него не очень. Голова слишком большая для неуловимости. – Потому что, помню, где-то, наверное, первые шестьдесят дней я ни хрена не слышал. Ничего не слышал. Просто сидел и Сравнивал, и говорил себе, типа, «А у меня машины никогда не было», «От меня жена никогда не уходила», «У меня кровь из анального отверстия никогда не шла». Эухенио мне советовал просто приходить еще, и рано или поздно я научился бы и слушать, и слышать. Он сказал, что реально слышать – трудно. Вот только не объяснял, в чем разница между «слушать» и «слышать», это меня жутко бесило. Но через какоето время я научился реально слышать. И оказалось – может, только у меня так, – но оказалось, что слышать спикера – значит, внезапно понять, как, блин, одинаково он и я себя чувствовали, Там, на Дне, до того, как мы оба Пришли. Вместо того, чтобы сидеть тут и ненавидеть всех вокруг и думать, что у него шла кровь из анального отверстия, а у меня нет, и как это значит, что мне пока лучше, чем ему, и все еще можно вернуться Туда.

Одна из хитростей, как по-настоящему помогать новичкам, – не читать лекции и не подсказывать, а только рассказывать о личном опыте, и что тебе говорили, и что ты обнаружил сам, и делать это небрежно, но позитивно и ободряюще. Плюс надо стараться как можно сильнее Идентифицироваться с чувствами новичков. Грозный Фрэнсис Г. говорит, это один из вариантов, чем могут быть полезны люди с годом-двумя трезвой жизни: искренне Идентифицироваться с новенькими Больными и Страждущими. Грозный Фрэнсис говорил Гейтли, пока они протирали столы, что если Крокодил с десятками лет сухой жизни в АА попрежнему может искренне сопереживать и Идентифицироваться со вздрюченным пучеглазым проеденным Болезнью новичком, то значит, с реабилитацией Крокодила какой-то абзац, ек-макарек. Крокодилы с десятилетиями сухости живут в совершенно другой духовной галактике, внутри. Один из старожилов говорит, что у него будто целый новый уникальный внутренний духовный замок, внутри, и там он живет.

Отчасти эта самая новенькая Джоэль кажется Кену Эрдеди притягательной не из-за одной сексуальности ее тела, которая еще больше подчеркивается тем, как растянутый и заляпанный кофе синий свитер должен преуменьшить тему тела, без высокомерия и попыток его скрыть, – халтурная сексуальность притягивает Эрдеди, как освещенное окно – ухоженного светляка, – но еще и из-за вуали, загадки, что же за ужасный контраст с привлекательностью тела скрывается, распухший или перекошенный, под вуалью; от этого притягательность приобретает какой-то извращенный ракурс, из-за чего еще больше отвлекает, и Эрдеди наклоняет голову еще ниже и прищуривается, чтобы изобразить внимательный вид перед Гейтли еще усерднее. Он не подозревает, что из-за некоторой рассеянной дистанции во взгляде кажется, будто он скорее тщательно примеривается железной семеркой с песка на десятой дорожке; вид не транслирует то, чего, как ему кажется, хочет аудитория.

Лотерейный перерыв закругляется, когда все начинают мечтать о своей личной пепельнице. Из кухонных дверей за столиком с литературой выносят еще две капсулы с кофе. Эрдеди – наверное, второй по трясучести ногой в помещении, после Джоффри Д. А Джоэль в. Д. теперь говорит что-то очень странное. Очень странный моментец, прямо под конец лотерейного перерыва, и Гейтли позже обнаружит, что даже не знает, как его описать в Журнале вечерней смены. Здесь он впервые осознает, что голос Джоэль – искристый, глубокий и до странного полый, с акцентом чуть южным и со странным – как выяснится потом, кентуккийским – пропуском в произношении всех апикальных согласных, кроме «с», – какой-то отдаленно знакомый в том смысле, что он и знакомый, и все же Гейтли точно уверен, что ни разу с ней лично не встречался, Там. Она ненадолго склоняет плоскость вуали с синей каймой к кафельной плитке пола (ужасной плитке, цвета струпа, тошнотворной, самая худшая вещь в большом помещении), снова поднимает (в отличие от Эрдеди, она стоит, и в туфлях без каблуков ростом почти с сидящего Гейтли) и говорит, что ей особенно трудно стерпеть, когда эти искренние побитые жизнью люди на подиуме говорят, что они «Здесь Кабы Не Милость Божья», только странно еще не это, ведь когда Гейтли закивал и начал уже про «То же самое было…», и хотел пуститься в довольно стандартные агностически-толерантные рассуждения бостонских АА о том, что «Бог» в слогане – только сокращение для совершенно субъективной и личной «Высшей Силы», и АА только духовные, а не догматически религиозные – некая доброкачественная анархия субъективного духа, Джоэль обрывает его спич и говорит, что ее это беспокоит вот почему: «Кабы Не Милость Божья» – в сослагательном наклонении, контрфактическое придаточное, говорит она, и имеет смысл только в связке с условным предложением, например «Кабы Не Милость Божья, я бы умерла на полу ванной Молли Ноткин», так что употребление в изъявительном наклонении, вроде «Я здесь Кабы Не Милость Божья», говорит она, буквально бессмысленно, причем вне зависимости, реально слышит она спикера или нет, и что от энтузиазма с пеной у рта, с которым местные произносят то, что на деле ничего не значит, ей хочется засунуть голову в микроволновку «Рэдэрэйндж», то есть Вещества довели ее до такого состояния, когда приходится Слепо Верить в подобные выражения. Гейтли смотрит на окаймленный синим прямоугольник чистого льна, чьи мягкие колыхания практически не выдают черты лица, смотрит на нее и понятия вообще не имеет, серьезно это она или нет, или она с приветом, или, как доктор Джофф Дэй, с какой-то интеллектуальной показухой выстраивает фортификации Отрицания, и не знает, что сказать в ответ, во всей большой голове не находится абсолютно ничего, что поможет Идентифицироваться или за что можно зацепиться, или чем приободрить, и на миг кафетерий «Провидента» будто погружается в гробовую тишину, и сердце вдруг сжимает его, как ребенок – оградку манежа, и он чувствует, как накатывает старая и почти незнакомая паника, и на секунду кажется неизбежным, что рано или поздно он снова кайфанет и вернется обратно в клетку, ведь на секунду пустая белая вуаль перед глазами кажется экраном, на который вполне можно спроецировать желтый смайлик, с оскалом, и он чувствует, как все мышцы лица обмякают и сползают вниз; и этот миг повисает, растягивается, пока ноябрьский координатор лотереи «Белого флага» Гленн К. в алом велюровом плаще с подбоем, макияже и с канделябром со свечами такого же цвета, как кафельная плитка, не вспархивает за микрофон кафедры и не заканчивает официально пластмассовым молотком перерыв и призывает к тому, что тут сходит за порядок, пора тянуть билеты. Уотертаунец со средним количеством сухой жизни, который выигрывает «Большую книгу», публично предлагает ее любому желающему новичку, и Гейтли с удовольствием видит, как огромную руку поднимает Брюс Грин, и решает, что просто перевернет страницу, а потом спросит Грозного Фрэнсиса Г. насчет сослагательных наклонений и контрсексуалов, и ребенок внутри него отстает от оградки, и кратко всхлипывают пазы длинного стола, к которому прикреплен его стул, когда он устраивается поудобнее на вторую половину собрания с мысленной молитвой о помощи настроиться и реально слушать изо всех сил.

У гигантской статуи на острове Свободы в порту Нью-Нью-Йорка солнце-корона, что-то типа огромного фотоальбома под железной мышкой, а во второй руке, вознесенной ввысь, – продукт. Продукт меняется каждое 1 янв. смельчаками с кошками и кранами.

Но забавно, что им кажется забавным – аашникам на бостонских собраниях, пока они слушают. Следующий парень из «Продвинутых основ», которого вызывает блестяще лысый ковбойский председатель, кошмарно, до мозга костей несмешной: болезненно новенький, но притворяется, что в своей тарелке, тертый калач, отчаянно пытается развлечь и впечатлить. У парня какой-то профессиональный бэкграунд, он явно часто пытался впечатлить скопления людей. Ему до смерти хочется, чтобы его любили. Он выступает. Белофлаговцы все это понимают. Даже полные идиоты среди них видят его насквозь. Это не обычные слушатели. Бостонские АА очень чувствительны к проявлениям эго. Когда новый спикер представляется, делает ироничный жест и говорит: «Мне достался Дар Отчаяния. Теперь я ищу окошко для обмена», – это так очевидно неспонтанно, отрепетированно – плюс является незаметным, но тяжелым преступлением по отношению к Посланию из-за того, что упрекает он как будто Программу, а не Себя, – а потому в ответ доносится только пара вежливых смешков, и люди ерзают на стульях с легким, но многозначительным дискомфортом. Самое худшее наказание спикеру на Служении, которое видел Гейтли, – когда слушателям-хозяевам становится за него стыдно. Спикеры, которые привыкли работать с аудиторией и предоставлять то, что она хочет, быстро понимают: эта аудитория не хочет, чтобы ей предоставляли то, что, как может показаться другим, она хочет. Очередной ребус, на котором у Гейтли наконец кончился мозговой заряд. Важное условие для полной акклиматизации в бостонских АА – разрядить мозг полностью, когда дело доходит до таких ребусов. Потому что они буквально бессмысленные. Порядка двухсот человек наказывают одного тем, что им за него стыдно, убивают его тем, что умирают в сопереживании вместе с ним, за него, там, за кафедрой. В аплодисментах, когда парень заканчивает, чувствуется облегчение разжатых кулаков и пальцев ног, а крики «Приходи еще!» такие искрение, что почти больно слышать.