Бесконечная шутка Уоллес Дэвид

Но затем в равно парадоксальном контрасте взглянем, как следующий спикер «Продвинутых основ» – высокий расползшийся толстяк, тоже болезненно новенький, только этот бедолага совершенно и открыто на нервах: шатается по дороге на сцену, лицо блестит от пота, а речь полна замедлений и логических скачков, – рассказывает с ужасной застенчивой досадой, как пытался сохранить работу Там по мере того, как утренние похмелья становились все изнурительней и изнурительней, пока он не стал таким трясущимся и афатичным, что даже не смел появиться перед клиентами, которые приходили к порогу его отдела – он с 08:00 до 16:00 принимал жалобы покупателей в универмаге «Филен»…

– …И наконец я решил – Господи, даже не знаю, как мне эта тупость в голову взбрела – принести из дома молоток, и принес, и положил прямо под столом, на полу, и когда кто-нибудь стучал в дверь, я просто… я как бы прыгал на пол, и заползал под стол, и хватал молоток, и колотил по ножке стола, со всей силы, тыдыщ-тыдыщ, будто что-то там чинил. И если они наконец открывали дверь и все равно заглядывали, или заглядывали пожаловаться, что я не открываю дверь, я так там и сидел, под столом, и долбил как ненормальный, и кричал, мол, я тут хотел, минутку, только минутку, срочный ремонт, буду с ними моментально. Догадываюсь, что вы догадываетесь, каково мне там было долбить, ну знаете, с квадратной головой-то по утрам. Я там прятался и долбил, и долбил молотком, пока они не сдавались и не уходили, а я смотрел изпод стола и видел, когда они наконец уходили, из-под стола было видно ноги.

…И как долбежка-под-столом выручала, как ни поразительно, почти целый год запоев, который окончился где-то в районе прошлого Дня труда, когда один мстительный жалобщик наконец нашел, куда в «Филен» пожаловаться на отдел жалоб, – и белофлаговцы аж попадали от смеха и удовольствия со стульев, Крокодилы повынимали сигары изо рта и ревут, и хрипят, и топают ногами по полу, и показывают страшные зубы, все ревут от Идентификации и удовольствия. Хотя, как открыто выдает сконфуженность спикера от их восторга, его история вовсе не задумывалась как веселая: это просто правда.

Гейтли обнаружил, что главное – это говорить правду. Он изо всех сил старается реально слушать спикеров – с первых дней жизни в Эннет-Хаусе сохранил привычку сидеть в первых рядах, откуда видны щербинки и поры, чтобы без помех или голов между ним и кафедрой, так что спикер занимает все поле зрения, благодаря чему куда легче реально слушать – стараться сконцентрироваться на том, чтобы слушать Послание, а не накручивать себя по поводу странного темного мига афатического ужаса от этой как бы псевдоинтеллектуальной девушки в вуали, у которой наверняка просто какое-то сложное Отрицание, или по поводу того забытого и, несомненно, мрачного периода жизни, по которому, как ему кажется, он знает этот гладкий, чуть южный голос без эха. Главное – говорить правду, тогда все пойдет как по маслу. Чтобы это не было просчитанным в угоду толпе спектаклем, и чтобы это была правда без замалчиваний, без фортификаций. И максимально неироничная. Иронист на собрании бостонских АА – как ведьма в церкви. Здесь не иронизируют. То же касается лукавой неискренней манипулятивной псевдооткровенности. Откровенность с подоплекой – то, что местная побитая жизнью публика знает и боится, ведь всех научили вспоминать лукаво искренние, ироничные, сами по себе растущие фортификации, которые они воздвигали, чтобы продолжать жить Там, под бездонной неоновой бутылкой.

Это, однако, не значит, что нельзя заниматься болтологией или лицемерием. Как ни парадоксально. Отчаявшимся, свежетрезвым белофлаговцам всегда рекомендуется вспоминать и пользоваться болтологическими слоганами, которых они еще не понимают или в которые не верят, – например, «Тише едешь!», «Переверни страницу!» и «Один день за раз!» Это называется «Сперва Притворись, Потом Претворись» – само по себе частый слоган. Любой на Служении, кто выходит публично выступать, начинает с одного и того же: говорит, что он алкоголик, – говорит вне зависимости, верит он в это или еще нет; затем обязательно говорит, как он Благодарен, что сегодня трезвый, и как прекрасно проявлять Активность на Служении с Группой, даже если он не благодарен и вовсе не рад Активности. Это рекомендуется повторять, пока не начнешь верить, как, например, если спросить кого-нибудь с серьезной продолжительностью сухой жизни, сколько еще придется тащиться на эти чертовы собрания, он улыбнется своей раздражающей улыбкой и ответит, что ровно до того, пока самому не захочется тащиться на эти чертовы собрания. Есть в Программе АА (само слово «Программа» вызывает мрачные ассоциации у тех, кто боится промывания мозгов) некоторые определенно сектантские, промывательные элементы, и Гейтли по этому вопросу с жильцами старается быть откровенным. Но еще он пожимает плечами и добавляет, что к концу своих карьер грабителя и орального наркомана все равно пришел к выводу, что старому мозгу не помешало бы хорошенько ополоснуться и отмочиться. Говорит, он, по сути, сам протянул свой мозг Пэт Монтесян и Эухенио М., чтобы они промывали на здоровье. Но, говорит он жильцам, теперь ему кажется, что Программа – это скорее депрограммирование, чем настоящая промывка, учитывая, что с их психикой сделал Паук Болезни. Самый значительный признак прогресса в обращении Гейтли к трезвости, не считая того, что он больше не уезжает в ночь с пожитками чужих людей, заключается вот в чем: он почти всегда старается быть устно как можно честнее, без расчетов, что подумает слушатель о его словах. Это труднее, чем кажется. Но, в общем, именно поэтому на Служении, когда он заливается потом за кафедрой так, как заливаются потом только здоровяки, его фишка в том, что он всегда говорит, как ему Повезло быть сегодня трезвым, а не что он Благодарен, ведь первое, признается Гейтли, – верно всегда, каждый день, а Благодарности он часто до сих пор не чувствует – скорее шок, что все это помогает, плюс часто стыд и депрессию из-за того, как он прожег полжизни, и страх, что Вещества повредили ему мозг и он теперь умственно отсталый, плюс также обычно все как в тумане относительно того, куда он направляется в своей трезвости или что надо делать, или вообще относительно всего – кроме одного: он точно не торопится вернуться Туда, за какие-нибудь решетки. Грозный Фрэнсис Г. любит бить Гейтли в плечо и говорить, что он ровно там, где и должен быть.

В общем, но и еще стоит знать, что каузальная атрибуция, вроде иронии, – смерть, в плане выступлений на Служениях. Височные вены Крокодилов даже вздуваются и пульсируют от раздражения, если начнешь винить в своей Болезни ту или иную причину, и все с любой продолжительностью трезвой жизни бледнеют и ерзают на стульях. См., например, дискомфорт публики «Белого флага», когда тощая жесткая девушка из «Продвинутых основ», предпоследняя на сегодня, утверждает, что стала угорелым героиновым торчком и употребляла по восемь пакетиков в день, так как в шестнадцать ей пришлось стать стриптизершей и полушлюхой в печально известном клубе «Голая правда» на Шоссе 1 (глаза некоторых мужчин в зале озаряются внезапным узнаванием и, вопреки всем волевым усилиям, автоматически сползают по ее телу сверху вниз, и Гейтли видит, как от дрожи Джоэль В. затряслись все пепельницы на столе), и но еще что стриптизершей в шестнадцать ей пришлось стать, так как она сбежала от приемной семьи в Согасе, штат Массачусетс, а сбежать от приемной семьи ей пришлось потому… – и тут как минимум часть дискомфорта зала кроется в том, что слушатели понимают: этиология будет до ломоты в висках многословной и запутанной; девушка еще не научилась говорить Проще, – …потому что, ну, если с самого начала, ее удочерили, и у приемных родителей была своя родная биологическая дочь, и биологическая дочь, с рождения, была полностью парализованная, умственно отсталая и кататоническая, и приемная мать в хозяйстве была – как потом Джоэль В. перефразирует для Гейтли – шандарахнутая наглухо, и в полном Отрицании того, что ее биологическая дочь – овощ, и не только настаивала на том, чтобы относиться к беспозвоночной биологической дочери как к полноценному члену типа хордовых, но и настаивала, чтобы отец и приемная дочь также относились к ней как к нормальной и здоровой, и заставляла приемную дочь делить одну спальню с Этим, приводить Это на ночевки к подругам (спикер использует для беспозвоночной сестры слово «Это», а еще, сказать по правде, употребляет оборот «таскать Это», а не «приводить Это», над чем Гейтли мудро надолго не задумывается), и даже в школу, и на тренировки по софтболу, и к парикмахеру, и на свечки герлскаутов, и т. д., где Это, куда бы она его не приволокла, лежало кулем, истекая слюной и экскрементами в купленном мамой модном прикиде, специально приспособленном для атрофии, и первоклассной косметике от «Ланком», которая на Этом выглядела безобразно, и издавая непередаваемые булькающие звуки, и видны были только белки глаз, а жидкости так и сочились изо рта и прочих отверстий, и вся она была бледная, влажная и дохлая; и затем, когда приемной дочери за кафедрой исполнилось пятнадцать, покатоличенная на голову приемная мамаша даже объявила, что вот, теперь, раз приемной дочери пятнадцать, ей вполне можно ходить на свидания, но только в том случае, если возьмет Это с собой, другими словами, что пятнадцатилетняя приемная дочь имела право ходить только на двойные свидания с Этим и его каким-либо недомлекопитающим сопровождением, какое она только была в силах для Этого откопать; и как все это тянулось и тянулось; и как одной кошмарности бледной сырой вездесущности Этого в юной жизни достаточно, чтобы послужить причиной и объяснением последующей наркозависимости спикера, кажется ей, но случилось еще так, что тихий улыбчивый патриарх приемной семьи, который работал в «Этне» [108] с 09:00 до 21:00 обработчиком страховых претензий, так вот оказалось, что по сравнению с веселым улыбчивым приемным отцом ненормальная приемная мамаша была дорической колонной стабильности, так как отец нашел предельные парализованную податливость и кататоническую неспособность производить ничего, кроме непередаваемых булькающих звуков, биологической дочери весьма полезными свойствами для некоторых извращенных занятий, которые, говорит спикер, ей трудно открыто обсуждать, даже сейчас, даже после тридцать одного месяца трезвости в АА, будучи до сих пор Травмированной; и ну, в общем, подводя итоги, ее практически вынудили сбежать от удочерившей ее приемной согасской семьи и таким образом стать стриптизершей в «Голой правде», и таким образом стать угорелым торчком, не потому, что, как в стольких неуникальных случаях, ее инцестно растлевали, но потому, что негуманно вынуждали делить спальню со слюнявым беспозвоночным, которое в четырнадцать лет само стало объектом инцестных растлений на еженощной основе со стороны улыбчивого биологического отца-обработчика претензий, который – спикер делает паузу, чтобы набраться смелости, – который, оказывается, любил притворяться, что Это – Ракель Уэлч, былая пленочная секс-богиня полового зенита отца, и он даже называл Это «РАКЕЛЬ!» в моменты инцестовых экстремумов; и как новоанглийским летом, когда спикеру исполнилось пятнадцать и ей приходилось волочь Это с собой на двойные свидания, а затем обязательно волочь домой не позже 23:00, чтобы Это успело подвергнуться инцестным растлениям, этим летом улыбчивый тихий приемный отец даже купил, где-то нашел, дурацкую резиновую маску Ракель Уэлч на всю голову, с волосами, и теперь еженощно приходил в темноте, приподнимал вялую мягкую голову Этого и с трудом натягивал маску, чтобы соответствующие отверстия для дыхания оказались на нужных местах, затем растлевал до самого экстремума, кричал «РАКЕЛЬ!», и затем – но затем просто скатывался и уходил из темной спальни, с улыбкой и удовольствием на лице, и чаще всего так и оставлял маску на Этом, как будто забывал, или плевать хотел, точно так же, как словно не помнил (в каком-то смысле – Кабы Не Милость Божья) о неподвижно свернувшейся в калачик тощей приемной дочери на соседней кровати, в темноте, притворяющейся, что спит, молча, почти не дыша, отвернувшись тощим жестким травмированным донаркозависимым лицом к стенке, в соседней кровати, своей кровати, без опускающихся больничных перил, как в колыбели, по краям… Зал уже держится за коллективные виски – к этому времени только отчасти из сопереживания, – пока спикер расписывает, как именно ее де-факто в эмоциональном смысле едва ли не заставили бежать, раздеваться и нырнуть в мрачную духовную анестезию активной наркозависимости в неблагополучной попытке психологически справиться с одной особенно травмирующей переломной ночью унизительного ужаса, неописуемого ужаса от взгляда Этого – биологической дочери, – с которым она посмотрела на нее – на спикера – один конкретный последний раз в один конкретный случай из многих других, когда спикеру приходилось подниматься с кровати после того, как отец пришел и ушел, и прокрадываться на цыпочках к изголовью Этого, наклоняться над холодными железными больничными перилами, и снимать резиновую маску Ракель Уэлч, и убирать в прикроватную тумбочку под какие-то старые номера «Рампартс» и «Коммонуил», аккуратно сдвинув раздвинутые ноги Этого и натянув на нее дизайнерскую запятнанную ночнушку, – все это ей приходилось делать, когда отец предпочитал умыть руки, по ночам, чтобы ненормальная мамаша не пришла на утро, не обнаружила Это в резиновой маске Ракель Уэлч, задранной ночнушке и с раскинутыми ногами и не сложила два и два, и не пережила травму лопнувшего Отрицания изза того, почему приемный отец всегда ходит по дому с молчаливой жуткой улыбкой, и не психанула и не заставила отца беспозвоночного кататоника прекратить растлевать Это – потому что, решила спикер, если приемному отцу придется прекратить растлевать Это, то не нужно быть Салли Джесси Рафаэль, магистром соцработы, чтобы догадаться, кого тогда повысят до роли Ракель, в соседней кровати. Молчаливый улыбчивый отец-обработчик ни слова не говорил о постинцестовых уборках приемной дочери. Дико неблагополучным семьям присуще подобное извращенное негласное соучастие, признается спикер, добавив, что еще является гордым членом родственного Содружества 12-шагов – объединения, основанного на философии о Внутреннем ребенке, под названием «Настрадавшиеся в Юности – Ныне Исцеленные». Но, в общем, говорит она, однажды в конкретную ночь после того, как ей исполнилось шестнадцать, отец пришел, ушел и снова беззаботно забыл маску на Этом, и снова спикеру пришлось красться в темноте к кровати Этого, чтобы прибраться, и но в этот раз оказалось, что длинные рыжие локоны из лошадиной гривы на маске Ракель Уэлч запутались в полуживых прядях залитой муссом сложной прически Этого, и приемной дочери, чтобы попробовать рискнуть отцепить парик Ракель Уэлч, пришлось включить множество лампочек по периметру зеркала туалетного столика Этого, и когда маска наконец поддалась, в сиянии огней туалетного столика, говорит спикер, она была вынуждена впервые взглянуть на освещенное пострастлительное паралитическое лицо Этого, и что ставшее зримым выражение на нем всенепременно вынудило бы любого здорового человека с действующей лимбической системой ¹⁴² рвать когти из дома неблагополучной приемной семьи, равно как и из Согаса, штат Массачусетс, и стать бездомным, травмированным и гонимым темными психическими силами прямо в печально известный притон неонового разврата и зависимости на Шоссе 1, чтобы забыться, rasa свою tabula, стереть память начисто, оглушить опиатами. С дрожащим голосом она принимает предложенную председателем бандану, сморкает каждую ноздрю по очереди и говорит, что видит почти как сейчас: выражение Этого: в огнях туалетного столика видны только белки глаз Этого, и хотя предельные кататония и паралич препятствовали сокращению околоротовых мускулов безобразно разрумяненного лица, тем не менее какойто отвратительно подвижный и выразительный слой во влажных областях под выразительным лицевым слоем настоящих людей, какой-то уникальный для Этого слой, отвечающий за медленные тики, все же слепо сокращался, необъяснимо, и комкал пустое мягкое тесто лица Этого в некое напряженное судорожное выражение неврологической концентрации, которое обозначает плотское наслаждение куда лучше улыбок или стонов. Лицо Этого выглядело так же посткоитально, как, если представить, выглядели бы посткоитальные вакуоль и оптическая система простейшего, которое содрогнулось и эякулировало свой одноклеточный заряд в холодные воды какого-нибудь реально древнего моря. Выражение лица Этого, одним словом, говорит спикер, было непередаваемо, незабываемо отвратным, гадким и травмирующим. Почти такое же выражение, как на лице дамы в каменном халате на фотографии без названия какой-то католической статуи, которая висела (фотография) в прихожей неблагополучного домохозяйства прямо надо тиковым столиком, где неблагополучная приемная мать держала четки, бревиарий и требник, фотография статуи женщины в полузадранном и скомканном на самый богомерзкий чувственно-похотливый манер каменном халате, откинувшейся на необработанную скалу, с задранным халатом, свесив со скалы каменную ногу и раздвинув ноги, с щерящимся мелким совершенно психованным на вид херувимчиком, стоящим над раскрытыми бедрами дамы и нацеливающим обнаженную стрелу на скрытую каменным халатом холодную сиську, – лицо этой женщины запрокинуто и напряжено в том же самом выражении содрогающегося простейшего за пределами удовольствия или боли. Ненормальная приемная мамаша ежедневно преклоняла перед фотографией колени, почтительно и с четками, и также ежедневно требовала, чтобы приемная дочь поднимала

Это из не упоминавшегося ранее инвалидного кресла, брала под мышки и опускала перед фотографией на пол в приблизительно коленопреклоненной почтительности, и пока Это булькало, а его голова моталась, каждое утро спикер всматривалась в фотку с неизъяснимым отвращением с мертвым весом Этого на руках, приподнимая подбородок Этого от груди, а теперь была вынуждена наблюдать в свете зеркала то же самое выражение на лице девушки-кататоника, которую только что инцестно растлевали, выражение одновременно благоговейное и алчное, на лице, соединенном мертвыми волосами с обмякшим и болтающимся ликом секс-богини былых времен. И, короче говоря (утверждает спикер, и, насколько понимают белофлаговцы, не шутит), травматически раненная приемная девочка сорвалась из спальни и приемной семьи в нависающую северобережную гостеприимную ночь, и была стриптизершей, полушлюхой и внутривенной наркоманкой до самого стандартного бинарного утеса зависимости – все в надеждах Забыть. Вот в чем причина, говорит она; вот от чего она пытается восстановиться, Один День за Раз, и она еще как благодарна, что сегодня здесь со своей Группой, трезвая и отважно помнящая, и новички обязательно должны Приходить еще… Пока она пересказывает свою этиологическую правду, хотя монолог и кажется искренним, непосредственным и как минимум на 4+ по шкале внятности историй АА, лица в зале отвращены, виски сжаты, а зады неловко ерзают в сопереживающем стрессе из-за подоплеки истории «смотрите-какая-я-несчастная», причем интонация жалости к себе менее оскорбительна (хотя у многих белофлаговцев, как знает Гейтли, бывали такие детства, что история девушки по сравнению с ними покажется погожим деньком в парке «Шесть флагов» в Поконосе), чем подтекст объяснения, обращения к внешней Причине, который так легко, в разуме наркомана, может привести к Оправданию – каузальная атрибуция, которую бостонские АА боятся, отвергают, наказывают стрессом сопереживания. «Почему» Болезни – лабиринт, который всем аашникам строго рекомендуется бойкотировать, в котором обитают близнецыминотавры «Почему я?» и «Почему бы и нет?», они же «Жалость к себе» и «Отрицание», два самых страшных адъютанта улыбчивого держиморды. «Здесь» бостонских АА, которое не дает опять оказаться «Там», не требует объяснять причины Болезни. Оно требует только соблюдать придурошно-простой рецепт, как помнить день за днем, откуда взялась Болезнь, как думать о Болезни день за днем, как не давать соблазнительному призраку давно скрывшегося кайфа поймать тебя на крючок, подсечь и вытащить обратно Туда, и сожрать твое сердце заживо, и (если повезет) стереть карту навсегда. Так что все «почему» и «отчего» запрещены. Иными словами – проверяйте головы на входе. Хотя, конечно, заставлять соблюдать этот рецепт никто не будет, он – истинная краеугольная аксиома бостонских АА, почти классически авторитарная, может, даже протофашистская. Какой-то иронист, еще в Год Медицинских Салфеток «Такс» отбывший обратно Туда и бросивший свои шмотки, чтобы их упаковали и закинули на чердак Эннет-Хауса, перманентно высек засапожным ножом с палисандровой рукояткой на пластмассовом стульчаке туалета в мужской пятиместной спальне собственную трактовку настоящей Главной Директивы АА:

«Если хочешь ЖИТЬ Про почему надо ЗАБЫТЬ Сам же будишь РАД Если делать как ГОВОРЯТ» ¹⁴³.

30 апреля / 1 мая Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Хореография встречи свелась в вид того, что Стипли курил, положив голые руки крестом, медленно опускаясь и поднимаясь на носках высоких каблуком туфель, а Марат чуть сутулился в железном кресле, округлив плечи и опустив чуть вперед голову в тренированной осанке, которая позволяла почти спать, при этом будучи внимательным к каждому пустяку беседы или утомительной слежки. Он (Марат) натянул плед по грудь. На высоте уступа было все сильнее прохладно. Они чувствовали, как останки тепла американовой пустыни Сонора поднимаются мимо них в засеянный звездами флаг неба, которое было поверх них. Рубашка, пододетая за ветровкой Марата, – не гавайского типа.

Марат в этот период времени оставался незнающим, о чем днссшайский Хью Стипли желает от него узнать, или удостоверить, через предательство Марата. Почти в полночь Стипли дал ему информацию, что он (Стипли) пребывал в личном супружеском отпуске по причине недавнего развода, и теперь вернулся в поле долга, с протезами грудей и легендой женщины-журналиста, на задание внедрить себя во внутренние круги коллег и родных предположительного кинорежиссера Развлечения. Марат исполнил мягкую шутку про неоригинальность прикрытия журналистом, позже – менее мягкую шутку про фальшивое имя прикрытия Стипли, выразив тем самым веселые сомнения, что мясистое электролизованное лицо Стипли способно погнать в путь хоть одно судно или же корабль.

В первую брутальную зимнюю ночь, еще в начале онанской темпоро-спонсированной эры, вскоре после распространения «ИнтерЛейсом» «Человека, который стал подозревать, что он стеклянный», пьяный Сам вышел из сауны и отправился к Лайлу в соплях и депрессии: даже сволочи из авангардных журналов сетовали, что и в коммерческих развлекательных вещах Инканденцы его смертельная ахиллесова пята – сюжет, что в произведениях Инкандецы нет цепляющего сюжета – ничего, способного затянуть и протащить до конца ¹⁴⁴. Марио и мисс Джоэль ван Дайн – наверное, единственные, кто знает, что Найденная Драма ¹⁴⁵ и антиконфлюэнциализм произросли из той ночи с Лайлом.

Но не подумайте, что бостонские АА испытывают отвращение к идее ответственности в принципе. Причина – нет; ответственность – да. Видимо, все зависит от того, куда указывает стрелка предполагаемой ответственности. Приемная стриптизерша с жестким лицом представила себя объектом внешней Причины. А теперь у последнего и, возможно, лучшего спикера от «Продвинутых основ» сегодняшнего собрания, очередного новичка, кругленькой розовенькой девушки вообще без ресниц и с прогнившими зубами кокаинщицы, стрелка разворачивается на 180, когда она поднимается и рассказывает с без-«р»-ым южнобостонским говором о том, как забеременела в двадцать и курила осьмушки фрибейс-кокаина как угорелая в течение всей беременности, хотя и знала, что для ребенка это вредно, и отчаянно хотела бросить. Она рассказывает, как однажды глубокой ночью в номере ночлежки для бездомных у нее отошли воды и начались схватки, пока она как раз раскуривала осьмушку, ради которой весь вечер пришлось делать невероятно гадкие и унизительные вещи; ради кайфа она была готова на все, говорит она, даже во время беременности, говорит она; и, говорит она, даже когда боль от схваток стала невыносимой, она по-прежнему не могла оторваться от трубки, чтобы поехать в бесплатную клинику и родить, и что во время родов она сидела на полу номера гостиницы и курила (вуаль этой самой новенькой Джоэль так и ходит от дыхания, замечает Гейтли, прямо как во время описания последним спикером оргазма статуи на религиозной фотографии неблагополучной покатоличенной матери кататоника); и как она наконец разродилась мертвым младенцем, прямо на ковре комнаты, на боку, как корова, при этом компульсивно набивала стеклянную трубку и курила; и как младенец показался весь сухой и жесткий, как какашка при запоре, без защитной смазки и без послеродового материала следом, и как показавшийся младенец был крошечный, сухой, весь скукоженный и цвета крепкого чая, и мертвый, и еще без лица – не развил в чреве ни глаз, ни ноздрей, а только безгубый дефис рта, и конечности у него были скрюченные и арахнодактилические, и с какими-то прозрачными, рептильными как бы перепонками между остроконечными пальчиками; губы спикера – дрожащая дуга горя; ее ребенок отравился, еще не успев ни развить лицо, ни принять какие-то решения в жизни, и даже покажись он живым, все равно бы скончался от Отмены Вещества в боросиликатном инкубаторе бесплатной клиники, понимала она, в таком она была кокаиновом угаре в год беременности; и но в конце концов осьмушка кончилась, затем она скурила экран и шарик из губки в самой трубке, и скурила дотла вторяк подготовительного фильтра, а затем, конечно, собрала с ковра и тоже скурила все пылинки подозрительного вида, и наконец девушка отключилась, так и связанная пуповиной с мертвым младенцем; и как, когда она пришла в себя в беспощадном свете дня и увидела, что до сих пор висело на скукоженной пуповине ее пустой утробы, она познакомилась с реально острым концом стрелки ответственности, и, когда она глядела в дневном свете на скукоженного безликого мертворожденного ребенка, ее так захлестнуло горем и ненавистью к себе, что она воздвигла фортификацию из полного и черного Отрицания – Отрицания в кубе. Она обняла и покачала трупик, будто он был живой, а не мертвый, и стала всюду носить его с собой, как, по ее мыслям, всюду носят с собой младенцев любящие матери, завернув безликого младенца в розовое одеялко, которое наркозависимая женщина в положении позволила себе купить в «Вулворте» на седьмом месяце, а также не смела тронуть пуповину, пока ее конец не отвалился и не стал болтаться, и вонять, и она носила с собой мертвого младенца куда бы ни шла, даже когда делала гадкие вещи, потому что, несмотря на материнство, ей по-прежнему нужно было кайфануть и попрежнему она была готова ради кайфа на все, так что она носила по улицам запеленатого в одеялко младенца на руках, в бархатных минишортах цвета фуксии, коротком топе и на зеленых шпильках, и делала грязные вещи, пока, когда она патрулировала квартал, не появились явные свидетельства, – а стоял август, – просто скажем, неопровержимые свидетельства, что младенец в заляпанном коконе из одеялка в руках не был биологически жизнеспособным, и пешеходы на улицах Южного Бостона начали отшатываться с побелевшими лицами, когда она проходила мимо, с растяжками, бурыми зубами и без ресниц (ресницы стали жертвой несчастного случая с Веществом; фрибейс идет рука об руку с пожароопасностью и дисплазией зубов), и еще просто-таки мертвецки спокойная, нечувствительная к обонятельному хаосу, который сеяла на знойных улицах, и но ее августовский бизнес по гадким вещам скоро резко заглох, по понятным причинам, и, в конце концов, по улицам прошел слух о серьезной проблеме с младенцем и Отрицанием, и ее знакомые южнобостонские торчки и коллеги приходили к ней с далеко не порицающими без-«р»-ыми увещеваниями, надушенными платками и мягкими пытливыми руками и старались вывести ее из Отрицания, но она ничего не слушала, оберегала дитя от злого мира и не выпускала из рук ни на миг – он все равно к этому моменту уже как бы к ней прилип и его трудно было бы отделить вручную, – и продолжала блуждать по улицам отверженная, неконкурентоспособная и нищая, и в ранней стадии Отмены Вещества, с останками пуповины из животика мертвого младенца, болтающимися из непослушной складки в теперь зловеще надувшемся и покрытом коркой одеялке из «Вулворта»: вот вам и Отрицание, да эта девчушка знакома с крупнокалиберным Отрицанием не понаслышке; и но, наконец-то, бледный и отшатнувшийся патрульный сообщил о срочной обонятельной тревоге в пресловутый Департамент социальных служб Содружества Массачусетса – Гейтли видит, как по всему залу мамаши-алкоголички крестятся и содрогаются при одном упоминании о ДСС, худшем кошмаре каждого зависимого родителя, – ДСС, вооруженном несколькими невразумительными юридическими определениями Неблагополучности и тараном с вольфрамовым наконечником для дверей квартир на тройном замке; в темном окне Гейтли видит отражение одной из мамаш в компании брайтонских аашников, которая пришла на собрание с двумя маленькими дочками и которая при упоминании ДСС инстинктивно прижимает их к груди, по голове на каждую грудь, пока одна девочка ерзает и поджимает коленки в книксенах позывов к горшку, – но, в общем, теперь в дело вступил ДСС, и на улицы Южного Бостона на охоту за зависимым спикером и ее покойным безликим младенцем вышел взвод вежливо-эффективных полевых оперативников ДСС в черных женских деловых костюмах от «Шанель» с дипломами Уэлсли и планшетами; и но, наконец, в ужасной аномальной жаре конца августа прошлого года свидетельства, что у младенца серьезные проблемы с биожизнеспособностью, стали настолько неоспоримыми, что даже подсевшая на Отрицание внутренняя наркоманка матери не могла их больше игнорировать или выкинуть из головы – свидетельства, умолчание о которых спикера (достаточно сказать, что они включали проблему, связанную с насекомыми) делает все только хуже для сопереживающих белофлаговцев, потому как провоцировали мрачное воображение, которого у всех злоупотреблявших Веществами в избытке, – и но, в общем, мать говорит, как она наконец сломалась, эмоционально и обонятельно, под давлением свидетельств, на цементной детской площадке у заброшенного панельного здания ее собственной покойной матери за Л-стрит Бич в Южном Бостоне, и тогда ее окружила готовая к захвату полевая бригада ДСС, и захватила ее с младенцем, и пришлось посылать за особыми распылителями с растворителями, чтобы отделить одеялко из «Вулворта» от ее материнской груди, и содержимое одеялка более-менее пересобрали и поместили в гробик ДСС, который, как вспоминает спикер, был размером с футляр для макияжа «Мэри Кэй», и кто-то с планшетом из ДСС посвятил спикера в некоторые медицинские подробности о том, что мальчик отравился еще во время развития; и мать, после дилатации и кюретажа поврежденной матки, остававшейся все это время внутри, затем провела следующие четыре месяца в закрытой палате Городского государственного госпиталя в Уолтеме, Массачусетс, сходя с ума от отложенного из-за Отрицания чувства вины, Отмены кокаина и жгучей ненависти к себе; и как, когда ее наконец выписали из Городской психбольницы с первым чеком ССС [109] по психическому расстройству, она обнаружила, что ей более не интересны порошки или хлопья, а хотелось ей только высоких гладких бутылок, на этикетках которых говорилось о содержании алкоголя, и она пила, пила и пила, уверенная в глубине души, что никогда не остановится и не смирится с правдой, но, наконец, достигла момента, когда пришлось смириться с ней, с правдой ответственности; как она быстро допилась до старого доброго бинарного подоконника гостиницы и потом лепетала в трубку, и вот она здесь, извиняется, что так долго рассказывала, пытается поведать правду, с которой однажды, надеется она, смирится, в глубине души. Чтобы попытаться жить дальше. Когда в завершение она просит помолиться за нее, это даже не звучит нелепо. Гейтли старается не думать. Нет никаких Причин или Оправданий. Просто вот как получилось. Последний спикер по-настоящему новенькая, готовая: все защиты сожжены. Гладкокожая и неуклонно розовеющая, за кафедрой, с зажмуренными глазами, – кажется, что это она тут младенец. Хозяевабелофлаговцы отплачивают этой тени былого человека главным комплиментом бостонских АА: им приходится применять сознательные усилия, чтобы хотя бы не забывать моргать, пока слушают. Идентификация как по маслу. Никто не осуждает. Очевидно, что она и так натерпелась. И ведь, по сути, это опять все та же история, про Там. И то, что ее так хорошо было услышать, так здорово, что даже Крошка Юэлл и Кейт Гомперт, и все остальные самые худшие сидят и слушают, не моргая, не столько глядя на лицо спикера, сколько всматриваясь в него, помогает Гейтли с новой силой вспомнить, какое же это все-таки трагическое приключение, на которое никто здесь не подписывался.

Они были странной парочкой собутыльников – мускулистый фитнесгуру и высокий сутулый оптик/режиссер, – частенько засиживались в качалке до утра, сидя на диспенсере для полотенец, попивая: Лайл – диетическую колу без кофеина, Инканденца – бурбон. Марио буквально стоял на карауле, на случай если кончится ведро со льдом или Самому понадобится моральная поддержка по дороге к туалету. Если дело шло к утру, Марио часто засыпал – клевал носом, стоя и наклонившись вперед, поддерживаемый верными полицейским замком и свинцовым бруском.

Джеймс Инканденца был из тех людей, у которых при опьянении переключаются личности: трезвым он казался тихим, взвешенным и почти равнодушным, но выпив, перекидывался на противоположную сторону человеческого эмоционального спектра, и раскрывался почти безрассудно.

Иногда, допоздна собутыльничая с Лайлом в свежеоборудованной качалке ЭТА, Инканденца раскрывал и изливал самый вязкий химус своего сердца всем на обозрение, забыв о потенциальных травмах. Например, однажды ночью Марио, уперевшись в полицейский замок, проснулся под слова отца, что если бы он оценивал свой брак, то поставил бы ему 3-. Это кажется в высшей степени безрассудно, потенциально, хотя Марио, как и Лайл, привык воспринимать любую информацию относительно.

Лайл, который порою сам косел, когда поры Самого начинали выделять бурбон, частенько во время этих всенощных сеансов вспоминал Блейка – то есть Уильяма Блейка, – и читал Блейка Инканденце наизусть, но голосами каких-нибудь мультяшных персонажей, что Сам в итоге стал считать глубоким подходом ¹⁴⁶.

8 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд» Gaudeamus Igitur

Если кажется странным, что первый сколько-нибудь членораздельный кинокартридж Марио Инканденцы – 48-минутная вещь, снятая три лета назад в обставленной с вниманием к деталям подсобке уборщиков общежития Б с помощью головного «Болекса Н64» и педали, – если кажется странным, что первое завершенное развлекательное кино Марио – кукольное шоу, – т. е. как бы детское кукольное шоу, – тогда, наверное, еще более странным покажется, что этот фильм стал более популярным у взрослых и подростков ЭТА, чем у прискорбно исторически невежественных детей, для которых снимался. Он стал настолько популярным, что теперь его демонстрируют ежегодно каждое 8.11, в День Континентальной Взаимозависимости, на картриджном проекторе с широким лучом и экране на штативе в столовой ЭТА, после ужина. Это традиция банкета – но довольно ироничный способ ежегодно праздновать День В. в академии, основатель которой женился на канадке, и обычно он начинается где-то в 19:30, показ, и все собираются в столовой, и смотрят, и по праздничному указу Чарльза Тэвиса ¹⁴⁷ на время просмотра всем разрешается есть по-македонски, а не сжимая в одной руке теннисные мячи, но и это еще не все – на час полностью забываются и обычные диетические правила ЭТА, и миссис Кларк, диетолог на кухне, – бывший четырехзвездный десертный повар, здесь разжалованный до ремесленника, который только поставляет в организм протеин и жонглирует сложными карбогидратами, – миссис Кларк наконец расчехляет свой мягкий поварской колпак и дает сахарозную волю рукам, на блестящей кухне Западного корпуса. Сегодня все должны носить головной убор: Аврил Инканденца, безусловно, выдается над толпой в той же остроконечной шляпе ведьмы, в которой ведет уроки каждое 31.10, а Пемулис – в сложных фуражке и плетеных погонах, а бледный и распухший Сбит – в лыжной шапочке с каким-то легкомысленным плюмажем, а Хэл – в черной шляпе проповедника с идеально круглыми подогнутыми вниз полями, и т. д., и т. п.¹⁴⁸ – и Марио как режиссера и якобы автора популярного кино приглашают произнести пару слов, а именно где-то шесть: – Всем спасибо и надеюсь, вам понравится, – вот что он говорит в этом году, пока Пемулис позади, кривляясь, поливает мараскином небольшой завиток взбитых сливок «Реди-Вип», выдавленный О. Стайсом на головной «Болекс Н64» Марио, который считается за шляпу, когда зенит десерта к завершению вечернего банкета Дня В. слегка выходит из-под контроля. Эти пара слов и аплодисменты – ежегодный публичный звездный час Марио в ЭТА, и не сказать, что он его любит или не любит – как и сам неназванный фильм, который вообще-то был задуман как детская адаптация «Онантиады», четырехчасового тенденциозно антиконфлюэнциального политического пародийного эпика, давно забытого архивистами его покойного отца как третьеразрядная работа. Произведение Марио на самом деле не сильно лучше отцовского; просто другое (плюс, конечно, куда короче). Довольно очевидно, что кто-то еще из семьи Инканденц приложил к сценарию хотя бы корректорскую руку, но зато Марио лично руководил хореографией и игрой большинства кукол – его ручки в форме буквы «S» и серповидные пальчики идеальны для изогнутых от тела к мордашке стандартных большеголовых политических кукол – и, безусловно, именно маленький квадратный «Хаш Паппи» Марио нажимал на управляющую педаль Н64, пока сам «Болекс» стоял на штативе «Хаски VI TL» из закрытой туннельной лаборатории в другом конце залитой слепящим светом подсобки, швабры и тускло-серые ведра в которой аккуратно сдвинули из кадра с двух сторон от маленькой бархатной сценки.

Энн Киттенплан и две девушки с ежиками постарше сидят в одинаковых федорах с заломленными сзади полями, скрестив руки, правая рука Киттенплан забинтована. Мэри Эстер Тод втихаря проверяет контрольные работы. Глаза у Рика Дункеля закрыты, но он не спит. Кто-то специально в честь сегодняшнего случая нацепил на гостя – профи из сирийского сателлита – кепку «Ред Сокс», и профи из сирийского сателлита сидит с большинством проректоров, с потерянным видом, примотанным к плечу компрессом с регулируемой грелкой, вежливо отзывается о сравнительной аутентичности пахлавы миссис К.

Все собираются и все замолкает, не считая звуков слюноотделения и чавканья, и разносится сладко-пивной запах трубки тренера Штитта, и самой младшей ученице ЭТА Тине Эхт в гигантском берете поручается погасить свет.

Вещь Марио начинается без титров – только квазилинотипный текст, цитата из второй инаугурационной речи президента Джентла: «Пусть каждая страна, к какой мы не брезгуем обратиться, знает, что новое поколение американцев, готовых к приходу нового тысячелетия, выжгло наше прошлое» [110], грубо наложенный на фотопортрет персонажа, которого поистине невозможно перепутать. Это проецируется лицо Джонни Джентла, Славного Крунера. Это Джонни Джентл, урожденный Джойнером, ресторанный певец, ставший секс-символом молодежи, ставшим столпом фильмов категории Б, два долгих десятилетия известный под пренебрежительным прозвищем «Самый чистый человек в индустрии развлечений» (он чистюля мирового класса, в духе покойного Говарда Хьюза, в самом жестком духе, в духе людей с парализующим страхом перед воздушно-капельными инфекциями, в духе «либо-хирургическая-микрофильтрационная-маска, – либо-пусть-все-вокруг-носят-хирургические-шапочки-и-фильтрационные-маски, – и-браться-за-ручкидверей-только-с-прокипяченным-платком, – и-принимать-четырнадцатьдушей-в-день, – только-это-вообще-то-не-совсем-души, – а-такие-кабинки-с-гипоспектральным-облучением-от-«Дермалатрикс», которое-в-одну-ослепляющую-вспышку-сжигает-внешний-слой-кожи-и-ты-становишься-гладенький-и-стерильный-как-попка-младенца, – как-только, – понятно, – смахнешь-эпидермальный-пепел-прокипяченным-платком), затем ставшим промоутером в стерильном парике и большой шишкой в профсоюзах индустрии развлечений, вегасовский агент шлягеров и глава одиозной Гильдии бархатноголосых вокалистов – загорелого и побрякивающего золотыми цепочками профсоюза, который несет ответственность за семь месяцев одиозно ужасной «Живой тишины» ¹⁴⁹, бесштрейкбрехерская солидарность и сценическая тишина которой поразили варьете и киноплощадки от Пустыни до побережья НьюЙорка больше чем на полгода, пока с руководством профсоюза не договорились на справедливую формулу компенсаций за некоторые ретроспективные пластинки и диски конца века, заказываемые по телефону из магазинов на диване в духе «Так что не забудьте позвонить до полуночи!» Потому впредь – Джонни Джентл, поставивший на колени GE/RCA [111]. И затем, в поворотный момент на рубеже веков очень мрачной эпохи США, он перешел в национальную политику. Крупные планы, склейки которых Марио сделал наплывом, принадлежат Джонни Джентлу, Славному Крунеру, основателю и знаменосцу новой, эпохальной «Чистой партии Соединенных Штатов Америки» – на вид необычное, но политически прозорливое круглостоловое братство ультраправых «на-оленей-с-полуавтоматом» джингоистов и крайне левых макробиотических «спасем-озон, – тропические-леса, – китов, – пятнистых-сов-и-

водоемы-с-высоким-фактором-кислотности» веганов с конскими хвостами, сюрреалистический союз одинаково разочарованных противоположностей – приверженцев Раша Л. и Хилари К., которые на первом своем Съезде (проведенном в стерильном помещении) вызвали у общественности и СМИ только здоровый смех, какая-то ларушевская [112] маргинальная партия, первым пунктом программы которой стало «Запустим наши отходы в космос» ¹⁵⁰, какое-то послеперовское [113] национальное посмешище в течение трех лет, пока – палец в белой перчатке не отпускал пульс все более астматического, замазанного кремом от солнца и выбешенного американского электората – ЧП вдруг не одержала четырехлетнюю победу в таком разъяренном протестном припадке голосования, при виде которого UWSA [114], ларушевцы и либертарианцы отправились закуривать друг другу сигареты в некотором отдалении, а слоны и ослы [115] стояли по свои стороны баррикад и глупо хлопали глазами, как теннисисты в парном соревновании, каждый из которых был уверен, что у второго-то все под контролем, – две уважаемые мейнстримные партии расползлись по старым философским швам в самые мрачные времена, когда свалки забились с горкой, трава стала желтее, а дождь кое-где кое-когда не капал, а стучал, а также, не стоит забывать, в постсоветскую и – джихадскую эру, когда – отчего-то это оказалось даже хуже – не осталось достойной объединяющей Внешней угрозы, которую можно было бы бояться и ненавидеть, и США как бы обратились против себя, против своего философского переутомления и чудовищных благоухающих отходов, в припадке гневной паники, которая теперь, ретроспективно, кажется возможной только во времена геополитического превосходства и вытекающего из него затишья, утраты всякой зарубежной Угрозы, которую можно ненавидеть и бояться. Это неподвижное лицо на экране ЭТА – Джонни Джентл, звезда Третьей партии. Джонни Джентл, первый американский президент в истории, во время инаугурационной речи крутивший микрофон за провод. Новенькая свита в белой химзащите из Департамента неопределенных служб которого требовала от посетителей инаугурации чиститься, надевать маску, а затем пройти через ванночки для ног с хлоркой, как в бассейнах. Джонни Джентл, умудряющийся выглядеть по-президентски в микрофильтрационной маске «Фукоама», обращение к народу которого предвестило приход Чистой, Четкой Нации. Который дал слово очистить правительство, урезать бюджет, дать по рукам, вышвырнуть отходы, промыть наши химически неблагополучные улицы и почти глаз не смыкать, черт подери, пока не придумает, как избавить американскую психосферу от неугодного мусора отброшенного прошлого, вернуть «вольные янтари и пурпурные плоды» [116] культуры, которую он клянется избавить от токсичной скверны, удушающей наши шоссе, засоряющей наши обочины, заслоняющей наши закаты и загромождающей те гавани, в которых, судя по телерепортажам, на приколе стоят мусорные баржи, грязные и бесполезные среди волнующихся облаков толстопузых чаек и тех отвратительных синих мух, которые питаются говном (первый американский президент, всенародно сказавший «говно», бр-р), проржавевшие баржи, бороздящие бензиновые разводы прибрежных вод или лежащие на боку, вонючие, забитые и испускающие CO в ожидании открытия новых свалок и хранилищ токсичных отходов, которые Народ требует в каждом городе, кроме своего. Джонни Джентл, ЧП которого абсолютно откровенно призналось, что представляет обновление Америки как по сути своей эстетическое мероприятие. Джонни Джентл, давший слово стать, возможно, непопулярным архитектором более-менее Умытой Америки, Которая Убирается В Своем Дворе. Нации новой эры, что следит только за собой, некогда Мировым полицейским, который теперь уходит на покой и сдает униформу в химчистку, а потом в тройных пластиковых пакетах складывает в чулане, и вешает наручники на гвоздь, чтобы наконец провести пенсию в домашней обстановке, подравнивая газон, почистив за холодильником и качая отмытых детей на колене в аккуратно выглаженных штатских брюках. Джентл, за которым ласково улыбался Линкольн из диорамы Мемориала Линкольна. Джонни Джентл, который в эту новую минуту хотел, чтобы каждая страна знала: он пришел «не ради конкурса популярности» (тряпичные куклы на палочках от леденцов в аудитории речи президента отвечают озадаченными выражениями поверх крохотных зеленых хирургических масочек). Президент Джей Джи, С. К., который заявил: он пришел не для того, чтобы просить нас делать трудной выбор, а для того, чтобы пообещать, что выберет за нас. Который просил нас просто откинуться и наслаждаться. Который отреагировал на бурные овации от чэпэшников в камуфляже и чэпэшников в пончо с сандалиями с невозмутимой грацией настоящего профи. У которого черные волосы и серебристые бакенбарды, прямо как у его большеголовой куклы, и пыльный загар цвета кирпича, присущий только людям без домов или с домами, в которых установлена Гипоспектральная персональная кабинка для стерилизации «Дермалатикс». Который объявил, что ни «Налоги и траты», ни «Экономия и долги» не выпишут билет в совершенно новую эру (тут публика инаугурации становится еще более озадаченной, что Марио изображает, резко поворачивая маленькие напалечные куклы личиком друг к другу, потом обратно, потом опять друг к другу). Который обещал, что созревшие и доступные Инновационные Средства Пополнения Бюджета так и ждут, незамеченные его предшественниками из-за деревьев (?). Который предвидел урезание жировой прослойки бюджета реально большим тесаком. Тот самый Джонни Джентл, который прежде всего подчеркивал, что положит конец – по многочисленным просьбам и обещаниям – атомизированному междоусобному обвинению американцев друг друга в наших ужасных ¹⁵¹ внутренних проблемах. Это заявление встречают кивками и улыбками как куклы в дорогих зеленых масках, так и бездомные куклы в тряпках, разноцветных ботинках и с бэушными хирургическими масками, – все сделанные четырехи пятиклассниками на уроках труда ЭТА под присмотром миссис Хит из спичек, щепок от палочек от леденцов и сукна для бильярдного стола, с блестками вместо глаз и нарисованными тонким карандашом улыбающимися/хмурыми рожицами под масками.

Тот самый Джонни Джентл, глава государства, который бьет кулаком в резиновой перчатке по кафедре так, что чуть не роняет Большую печать, и объявляет, что провалиться ему на этом самом месте, если не найдется обвинить хоть кого-то, кроме нас самих. Против кого можно объединиться. И он обещает мало есть и спать того меньше, пока не найдет их – на Украине, или тевтонцев, или чокнутых латиноамериканцев. Или – замерев с поднятой рукой и опущенной головой в кульминационном вегасовском жесте – даже почти под самым нашим носом. Он клянется, что найдет нам Другого, который станет для нас новым скрепляющим раствором. А затем сделает трудный выбор. Обещает совершенно новую Северную Америку в безумном мире нового тысячелетия. Первый американский президент, употребивший прилагательное «крутецкий». То, как он бросил свои хирургические перчатки в миниатюрную инаугурационную толпу в качестве сувениров, – штришок самого Марио.

И идея Марио Инканденцы представить кабинет президента Джентла как собрание из куколок черных девочек с высокими прическами в ярких платьях с пайетками, конечно, также не основана на исторических событиях, хотя почетное включение в состав этого кабинета на второй год работы Presidente Мексики и премьер-министра Канады – и соответствует фактам, и, конечно, эпохальное событие:

ПРЕЗ. МЕКС. И П.-М. КАН. (хором и неразборчиво из-за зеленых масок): Это огромная честь – заседать в кабинете под руководством любимого соседа нашей родной [вставьте нужное].

ДЖЕНТЛ: Спасибо, ребят. Вы замечательная публика.

Это не самая сильная сцена картриджа – много официоза и рукопожатий двумя руками. Но исторический факт, что Presidente Мексики и премьер Канады получили почетные назначения «секретарями» Мексики и Канады (соответственно) от президента Джентла – как будто соседи в новом тысячелетии уже стали какими-то американскими протекторатами, – подается как зловещий благодаря дрожащему ре-минору органа в саундтреке – «Вурлитцер» миссис Кларк, записанный у нее дома, – но соответственно смуглое и галльское выражения лиц обоих лидеров под аккомпанемент нескончаемого потока официоза остаются невозмутимыми под зелеными масками.

Поскольку из-за ограничений бюджета и чулана изящные переходы между сценами были непрактичным решением, Марио прибег к приему «антракта», когда Джонни Джентл, Славный Крунер, исполняет самые бодрые из шлягеров своего репертуара, пока члены кабинета помотаунски [117] волнуются и подпевают позади, а остальные куколки в такт музыке запрыгивают или спрыгивают со сцены согласно требованиям сценария. Об аудитории кинофильма можно сказать, что большинство эташников до -12, зарядив мозги сластями, что выпадают раз в год, к этому моменту уже гиперактивно эмигрировали под ниспадающие скатерти длинных столов, собрались на полу столовой и принялись на карачках исследовать второй, особый детский мир лодыжек, ножек и плитки, который существует под ниспадающими скатертями, учиняя всякие детские пакости, – с прошлогоднего Дня В. все еще продолжается расследование по делу связанных шнурков Обри Делинта и присуперклеенной к стулу левой ягодицы Мэри Эстер Тод, – зато все достаточно гликемически-зрелые, чтобы спокойно сидеть и смотреть картридж, наслаждаются вовсю, поедая шоколадное канноли, двадцатишестислойную пахлаву, по желанию – взбитые сливки из баллончика, домашний изюм в шоколаде или такие карамельные штучки со сливочной начинкой, и иногда выкрикивают шутки или ироническое «ура», время от времени бросаясь сластями, прилипающими к экрану, придавая гладкому стерильному Джентлу некий фурункулезный вид, каковой эффект все в целом одобряют. Много острот и баритоновых пародий на президента, которого уже два срока как никто не любит. Только Джон Уэйн и горстка других канадских учеников сидят без шляп, флегматично жуя, со взглядами туманными и далекими. Для них чуждо американское стремление к оправданию через иронию. Канадские ребята помнят только голые факты, и прозрачную стену Великой Выпуклости, порядок эффектуаторов ATHSCME на юге которой сдувает северные американские оксиды на север, на их родину; и 8.11 перед их внутренним взором с особенной четкостью предстают последствия их пребывания здесь, к югу от границы, на учебе, в стане их противника-союзника; и менее одаренные среди них спрашивают себя, смогут ли они вернуться домой после выпуска, если не заладится с карьерой профи или стипендией. Уэйн достал платок и вытирает нос.

Откровенно инфантильное переложение Марио взглядов его отца на возникновение ОНАН и американского экспериализма выражается в преломленных отрывках реальных и фальшивых новостей и закрытых диалогах между архитекторами и делателями трудных выборов нового тысячелетия:

ДЖЕНТЛ: Как насчет еще кусочка дегустированного сливового коблера, Джей Джей Джей Си [118]?

П.-М. КАН.: Обтрескался. Не лезет. Дышать трудну. Но еще от пива не уткажусь.

ДЖЕНТЛ:…

П.-М. КАН.:…

ДЖЕНТЛ: В общем, у нас с вами согласие и гармония по постепенному и аккуратному, но бесповоротному разоружению и роспуску НАТО как системы соглашений по взаимозащите.

П.-М. КАН. (не так неразборчиво, как в последней сцене, поскольку теперь в его хирургической маске проделано трапезное отверстие): По этому вопросу мы с вами плечум к плечу и горой. Пусть ЕЭС [119] впредь само платит за свою уборону. Пусть наскребают уборонные бюджеты, а потом попрубуют субсидировать фермеров, чтобы те подрывали НАФТА. Пусть едят пушки и масло сами по себе, для разнообразия. Ай?

ДЖЕНТЛ: Слова не мальчика, но мужа, Джей Джей. Ну а теперь, может, вместе нацелим хладнокровное внимание на наши внутрибратские дела. Наш собственный внутренний уровень жизни. Перенаправим приоритеты назад, на этот безумный континент, который мы все зовем родным. Меня все секут?

П.-М. КАН.: Джон, я упережаю тебя на килуметры. У меня как раз с собой ежедневник на весь срок. Раз мы уладили все с этими фрапперами, теперь нам интересно, какую мне вписать дату ухода для фрапперов МБР НАТО из Манитобы.

ДЖЕНТЛ: Отложи-ка карандаш, канадский красавчик. Прямо пока мы тут языки чешем, у меня к твоим шахтам катится больше длинных блестящих фур с короткострижеными здоровяками в белой химзащите, чем у тебя кленовых листьев. Глазом моргнуть не успеешь, как всю стопроцентность канадской стратегической мощи вырвут, как больной зуб.

П.-М. КАН.: Джон, пузволь мне стать первым мировым лидером, который назовет тебя настоящим гусударственником.

ДЖЕНТЛ: Нам, североамериканцам, надо держаться вместе, Джей Джей Джей Си, уж особенно – сейчас, а? Я прав или прав? Мы ж взаимозависимые. Мы ж кореша.

П.-М. КАН.: Мир сейчас стал маленьким.

ДЖЕНТЛ: А континент – еще меньше.

Здесь переход в антракт и исполнение песни «Это маленький мир» [120], где вместо слова «мир» втиснуто «континент», каковой анжамбеман нисколько не облегчает работу ритм-секции девочек из кабмина на подпевках, зато символизирует начало совершенно новой эры.

Но может ли гуру отвечать стандартам прямо 100 %-го освобождения от человеческих страданий из-за рудиментарных страстей? Нет. Не на 100 %. Вне зависимости от уровня просветления или диеты.

Лайл, во мраке качалки на День Взаимозависимости, иногда вспоминает игрока ЭТА, выпустившегося несколько лет назад, имя которого было Марлон, а фамилию Лайл, насколько ему известно, так и не узнал ¹⁵².

Дело в том, что этот Марлон всегда был мокрый. Подмышки так и журчат, темная V на футболке, лицо и лоб блестят. Напарник Орина по игре. У нее был лимонный, низкокалорийный вкус, у всесырости паренька. Даже потом трудно назвать, потому что стоит лизнуть лоб – как тут же текут новые капли. Не фрустрирующе постепенное накопление настоящего пота. Паренек вечно торчал в душе, старался изо всех сил оставаться чистым. Пробовал и тальки, и таблетки, и электрические аксессуары. И все равно Марлон истекал и блестел. Паренек писал достойные детские стихи про сухого и чистого мальчика внутри, который не может вырваться из-под влажной поверхности. Лайла он не стеснялся. Однажды признался ему в тишине качалки, что пошел в спорт высокого уровня, в основном чтобы иметь какое-то оправдание, почему он так потеет. Марлон вечно выглядел так, будто только что с дождя. Только дождь был ни при чем. Как будто Марлон так и не высох с тех пор, как покинул чрево. Как будто он протекал. То были мучительные, но также, с другой стороны, и золотые годы, в прошлом. В воздухе разливалась мучительно-неопределенная надежда. Лайл тогда сказал пареньку все, что мог.

Но сегодня дождь идет. Как часто случается осенью под Великой Впадиной, вечерний снег уступил место дождю. За высокими окнами качалки злой ветер швыряет во все стороны завесы ливня, сотрясаются и сочатся окна. На небе бардак. Гром и молния разом. Медный бук снаружи скрипит и стонет. Молния когтит небо, на миг высвечивая Лайла в лотосе и спандексе на диспенсере для полотенец, склонившегося вперед, чтобы принимать подношения во мраке качалки. Пустые тренажеры с противовесами в краткой вспышке похожи на насекомых. Ответ на жалобы некоторых новичков, какого черта Лайл делает ночью в запертой пустой качалке, в том, что ночная качалка редко бывает пустой.

Да, вечерние уборщики Кенкль и Брандт ее запирают, но дверь можно вскрыть, даже если самым неуклюжим образом провести карточкой на питание в столовой ЭТА между косяком и замком. Кухонные работники всегда удивляются, почему столько карточек всегда такие пожеванные. Хотя пустые тренажеры страшные, а в темноте в помещении пахнет почему-то еще хуже, они все равно чаще приходят ночью – эташники, которым нужен Лайл. Сидят в сауне рядом с цементной лестницей, пока не наберут на коже подношение, потом крадутся, мокрые и блестящие, в полотенцах, к двери качалки, заходят по очереди – иногда у двери сразу несколько эташников, обтекают в полотенцах, молчат, некоторые притворяются, что у них тут свои дела, крадутся, потупляют глаза, как пациенты в приемной клиники по лечению импотенции или у психолога. Нельзя шуметь и включать свет. Как будто администрация будет смотреть сквозь пальцы, пока подыгрываешь. Из столовой, восточные окна которой выходят на Админку, слышно каждый приглушенный смешок, стеб и редкий вопль с просмотра кукольного фильма Марио на Взаимозависимость. Между Западным корпусом и качалкой – тихий медленный двусторонний ручеек мокрых ботинок и желтых дождевиков: все знают скучные моменты, когда можно улизнуть и ненадолго спуститься к Лайлу – посовещаться. Они вскрывают замок и заходят по очереди, в полотенцах. Подносят капли на плоти. Говорят о вещах, заготовленных для ночного гуристического тет-а-тета, шепотом без эха от резиновых полов и влажного белья.

Иногда Лайл выслушает, пожмет плечами, улыбнется и скажет: «Это древний мир», или еще какое общее Наблюдение, и откажется развивать тему. Но важно то, как он выслушает, вот почему сауны всегда полные.

Молния когтит восточное небо, и во мраке качалки это особенно зрелищно, потому что Лайл в немного другой позе и под разными углами всякий раз, как свет через окно над тренажерами падает на его руки, плечи, грудные мышцы, так что кажется, будто в разные ослепительные моменты там разные Лайлы.

Ламонт Чу, безволосый и блестящий, в белом полотенце и с наручными часами, запинаясь, признается, что ему все больше мешает одержимость теннисной славой. Он так хочет попасть в Шоу, что это желание едва ли не поедом его ест. Чтобы его фотография была в глянцевых журналах, чтобы он был вундеркиндом, чтобы мужчины в синих блейзерах И/SPN описывали каждое его движение на корте и настроение спортивными клише и с придыханием. Чтобы его одежду облепили нашивки с названиями брендов. Чтобы про него делали мягкое профилирование. Чтобы его сравнивали с недавно почившим

М. Чангом; чтобы его называли следующей Великой Желтой Надеждой США. О видеожурналах или Сетке даже начинать не стоит. Он признается Лайлу как есть: он хочет славы; хочет! Иногда он представляет, что снимок с ударом у сетки, который он вырезает из глянцевых журналов, – с ним, Ламонтом Чу. Но тут он понимает, что не может есть, или спать, или даже писать, так ужасно он завидует взрослым в Шоу, которых снимают у сетки для журналов. Иногда, говорит он, в последнее время он не рискует на турнирах, даже когда риски нормальны или даже нужны, и понимает, что слишком боится проиграть и повредить своим шансам на будущие Шоу, шумиху и славу. Пару раз в этом году, уверен он, из-за холодящего кровь страха проиграть он проигрывал. Он начинает опасаться, что у палки бешеных амбиций, похоже, больше одного конца. Стыдится своей тайной жажды хайпа в академии, где к хайпу и соблазну хайпа относятся как к великому мефистофелевскому падению и серьезной угрозе таланту. В основном это его слова. Он чувствует себя, как будто он в темном мире, внутри, – пристыженным, потерянным, запертым. Ламонту Чу одиннадцать, он играет с двух рук с обеих сторон. Он не упоминает об Эсхатоне или ударе в живот. Перед одержимостью славой в будущем меркнет все. Запястья у него такие тонкие, что часы приходится натягивать чуть не до плеча, и они придают ему гладиаторский вид.

Лайл, когда слушает, втягивает щеки. Когда он слегка ерзает на диспенсере для полотенец, на коже у него появляются и исчезают очертания рельефных мускулов. Для таких, как Чу, диспенсер высотой где-то до плеча. Как все хорошие слушатели, Лайл слушает одновременно внимательно и успокаивающе: проситель чувствует себя одновременно уязвимо голым и странным образом защищенным, от всевозможного осуждения. Как будто Лайл применяет не меньше усилий, чем ты. На краткий миг чувствуешь себя неодиноким. Лайл втягивает сперва одну щеку, потом вторую.

– Ты горишь желанием видеть свою фотографию в журнале.

– Боюсь, да.

– Еще раз, почему?

– Наверное, чтобы люди относились ко мне так же, как я отношусь к игрокам в журналах.

– Почему?

– Почему? Наверное, чтобы в жизни был какой-то смысл, Лайл.

– И, еще раз, как это поможет?

– Лайл, я не знаю. Я. Не. Знаю. Просто поможет. Обязательно. Иначе почему бы еще я так горел желанием, вырезал тайком фотографии, не рисковал, не спал и не писал?

– Тебе кажется, люди с фотографиями в журналах очень переживают из-за фотографий в журналах. Находят в них жизненный смысл.

– Мне кажется. Они находят. И я буду. Иначе почему бы я еще так горел желанием чувствовать себя так же, как они?

– В смысле, чувствовать смысл, который чувствуют они. Благодаря славе.

– Лайл, а разве они не чувствуют?

Лайл втягивает щеки. Он вовсе не снисходит и не тянет тебя за собой. Он размышляет так же тяжело, как и ты. Он – как будто ты, но в прозрачном пруду. Это ощущение тоже из-за его внимания. Одна из щек едва ли не провалилась внутрь от размышления.

– Ламонт, возможно, сперва чувствуют. Первая фотография, первый журнал, прилив одобрения, видят себя чужими глазами, агиография образа, все возможно. Возможно, в первый раз: удовольствие. После этого, если можешь поверить, поверь мне: они не чувствуют того, чем ты горишь. После первого прилива они только переживают, что фотографии неудачные или неуклюжие, или не отражают всей правды, или что их частная жизнь, то, от чего ты так хочешь сбежать, то, что они зовут частной жизнью, больше таковой не является. Что-то меняется. После того, как первая фотография побывает в журнале, знаменитые люди не столько получают удовольствие от фотографий в журналах, сколько боятся, что их фотографии перестанут появляться в журналах. Они в ловушке – как и ты.

– И это хорошая новость? Это же ужасная новость.

– Ламонт, хочешь услышать Наблюдение о правде?

– Оки-доки.

– Истина сделает тебя свободным. Но только когда с тобой разберется.

– Наверное, мне уже пора.

– Ламонт, это очень древний мир. Ты попал в капкан некой неправды. Ты поверил в наваждение. Но это хорошая новость. Ты попал в капкан наваждения, что у зависти есть противоположность. Ты предполагаешь, что у твоей болезненной зависти к Майклу Чангу есть оборотная сторона: а именно чувство удовольствия Майкла Чанга от зависти Ламонта Чу. Нет такой буквы в этом слове.

– Буквы?

– Ты горишь от жажды к питью, которого не существует.

– И это хорошая новость?

– Это истина. Когда к тебе испытывают зависть, восхищение – это не чувство. Как и слава – не чувство. Есть чувства, которые связаны со славой, но немногие из них приятнее, чем чувства, которые связаны с завистью к славе.

– Горение не проходит?

– Если питать огонь, разве он умрет? Здесь тебя хотят лишить не самой славы. Верь им. Слава сопряжена со страхом. Ужасный и тяжелый страх, который трудно нести, с которым трудно совладать. Возможно, они хотят только отложить славу, пока ты не наберешь нужный вес, чтобы самому притягивать ее к себе.

– Я покажусь неблагодарным, если скажу, что мне совсем не стало легче?

– Ламонт, правда в том, что этот мир невероятно, невероятно, неимоверно древний. Ты страдаешь от рудиментарной страсти древнейшей лжи мира. Не верь фотографиям. Слава не есть выход из клетки.

– То есть я при любом раскладе застрял в клетке. Слава – или мучительная зависть к славе. Выхода нет.

– Ты должен учесть, что выход из клетки, разумеется, в первую очередь требует понимания, что ты находишься в клетке. И, кажется, у тебя на виске капелька пота, прямо… здесь.

И т. д.

Раскаты грома стихли до бормотанья, а брызги на окне стали случайными и по-послегрозовому печальными.

Девушка из ЭТА (девушки приходят в двух разных полотенцах), плоскогрудая старшеклассница, которая почти не потеет, озабочена тем, что, когда бы ни обедала со своим женихом, слышит несмолкающий писк комара, которого она не видит и никто больше не слышит. Зимой и летом, в помещении или под открытым небом. Но только за обедом и только с женихом. Суть не всегда в самих Наблюдениях или совете. Иногда смысл страдания чуть ли не пронзительно пищит, чтобы его хоть кто-то услышал. Как и все фитнес-гуру, Лайл – ориентированный на результат и практичный ¹⁵³. Десятилетний Кент Блотт, родители которого – адвентисты седьмого дня, еще маленький, чтобы мастурбировать, но часто об этом слышит – что не удивительно – от старшеклассников, в довольно ярких подробностях, о мастурбации, и обеспокоен, какие потенциально порочные и вредные для души порнографические картриджи будут проигрываться в его психическом проекторе во время мастурбации, когда он в конце концов начнет мастурбировать, и беспокоится, будут ли различные фантазии и их комбинации предвещать различные психические отклонения или извращения, и хочет с этими беспокойствами покончить. Без шума дождя звуки банкета в столовой частые и спазматические. Лайл советует Блотту не позволять весу, который он потянет на себя, превышать его собственный вес. Слева между окном и поднявшейся луной, как чернила в воде, бегут остатки грозовых туч. Президентская кукла Марио Инканденцы как раз собирается торжественно положить начало эре спонсирования. Антона Дусетта из до-16 Б к Лайлу привела, говорит он, растущая стеснительность из-за большой круглой темной родинки на верхней губе, прямо под левой ноздрей. Всего лишь родинка, но назально выглядит довольно страшно. Те, с кем он впервые знакомится, обычно отводят его в сторонку и предлагают «Клинекс». В последнее время Дусетт мечтает, чтобы исчезла либо родинка, либо он сам. Даже если люди не таращатся на родинку, то не таращатся они как будто изо всех сил. Дусетт бьет себя в грудь и по коленке, предположительно во фрустрации. Он просто не может смириться с тем, как выглядит. И половое созревание только усугубляет проблему, усиливает тревожность. А в порочном круге тревожность вызывает нервный тик на правой стороне лица. Он начинает подозревать, что некоторые старшеклассники за спиной зовут его Антоном («Соплей») Дусеттом. Тревожность как будто парализует его, и он не может дорасти до более взрослых тревог. Он не представляет, что делать. Но Лайл знает, что удары – скорее признак бессознательной ненависти к себе. Дусетт кривится и говорит, что ему уже хочется играть в теннис, одной рукой прикрывая нос и верхнюю губу. Но он играет с двуручным бэкхэндом, и меняться уже поздно, да и не разрешат ему меняться на одноручную хватку только из эстетических соображений. Лайл отсылает Антона Дусетта прочь с указанием возвращаться с Марио Инканденцой в ту же минуту, как закруглится банкет Дня В. Лайл довольно часто направляет эстетически-стеснительных жалобщиков к Марио. Ни один тип или ранг гуру не может быть выше перепоручений. Это вроде закона. Дусетт говорит, что он как будто застрял. Думает только об одном. Это уже по дороге к выходу. Прочие родинки на его спине не образуют очертаний или порядка. Лайл вскрывает диетическую колу без кофеина, которую Марио часто приносит по вечерам к ужину. Между взломами двери и посещениями Лайл выполняет изометрические растяжки шеи, для напряжения.

Благодаря трубке Герхардта Штитта и «Бенсон & Хеджес» Аврил Инканденцы, а также жевательному табаку за кое-чьими щеками – плюс иступляющим ароматам меда, шоколада и грецких орехов с реально высоким содержанием липидов из кухонной вентиляции, плюс более 150 очень здоровых тел, только пара из которых побывала сегодня в душе – в столовой тепло, уютно и мультиблагоуханно. Марио как автор предпочитает пародийный прием покойного отца – смешивать реальные и фальшивые новостные картриджи, журнальные статьи и исторические заголовки из последних немногих великих ежедневных газет для демонстрации течения времени и определенных изменений, ведущих к Взаимозависимости, эре спонсирования, картографической Реконфигурации и обновлению более четких и значительно более чистых экспериалистических Соединенных Штатов Америки под Джентлом:

УКРАИНА И ЕЩЕ ДВА БАЛТИЙСКИХ ГОСУДАРСТВА ПОДАЛИ ЗАЯВКУ НА ВСТУПЛЕНИЕ В НАТО – жирный заголовок 16-м кеглем;

НУ И ЗАЧЕМ НАМ ТОГДА НАДО ЭТО НАТО? – заголовок редакторской колонки;

ЕЭС ОБЪЕДИНЯЕТСЯ С ТИХООКЕАНСКИМ РЕГИОНОМ, ПОДНИМАЕТ ТАРИФЫ В ОТВЕТ НА КВОТЫ США – заголовок;

ДЖЕНТЛ О ХРАНЕНИИ ОТХОДОВ РАСФОРМИРОВАННОГО НАТО: «НЕ В МОЕЙ СТРАНЕ, ДЕТКА» – подзаголовок 12-м кеглем;

«Под улыбки и рукопожатия двумя руками, за которыми скрывается натянутое как струна напряжение, лидеры двенадцати из пятнадцати стран – участниц НАТО сегодня подписали договор, согласно которому пятидесятипятилетний оборонный альянс Западного блока окончательно расформировывается», – закадровый голос картриджа новостных сводок;

АМЕРИКАНСКАЯ И КАНАДСКАЯ ПОДДЕРЖКА С САМОГО НАЧАЛА ПОДОРВАЛА ОБРЕЧЕННЫЙ САММИТ НАТО, ЗАЯВЛЯЕТ ИСЛАДСКИЙ ПОЛИТИК – заголовок;

НУ А ЧЕГО БЫ НЕ КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ АЛЬЯНС, ТЕПЕРЬ-ТО, НЕ? – заголовок редакторской колонки;

МЕКСИКА СОГЛАСНА НА КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ АЛЬЯНС «ОРГАНИЗАЦИЯ НЕЗАВИСИМЫХ АМЕРИКАНСКИХ НАЦИЙ»; НО КВЕБЕКСКИЕ СЕПАРАТИСТЫ ВЫСТУПАЮТ ПРОТИВ «ФИНЛЯНДИЗАЦИИ» СТРАНЫ АЛЬЯНСОМ «ОНАН»; И ДЖЕНТЛ – КАНАДЕ: ЕСЛИ ДОГОВОР ПО ОНАН НЕ БУДЕТ ПОДПИСАН – НАФТА АННУЛИРУЕТСЯ, МАНИТОБСКИЕ БОЕГОЛОВКИ ОСТАЮТСЯ, ВНУТРИКОНТИНЕНТАЛЬНОЕ ЗАГРЯЗНЕНИЕ И УТИЛИЗАЦИЮ ОТХОДОВ КАЖДАЯ СТРАНА «РЕШАЕТ, КАК УЖ ТОГДА САМА ЗАХОЧЕТ» – заголовок от опытного, но зависимого от метамфетамина редактора заголовков, в итоге пониженного после неоднократных выговоров из-за траты места;

БЮДЖЕТНИКИ ПРОТЕСТУЮТ ПРОТИВ ВНЕЗАПНЫХ ГИГИЕНИЧЕСКИХ ЭКРАНОВ ДЛЯ НОГТЕЙ – заголовок 12-м кеглем;

ДЖЕНТЛ ПРЕДЛАГАЕТ НАЦИОНАЛИЗАЦИЮ «ИНТЕРЛЕЙС ТЕЛЕНТ» – заголовок; УТВЕРЖДАЕТ, ПРАВИТЕЛЬСТВО ЗАСЛУЖИВАЕТ «ПОУЧАСТВОВАТЬ В ДВИЖУХЕ» НА РЫНКЕ ВИДЕО, КАРТРИДЖЕЙ И ДИСКОВ – подзаголовок 8-м кеглем;

ВЛАДЕЛЕЦ «БУРГЕР КИНГ», «ПИЛЛСБЕРИ» ПОЛУЧИЛ ПРАВА НА НОВЫЙ ГОД – заголовок; ВЛАДЕЛЕЦ «ПИЦЦА ХАТ», «ПЕПСИКО» ПОДАЕТ ИСК НА НАЛОГОВУЮ США – подзаголовок 12-м кеглем; АКЦИИ КАЛЕНДАРНЫХ И ЧЕКОВЫХ ТИПОГРАФИЙ ВЗЛЕТАЮТ – подзаголовок

8- м кеглем;

Трое небритых заключенных в антикварно-полосатых робах вскрывают замок камеры и сбегают под аккомпанемент сирен и танца пересекающихся прожекторов, но не к стене, а прямиком в пустой ночной кабинет начальника тюрьмы, где увлеченно прилипают к его старенькому «Макинтошу» с двойным модемом, хлопают по коленкам, тыкают пальцами в экран и подталкивают друг друга в бока, забрасывая в рот непонятно откуда взявшийся попкорн из пачек, под закадровый голос: «Картриджи по модему! Только вставьте пустую дискету! Вырвитесь из клетки вашего набора каналов!» – еще куклы с уроков труда миссис Хит в Б-пародии на рекламы «ИнтерЛейс ТелИнтертейнмент», которые кабельные сети с необъяснимым суицидальным упорством крутили без перерыва последний год перед эрой спонсирования;

СОСТОЯЛОСЬ ПОДПИСАНИЕ ПАКТА ОНАН – суперзаголовок 24-м кеглем;

«КАНАДАПИТУЛЯЦИЯ» – суперзаголовок 24-м кеглем нью-йоркского ежедневного таблоида;

КИСЛОТНЫЕ ДОЖДИ, СВАЛКИ, БАРЖИ, ТЕХНОЛОГИЯ СИНТЕЗА, МАНИТОБСКИЕ БОЕГОЛОВКИ БЫЛИ «АМЕРИКАНСКИМИ ДУБИНАМИ», ПРИЗНАЕТ КРЕТЬЕН – заголовок 16-м кеглем;

КОРОТКОСТРИЖЕНЫЕ МУЖЧИНЫ В БЛЕСТЯЩИХ ГРУЗОВИКАХ НЕ РАЗБИРАЮТ МАНИТОБСКИЕ БОЕГОЛОВКИ, А ПЕРЕВОЗЯТ ИХ ЧЕРЕЗ ГРАНИЦУ В ИНДЕЙСКУЮ РЕЗЕРВАЦИЮ ТЕРТЛ МАУНТИН, ОБВИНЯЕТ ВОЗМУЩЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО СЕВ. ДАКОТЫ – подзаголовок 12-м кеглем от пониженного редактора заголовков, уже не в фаворе и в отделе подзаголовков;

ЭКСКЛЮЗИВНЫЕ ЦВЕТНЫЕ ФОТО, НА КОТОРЫХ ОТВАЖНЫЕ ВРАЧИ ТЩЕТНО ПРИКЛАДЫВАЮТ ВСЕ УСИЛИЯ, ЧТОБЫ УДАЛИТЬ КОСТЫЛЬ ИЗ ПРАВОГО ГЛАЗА КАНАДСКОГО ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА – заголовок 16-м кеглем нью-йоркского ежедневного таблоида;

КАБИНЕТ ПРЕЗИДЕНТА – «ОБСЕССИВНО-КОМПУЛЬСИВНОЕ ХОРРОР-ШОУ», СООБЩАЕТ УВОЛИВШИЙСЯ ЗАВХОЗ – «желтый» заголовок с фотографией старика с, по сути, одной бровью на лбу и исполинской пластиковой урной в руках, в которой, по его словам, только однодневая порция межзубных стимуляторов, проспиртованных ваток, бутылок с водой уровня прорентгененных препаратов для прочистки кишечника, эпидермального пепла, хирургических масок и перчаток, ватных палочек, «Клинексов» и тюбиков из-под гомеопатических мазей от зуда;

ДИРЕКТОР ДНССША ТАН: ОБВИНЕНИЯ, ЧТО ОВАЛЬНЫЙ КАБИНЕТ ЗАВАЛЕН «КЛИНЕКСАМИ» И ЗУБНЫМИ НИТЯМИ – «ЧИСТЫЙ ПРИМЕР ГРЯЗНЫХ ОБВИНЕНИЙ» – заголовок уважаемого ежедневного издания;

ПЕРЕГРУЖЕННЫЕ БАРЖИ СТОЛКНУЛИСЬ И ПЕРЕВЕРНУЛИСЬ У ГЛОСТЕРА – заголовок бостонского ежедневного издания;

ВОНЮЧАЯ СЛИЗЬ РАСПУГИВАЕТ ОТДЫХАЮЩИХ С ПЛЯЖЕЙ ОБОИХ ПОБЕРЕЖИЙ КЕЙП-КОДА – равно большой подзаголовок;

ДЖЕНТЛ ГОВОРИТ, ЧТО У США «ЗАПОР КОНТИНЕНТАЛЬНЫМИ ОТХОДАМИ», НА ВЫПУСКНОЙ РЕЧИ В УНЛВ [121] – заголовок;

РЕКЛАМНЫЙ СОЮЗ СООБЩАЕТ: КАМПАНИИ АГЕНТСТВА «ВАЙНИ & ВИЛС» О ЛИПОСАКЦИИ И СКРЕБКАХ ДЛЯ ЯЗЫКА НЕЛЬЗЯ НАЗВАТЬ ПРИЧИНОЙ УГРОЗ ВЗРЫВА БОМБЫ В ЗДАНИИ ABC – заголовок в «Эдвертайзинг Эйдж»;

«Губернаторы Мэна, Вермонта и Нью-Гемпшира сегодня жестко отреагировали на организацию президентом Джентлом полномочной комиссии экспертов по отходам для изучения возможности создания массовых свалок и заводов по переработке отходов в северной Новой Англии» – лид уважаемого нью-йоркского ежедневного издания;

«МЫ ВАМ НЕ СИГМОВИДНАЯ КИШКА КОНТИНЕНТА», – ПРЕДУПРЕЖДАЕТ ДЖЕНТЛ НА СОВМЕСТНОМ СОВЕЩАНИИ ОНАН – заголовок;

ВРАЧ БЕТЕСДЫ: ПРЕЗИДЕНТ ПОСЛЕ НЕВНЯТНОГО ОБРАЩЕНИЯ К ОНАН ПОМЕЩЕН НА ЛЕЧЕНИЕ ИЗ-ЗА «ГИГИЕНИЧЕСКОГО СТРЕССА» – заголовок;

БЛАГОДАРЯ ГОЛОГРАФИИ ГАМБИТ УЛЬТРАТОКСИЧНОГО СИНТЕЗА БЕЗОПАСЕН ДЛЯ РАБОТНИКОВ И ГРАЖДАН, ЗАВЕРЯЕТ МИНЭНЕРГО ВРАЧЕЙ МЕТУЭНА – заголовок бостонского ежедневного издания;

ДЖЕНТЛ ВЫПИСАЛСЯ ИЗ ВОЕННО-МОРСКОГО ГОСПИТАЛЯ БЕТЕСДЫ И ОБРАТИЛСЯ К КОНГРЕССУ США ПО «РЕКОНФИГУРАТИВНЫМ ВАРИАНТАМ» ДЛЯ «ЧИСТОЙ, ЧЕТКОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ ЭРЫ» – заголовок;

все это по-журналистски, крутясь, вылетает из черно-шелкового (один из старых тренировочных костюмов «Фила» О. Стайса) фона в винтажной аллюзии к старым ч/б-фильмам под звуковой аккомпанемент печально-сопливой итальяноподобной мелодии, которые так любит использовать Скорсезе, и заголовки сменяются наплывом на диагонально наложенные кадры скромного Джентла в зеленой маске, принимающего рукопожатия и поздравления от мексиканских и канадских насупленных представителей в честь соглашения о назначении президента США первым председателем Организации Независимых Американских Наций, а мексиканского Presidente и канадского премьер-министра под нововведенной усиленной охраной – вице-председателями. Первое обращение к ОНАН Джентла, с которым он выступил перед увеличившимся втрое конгрессом в самый последний день солнечного времени «до э. с.», сдерживает данное слово о совершенно ярком ревущем новом тысячелетии жертв, вознаграждений и «не так уж невозможно радикально измененном виде» континента благодаря Взаимозависимости.

Нельзя недооценивать предметы! Лайл говорит, что важность этого правила невозможно переоценить: нельзя недооценивать предметы. Гений-«сеточник» Орто («Тьма») Стайс из Партриджа, штат Канзас, самый лучший в команде А разряда 16-летних, чей торс только что из сауны поблескивает так же, как лунный свет на железе пустых тренажеров, сходит с ума от того, что засыпает он на кровати у одной стены комнаты, и но потом просыпается в своей же кровати у ваще другой стены. У Стайса уже было несколько срачей с соседом Кайлом Д. Койлом, потому что было очевидно, это Койл двигает кровать со Стайсом, пока тот спит. Но потом Койл оказался в лазарете с подозрительными выделениями, и отсутствовал в комнате последние две ночи, а вот Стайс по-прежнему просыпается в кровати у другой стены. И, короче, потом он подумал, что, типа, это Аксфорд или Сбит вскрывают дверь карточкой на питание, влезают под покровом ночи к нему в комнату и по неведомым мотивам развлекаются с кроватью Стайса. Короче, вчера ночью Стайс заклинил дверь стулом и свалил на стуле пустые банки из-под теннисных мячей, чтобы в случае любого взлома раздался грохот, и выстроил еще больше банок на подоконниках всех трех окон, до кучи; и но, короче, сюда он пришел потому, что сегодня утром проснулся в кровати, придвинутой к стулу у двери под углом, который его ваще не порадовал, а все банки стояли пирамидой на пыльном прямоугольнике, где полагается быть кровати. Орто Стайс может придумать только три возможных объяснения для происходящего, и он представляет их втянувшему щеки Лайлу в порядке возрастания кошмарности. Первая – Стайс телекинетик, но только во сне. Вторая – кто-то другой в ЭТА телекинетик, и имеет зуб на Стайса, и по какой-то причине хочет довести его до охренения. Третья – Стайс ходит во сне и переставляет вещи в комнате, бессознательно, что значит, что он жесткий, сука, сомнамбула, что значит – один господь бог ведает, чего он еще может учудить во сне. Тренеры говорят, он многообещающий; у него вполне реальный шанс на Шоу после выпуска. Который он не хочет запороть какими-нибудь телекинетическими или сомнамбулическими выходками. Стайс преподносит свои торс и лоб. На нем одно из его личных полотенец, черное. Он тощий, но жилистый и с красивым рельефом, и потеет легко и на славу. Он говорит, что отлично помнит, как два года назад пренебрег советом Лайла по поводу блочного тренажера, и жалеет об этом. Он приносит чистосердечные извинения за случай прошлой весной, когда подговорил Сбита и Аксфорда отвлечь Лайла, а потом присуперклеил спандекс на лайловской левой ягодице к деревянной крышке диспенсера полотенец. Стайс говорит, что осознает: он последний, у кого есть право прийти к Лайлу после подстебок насчет диеты, прически и вообще, с повинной и снятой шляпой. Но вот он, со снятой шляпой, вернее, скуфейкой, преподносит свое просауненное тело, просит мнения Лайла.

Лайл отмахивается от обид, как от гнуса, которого почти не замечаешь. Он целиком увлечен проблемой. Молния – уже далеко над Атлантическим океаном – теперь высвечивает его слабым стробированием. Нельзя недооценивать предметы, советует он Стайсу. Не сбрасывай предметы со счетов. В конце концов, мир, который совершенно древний, состоит в основном из предметов. Лайл наклоняется, просит жестом подойти Стайса еще ближе и решается рассказать Стайсу историю одного человека, которого он когда-то знал. Человек этот зарабатывал на жизнь, посещая различные публичные заведения, где собирались и скучали нетерпеливые и циничные люди: он заходил и держал пари, что может встать на любой стул, а потом поднять стул с пола, не сходя с него. По всем признакам чистый развод. Его модус операнди был таков: он вставал на стул и объявлял публично: «Эй, я могу поднять этот стул, не сходя с него». Случайный зевака собирал ставки. И хандрящий автовокзал, или очередь на получение прав, или больничная приемная обалдевают. Они смотрят на человека, тот 100 % стоит на стуле, а потом берет его за спинку и поднимает на несколько метров от пола. Зрители бурно обсуждают фокус, устраивают побочные пари. Набожный экспериментальный онколог, сам умирающий от неоперабельной колоректальной неопластики, плачет: «Почему, о Господи, почему ты дал этому человеку идиотскую шутовскую силу, а я не властен над собственными разбушевавшимися колоректальными клетками!» И прочие безмолвные вариации на подобные размышления среди зрителей. Пари выиграно, $ сгребаются и выдаются ему – человеку, которого, как говорит Лайл, он когда-то знал, – тот спрыгивает на пол, рассыпая из карманов при приземлении случайную мелочь, поправляет галстук и уходит, а обалдевшие зрители таращатся на предмет, который он не недооценивал.

Как и многие молодые люди, генетически предрасположенные к тайным проблемам с наркотиками, Хэл Инканденца также испытывал тяжелые проблемы с зависимостью от никотина и сахара. Потому что курение во время тренировок тупо убьет – только Бриджет Бун, стероидная девочка из 16-летних по имени Кэрол Сподек и одна из близняшек Воут достаточно мазохистичны, чтобы курить, хотя и Тедди Шахт известен тем, что время от времени балуется панателлой. Жажду никотина Хэл как может старается утихомирить, несколько раз в день засовывая под губу пригоршню бездымного табака «Кадьяк Зимолюбка», сплевывая либо в дорогой сердцу с детства стакан НАСА, либо в пустую банку из-под «Протеинового напитка на завтрак «Спиру-Теин», та даже сейчас стоит – на пустом пятачке, который все обходят стороной, – рядом с горкой теннисных мячей, которые детям за столом сегодня не надо сжимать за едой. Более серьезные проблемы у Хэла с сукрозой – вечно манящей сиреной любителей Хоупа, – потому что он жаждет его постоянно – Хэл, сахара, – хотя в последнее время чувствует, что любая доза сахара свыше уровня 56-граммового энергетического батончика «АминоПэл» теперь вызывает странные и некомфортные эмоциональные состояния, которые вовсе не идут на пользу на корте.

Сидя в шляпе проповедника с набитым многослойной пахлавой ртом, Хэл отлично понимает, что Марио унаследовал фетиш на картриджи с куклами, антрактами и зрителями от их покойного отца. Сам во время среднего антиконфлюэнциального периода прошел через субфазу одержимости идеей о связи зрителей с различными типами зрелищ. Хэлу даже вспоминать не хочется ту жуткую штуку про карнавал глаз ¹⁵⁴. Но другая высокотехнологичная короткометражка называлась «Медуза против Одалиски» и была съемкой несуществующей постановки в театре Форда в столице страны Вашингтоне, которая, как и все его произведения про зрителей, влетела Инканденце в копеечку из-за расходов на массовку. В этой вещи массовка была хорошо одетой зрительской аудиторией из мужчин с бачками и дам с веерами, которые заполняют зал от первого ряда до лож бенуара и балконов и смотрят невероятно жестокую и зацикленную на себе пьеску под названием «Медуза против Одалиски», относительно бессюжетный сюжет которой заключается в том, что мифическая Медуза, с волосами-змеями и вооруженная мечом и отполированным щитом, сражается не на жизнь, а на смерть или окаменение с L'Odalisque de Ste. Therese [122], персонажем из квебекской мифологии, предположительно, она была настолько нечеловечески красива, что любой бросивший на нее взгляд мгновенно обращался от восхищения в огромный самоцвет. Итак, у Медузы вполне очевидное оружие, а у Одалиски вместо него только пилочка для ногтей, но зато еще и ручное косметическое зеркальце, и они с Медузой, по сути, двадцать минут кружат, скачут по изукрашенной сцене, стараясь картануть друг друга холодным оружием и/или обездвижить друг друга отражательными поверхностями, для чего каждая скачет в такую позицию, чтобы вторая увидела свое отражение анфас и тут же окаменела, осамоцветилась или что угодно. В картридже по их молочно-пиксельной прозрачности и бесплотности в глаза бросается, что они – голограммы, но неясно, кто они на уровне пьески – видит / не видит ли аудитория их как призраков, или духов, или «реальных» мифических существ, или чего. Но на сцене происходит безостановочный экшен – со сложной хореографией, азиата-постановщика для которой Сам выписал из какой-то коммерческой студии и поселил в ДР, где тот ел как птичка, все время вежливо улыбался и не сказал никому ни слова, кроме, кажется, Аврил, к которой азиат-хореограф сразу проникся теплыми чувствами, – балетный, полный завораживающих маневров, почти-промахов и твистов, и театральная аудитория в восторге и явно с полными штанами радости, потому что спонтанно ударяется в овации – вполне возможно, из-за одной только хореографии пьески в фильме, – и тогда это, по сути, мета-аплодисменты, полагает Хэл, – потому что хореография у боевой сцены гениальная, ведь обе противницы постоянно обращены к зрителям соответственно чешуйчатой и молочно-белой спинами ¹⁵⁵, по очевидным причинам… вот только пока щит и зеркальце смертоносно вращаются в руках под разными стратегическими углами, некоторые члены прилично одетой аудитории пьески постепенно начинают улавливать фатальные отражения противников, и тут же обращаться в некие такие рубиновые статуи в креслах первых рядов, или каменеть и сыпаться, как летучие мыши с эмболией, с лож и балконов, и т. д. Картридж длится, пока в креслах театра Форда не остается никого живого, чтобы аплодировать вложенному нарративу пьесы – боевой сцены, и кончается, пока перед немой аудиторией разноцветных камней по-прежнему разворачивается бешеное фехтование двумя эстетическими орудиями. Зрители самой «Медузы против Одалиски» были невысокого мнения о фильме, потому что киноаудитория так и не улавливает достойного взгляда анфас на то, что именно в бойцах оказывает такой мелодраматический эффект на живую аудиторию в театре, а потому киноаудитория чувствует, что ее только раздразнили, а в конечном итоге и в чем-то обманули, и кино не выпускалось за пределами одного региона, и картридж брали в прокат так же активно, как вчерашние газеты, и теперь его практически невозможно найти. Но этот фильм даже с натяжкой не назвать тем, который аудитория возненавидела у Джеймса О. Инканденцы больше всего. А больше всего она возненавидела его штуку с вариабельной длиной под названием «Прикол», которая совсем недолго держалась в прокате, да и то лишь в разрозненных последних доинтерлейсовских общественных арт-кинотеатрах в таких местах, как Кембридж, Массачусетс, и Беркли, Калифорния. И «ИнтерЛейс» никогда не рассматривал фильм для переиздания в «сигнале на заказ» – по очевидным причинам. Афиши, вывески и постеры арткинотеатров должны были гласить следующее: «ПРИКОЛ: Мы настоятельно рекомендуем вам НЕ выкладывать денежки за этот фильм», что артхаусные завсегдатаи, естественно, сочли умным, ироничным и антирекламным приколом, и потому еще как выкладывались на бумажные билетики, собирались на сеанс в свитерах-безрукавках, твидовых пиджаках и юбках в сборку, и налегали на эспрессо в кафе, и искали места, и рассаживались, и предкиношно закидывали ногу на ногу поудобнее, и оглядывались с безразличной внимательностью, и думали, что камеры «Болекс Н32» с триплетами – за одной стоял высокий сутулый старик, а вторая была водружена на огромную голову странного мальчика, который опирался на какой-то стальной шип, торчащий из груди, – большие камеры у светящихся красных «Выходов» по бокам от экрана, думали посетители, здесь для рекламной, или антирекламной, или закулисной метадокументалки, или еще чего такого, ну понятно. Но это до того момента, когда гас свет, начинался фильм и на широком экране появлялся только широкоугольный бинокулярный кадр этой самой аудитории арт-кинотеатра, которая собирается с эспрессо, ищет места, рассаживается, оглядывается, закидывает ногу на ногу и изрекает всякие предкиношные мысли своим вторым половинам в очках с толстыми линзами о том, что наверняка означают реклама «Не-тратьте-деньги» и камеры «Болекс» в художественном смысле, и откидывается, когда гаснет свет, и глядит на экран (т. е. теперь на самих себя, как выясняется) с прохладно заинтересованными улыбками в ожидании высокоинтеллектуального развлечения, улыбками, которые, как теперь фиксируют камеры и проекция на экран, начинают медленно сползать с лиц, когда зрители видят, как они рядами пялятся сами на себя со все менее и менее заинтересованными и все более и более пустыми, а затем озадаченными, а затем, в конце концов, разъяренными выражениями. Полный хронометраж «Прикола» составлял ровно столько, сколько последнему посетителю со скрещенными ногами хватало терпения смотреть на свое огромное изображение, таращившееся на него в ответ с особым раздражением разочарованного и обобранного посетителя арт-кинотеатров, т. е. гдето примерно не больше двадцати минут, и то когда в зале сидели критики или киноакадемики, изучавшие себя, изучающих себя, черкающих в блокнотах с неугасающим наслаждением, и уходившие только тогда, когда их звал в уборную эспрессо, – на этом этапе Сам и Марио спешно паковали камеры, кофры для объективов и кабели и неслись и ковыляли так, что только пятки сверкали, на следующий рейс из Кембриджа в Беркли или из Беркли в Кембридж, т. к. им, очевидно, нужно было лично находиться на месте, чтобы подготовить «Болексы» для каждого сеанса в каждом зале. Марио говорил, что Лайл говорил, что Инканденца признавался: он обожал то, каким публично статичным, элементарным и тупым был «Прикол», а редкие критики, защищавшие фильм в запутанных статьях с аргументами вроде того, что элементарный стазис – и есть эстетический тезис фильма, были в корне не правы – как обычно. До сих пор неизвестно, что именно – штука с фрик-шоу-и-глазами, «Медуза против…» или «Прикол» – так повлияло на поздний интерес их покойного отца к агрессивно антиреалистическому жанру «Найденной Драмы», который, пожалуй, стал историческим зенитом намеренно-тупого стазиса, хотя его зрители не возненавидели, по априорным причинам.

ИНЖЕНЕР ПОГИБ В НЕСЧАСТНОМ СЛУЧАЕ НА СТАТУЕ СВОБОДЫ – заголовок; СМЕЛЬЧАК НА КРАНЕ РАЗДАВЛЕН ПЯТИТОННЫМ

ЧУГУННЫМ БУРГЕРОМ – подзаголовок 12-м кеглем;

ДЖЕНТЛ ОБЕЩАЕТ СКЕПТИЧЕСКОМУ СОБРАНИЮ БОЙСКАУТОВ, ЧТО К КОНЦУ ПЕРВОГО ГОДА СРОКА С ТЕРРИТОРИИ США «МОЖНО БУДЕТ ЕСТЬ» – заголовок;

НОВЫЙ ЛАВ-КАНАЛ [123]? – суперзаголовок 24-м кеглем; ТОКСИЧНЫЙ УЖАС СЛУЧАЙНО ОБНАРУЖЕН НА СЕВЕРЕ НЬЮ-ГЕМПШИРА – подзаголовок размером с заголовок 16-м кеглем;

«Природоохранные органы Нью-Гемпшира вчера выступили с опровержением информации о том, что огромное количество протекающих бочек, содержащих промышленные растворы, хлориды, бензолы и токсины, были «случайно» обнаружены 18 федеральными сотрудниками Агентства по охране окружающей среды во время самой обычной игры в софтбол к востоку от Берлина, штат Нью-Г емпшир, заявив, что на самом деле поврежденные контейнеры были незаконно размещены там короткострижеными здоровяками в белой химзащите, которые приехали в длинных блестящих трейлерах с официальным гербом ОНАН – орлом в сомбреро и с кленовым листом в клюве, – по бокам. В столице администрация Джентла обещала «широкое и энергичное расследование» в ответ на сообщения жителей Берлина, НьюГемпшир, и Рамфорда, Мэн, что количество новорожденных с мягким черепом и лишними глазами в токсифицированной зоне намного превышает средние показатели по нации», – главная новость ежевечернего прокатного новостного картриджа за $3.75;

В МОНПЕЛЬЕ, ШТАТ ВЕРМОНТ, ОБНАРУЖЕН СЕКРЕТНЫЙ ПОЛИГОН СИНТЕЗА-В-ТОКСИЧНЫХ-УСЛОВИЯХ – заголовок «Сайентифик Норт-Американ»;

У МОЕГО РЕБЕНКА ШЕСТЬ ГЛАЗ, НО ПРАКТИЧЕСКИ НЕТ ЧЕРЕПА– яркий цветной таблоидный заголовок 32-м кеглем, издание Ланкастера, Нью-Гемпшир;

СОФТБОЛИСТЫ-ЛЮБИТЕЛИ ИЗ АГЕНТСТВА ПО ОХРАНЕ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ ЗАЯВЛЯЮТ, ЧТО «НАТКНУЛИСЬ» НА ДВЕ НОВЫЕ «КОШМАРНЫЕ СВАЛКИ ЯДОВИТЫХ ОТХОДОВ» У СЕВЕРНЫХ СИРАКУЗ И СТАРОЙ ТИКОНДЕРОГИ – заголовок нью-йоркского ежедневного издания;

ВЕЛИКОЕ ИСКУССТВО «СЛУЧАЙНО НАТЫКАТЬСЯ»: В СТРАНЕ КАКОЙ-ТО БУМ СОФТБОЛА – заголовок редакторской колонки в «ПостСтандарт» Сиракуз, штат Нью-Йорк;

КАНАДСКИЙ ПРЕМЬЕР ОТРИЦАЕТ ТАЙНУЮ ВСТРЕЧУ НА МИНИГОЛЬФЕ С ВЗБЕШЕННЫМИ СОТРУДНИКАМИ АДМИНИСТРАЦИИ НОВОЙ АНГЛИИ – на удивление маленький заголовок 10-м кеглем на третьей странице;

ДЖЕНТЛШОК – какой-то почти нечитаемый суперсуперзаголовок 32-м кеглем перл-харборовского масштаба; ВЗЛЕТАЮТ АКЦИИ «МЭЙФЛАУЭР», «РЭД БОЛЛ», «ЭЛЛАЙД», «Ю-ХОЛЛ» [124] – подзаголовок 16-м кеглем финансового ежедневного издания; ДВА СЕВЕРОВОСТОЧНЫХ ГОСЧИНОВНИКА ГОСПИТАЛИЗИРОВАНЫ С ИНФАРКТОМ И АНЕВРИЗМОЙ – подзаголовок 10-м кеглем;

ДЖЕНТЛ ОБЪЯВЛЯЕТ НА ВСЕЙ ТЕРРИТОРИИ США К СЕВЕРУ ОТ ЛИНИИ СИРАКУЗЫ – ТИКОНДЕРОГА, НЬЮ-ЙОРК, ТИКОНДЕРОГА, НЬЮ-ЙОРК – САЛЕМ, МАССАЧУСЕТС, ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ, ПРЕДЛАГАЕТ ФЕДЕРАЛЬНУЮ ПОМОЩЬ ЖЕЛАЮЩИМ ПЕРЕЕХАТЬ ЖИТЕЛЯМ СЕВЕРА ШТАТОВ И НОВОЙ АНГЛИИ, ЗАЯВЛЯЕТ, ЧТО ТРЕБУЕМЫЙ АГЕНТСТВУ ПО ОХРАНЕ СРЕДЫ БЮДЖЕТ ДЛЯ ОЧИСТКИ – «ВНЕ КАРТЫ ВОЗМОЖНОГО» (SIC) – заголовок от химически сверхмногословного редактора заголовков, уволенного в итоге и из отдела подзаголовков за превышающие стандарты вербальные параметры и теперь наступающего на те же грабли в куда менее престижной ежедневной газете;

и так далее, и тому подобное. В старой оптической монтажной лаборатории Самого есть шрифты от «Компьюграфик» и техника для наложения: трудно сказать, какие заголовки и прочее реальны, а с какими побаловались, – особенно, если ты слишком молод, чтобы помнить реальную хронологию. Как минимум пара заголовков поддельные, это дети знают; вот про мини-гольф – точно. Но точность кукольного переложения событий эпохальной встречи, вошедшей в историю как «Кабинет Впадины», невозможно сличить с историческими фактами. Никто из не присутствовавших лично 16 января не знает, что и когда было сказано, или кем, – администрация Джентла отстаивает позицию, что записывающее оборудование Овального кабинета оказалось настоящей чашкой Петри живых организмов. Мотаунская клака кабинета Джентла – в сиреневых платьях, с помадой и лаком для ногтей одинакового цвета, а их куафюры так ослепительно залиты «Афрошином», что в хозяйственной подсобке возникли проблемы со специальным освещением и скоростью пленки:

МИНФИН: Вы сегодня пышете здоровьем, сэр.

ДЖЕНТЛ: Х-х-ха-ах-х-х Х-х-ху-ух-х-х Х-х-ха-ах-х-х Х-х-ху-ух-х-х.

ПРЕЗ. МЕКС./СЕК.МЕКС./В.-П. ОНАН: Позвольте спросить, Senor, почему сегодня отсутствовать мой выдающийся совице-председатель ОНАН.

ДЖЕНТЛ: Х-х-ха-ах-х-х Х-х-ху-ух-х-х.

М-Р РОДНИ ТАН, ДИРЕКТОР, ДЕПАРТАМЕНТ НЕОПРЕДЕЛЕННЫХ СЛУЖБ: Президент сегодня на чистом кислороде, ребятки, и уполномочил меня быть его устным посредником в этот, не побоюсь этого слова, день исторических возможностей. Канадский премьер нынче малость не в духе. Предпочитает предаваться нытию в СМИ в окружении своей конной полиции и где-то вдали от Квебека в кевларовом жилете занимается тем, что у канадцев называется «дуться», несомненно, рыдая над соцопросами, подготовленными сутулыми парнями в канадских очках в роговой оправе.

МЕКС. И НЕКОТОРЫЕ ДРУГИЕ СЕКР. И МИН.: (Недоумевающие и одобряющие голоса).

ТАН: Уверен, вам всем сообщили о беспрецедентном, но дарующем возможности кризисе, имеющем место к северу от почти идеально горизонтальной линии между Буффало и северо-востоком Массачусетса.

ТАН расставляет фотографии на гербовых пюпитрах: нью-гемпширский сток с такой жидкостью, цвета которой никто из присутствующих раньше не видел; дальний план с бочками с черепами и коротко стриженными мужчинами в белой химзе, которые с озабоченным видом вращают ручки на блестящих датчиках и считывают показания; очень странный химический восход, близкий по цвету к помаде членов кабинета, над каким-то лесом в южном Мэне, который выглядит выше и в целом буйнее, чем положено январским лесам; пара снимков многоглазого ребенка в помещении, ползущего задом наперед с ухом к ковру, волоча бесформенную голову, как мешок с картошкой. От последнего зрелища слезы сами собой наворачиваются на глаза.

ВСЕ СЕКР. И МИН.: (Озабоченные и сочувствующие голоса).

ДЖЕНТЛ: Х-х-ха-ах-х-х Х-х-ху-ух-х-х.

ТАН: Господа, позвольте президенту просто сказать, что никто не в силах сказать, что же случилось, или даже какую преданную, в кавычках, часть Союза или Организации можно признать ответственной, но пока что и прямо сейчас показывать пальцами или поливать грязью – не первоочередная задача администрации. А задача наша – реагировать, действовать – и реагировать, и действовать решительно. Стремительно. И решительно.

МВД: Мы получили чрезвычайно приблизительные оценки по тратам на детоксификацию и/или дерадиацию большей части четырех американских штатов, сэр, и должен вам сообщить, господа, что даже в атмосфере неопределенности на данный момент из-за невозможности точно узнать, какие виды и комбинации соединений были – эм-м – обнаружены и насколько широки ваши – не ваши лично, сэр, Джей Джи, а «ваши» как сокращение для – наверное, просто можно было не говорить, – насколько широки параметры токсичности и распространения – эм-м, – вынужден доложить, что у итоговых цифр ошеломляющее количество нулей, сэр, господа.

ТАН: Покороче и поподробней об «ошеломительности», пожалуйста, Блейн.

МВД: Даже при самых минимальных мерах мы говорим об ошеломляющем количестве людей из частного сектора в белой химзащите и шлемах, как вот ваш шлем, сэр, с соразмерно огромным счетом за комплекты химзащиты и шлемы, плюс перчатки и расходные материалы, и большом количестве очень блестящего оборудования с огромным количеством ручек и датчиков. Сэр.

ДЖЕНТЛ: Х-х-ха-ах-х-х Х-х-ху-ух-х-х.

ТАН: Господа, уважим президента и перейдем сразу к сути дела. Помоему, позицию президента вполне себе четко обозначает чистый кислород, с которым он сегодня был вынужден к нам прийти. Мы не можем позволить такой скандально грязной и замусоренной территории порочить уже четкую и чистую территорию Соединенных Штатов новой эры Америки. Президент содрогается при одной мысли об этом. При одной лишь мысли ему приходится обращаться к кислороду.

ПРЕЗ. МЕКС./СЕК.МЕКС./В.-П. ОНАН: Лично я и слышать не хотеть, какие варианты ваше федеральное и наше континентальное правительство думать для дальнейшего позволения, senor'bi.

ПРОЧИЕ МИН.: (Осторожные озадаченные кивки и одобрительные голоса вразнобой).

ТАН: Будучи избранным и наделенным властью благодаря чистой платформе ЧП, публично объявившей войну отходам, президент неотвратимо вынужден прибегнуть к единственному жизнеспособному варианту: все сдать.

ГОССЕК: Все сдать?

ТАН: Однозначно.

ГОССЕК: Вы хотите сказать – просто раскрыть правду? Все сдать? Что платформа ЧП Джонни влечет – учитывая неосуществимость запуска национальных отходов в космос, потому как у НАСА уже больше десяти лет не было ни одного удачного запуска и ракеты просто падают, взрываются и создают еще больше отходов, – что – и учитывая количество дополнительных отходов, которые начнет производить пуск кольцевого синтеза в ту же минуту, как мы этот пуск произведем, – что его платформа неизбежно влечет единственный второразрядный вариант трансформации некоторых земельных угодий территории США в необитаемые и, вероятно, огороженные колючей проволокой свалки, засиженные мухами помойки и гнилостные пурпурнотуманные токсичные захоронения? Публично признаться, что все софтбольные игры Агентства по защите среды ни в коей мере не были случайными и уж тем более находками? Что вы позволили Богу Роду убедить вас ¹⁵⁶ уполномочить Неопределенные службы пойти на незаконные массовые токсичные захоронения и черепосмягчения из-за, по сути, того же трудного выбора, Всеобщего Блага, вынудившего Линкольна забыть о Конституции и бросить в тюрьму активистов Конфедерации без предъявления обвинений на все время последнего великого территориального кризиса США? И/или даже то, что эти конкретные территории были выбраны в основном потому, что Нью-Гемпшир и Мэн не допустили ЧП к голосованию как независимого кандидата, а мэру Сиракуз не повезло во время кампании чихнуть на президента? Сдать всю стратегию, которую вы замыслили в каком-то своем стерильном уголке? Ты это имеешь в виду под «все сдать», Род?

ТАН: Bof. Не кипишуй, Биллингсли. «Все» в президентском предложении «сдать все» – это территория.

ДЖЕНТЛ: Х-х-ха-ах-х-х.

ТАН: Мы сдадим весь этот омраченный клочок земли.

ГОССЕК: Можно сформулировать – экспортируем.

ТАН: Это инновационное и инициативное средство, прибегнуть к которому не хватало воображения или экологических яиц ни одному

государственнику. Если у нас еще и остался какой-то натуральный ресурс – так это территория.

ПРЕЗ. МЕКС./СЕК.МЕКС./В.-П. ОНАН И НЕКОТОРЫЕ ДРУГИЕ СЕКР. И МИН.: (Пытаются вернуть брови на лоб).

ТАН: Президент Джентл решил, что мы создадим заново не просто правительство, но и историю. Выжжем прошлое. Предначертаем новую судьбу.[125] Ребятки, мы сейчас по самое не балуй введем серьезную такую внутрионанскую взаимозависимость.

ДЖЕНТЛ: Х-х-ха-ах-х-х Х-х-ху-ух-х-х.

ТАН: Господа, мы преподнесем беспрецедентный внутриконтинентальный дар из нескольких, как выясняется, расходных северо-восточных американских территорий в обмен, за неимением лучшего, на доступ к этим территориям для перемещения отходов США. Позвольте проиллюстрировать, что имеет в виду Лур… что имеет в виду президент.

ТАН помещает на два казенных пюпитра две огромные карты (также любезно предоставленные классом труда миссис Хит). Обе на первый взгляд изображают старые добрые США. Первая карта – более-менее традиционный стандарт, с очень большими США белого цвета, северными окраинами Мексики деликатного розового цвета дамской комнаты и свисающей нижней кромкой Канады кричащего, почти угрожающе красного. Вторая карта Северной Америки не выглядит ни старой, ни такой уж доброй, с традиционной точки зрения. На ней появилась впадина. Как будто какой-то человек/люди оставили глубокий рваный клыкастый укус сверху справа, в правом конце идущей вверх, а потом опускающейся вниз границы которого примостилась старая и ныне оскверненная Тикондерога, штат Нью-Йорк; а зона к северу от изломанной линии теперь броского красного канадского цвета. На красной Впадине подобно изюму пестрят несколько игрушечных мух для розыгрышей – синепузых, тех, что живут в экскрементах. ТАН держит в руках фирменную раздвижную указку синоптика, с которой играет вместо того, чтобы на что-нибудь показывать.

ГОССЕК: Этакий экологический джерримендеринг?

ТАН: Президент предлагает вам, господа, рассмотреть эти иллюстративные материалы как некую репрезентацию до-и-после «предполагаемой внутрионанской территориальной редемаркации», или как мы там это назовем. Субарендность – наверное, слишком непонятно.

ГОССЕК: Все еще – со всем уважением – не совсем уверен, что мы в правительстве представляем, как населенные территории можно представить народу как «расходные», если эту территорию, судя по всем данным, населяет приличный процент того самого народа, Род.

ДЖЕНТЛ: Х-х-ха-ах-х-х.

ТАН: Президент инициативно решил не скрывать этот дорогостоящий и, возможно, непопулярный факт трудного выбора решительного лидера, парни. Мы на всех парах ожидаем развитие крайне сложных сценариев передислокации, о которых будут предупреждены директора различных агентств ¹⁵⁷. Директоры. Директоры или директора? Марти уже занят сценариями развития ситуации. Набросаешь нам суть, Марти?

МИНТРАНС: Мы предвидим целую кучу людей, которые очень-очень быстро перемещаются на юг. Мы предвидим машины, легкие грузовики, грузовики потяжелее, автобусы, «Виннебаги» – или «ВиннебагА»? – реквизированные фургоны и автобусы, и, возможно, реквизированные «Виннебаги», или «Виннебага». Мы предвидим транспортные средства с полным приводом, мотоциклы, джипы, лодки, мопеды, велосипеды, каноэ и пару самодельных плотов тут и там. Снегоходы, лыжники и роллеры на таких странных коньках, на которых только одна линия колесиков. Мы предвидим людей с рюкзаками, в шортах, ботинках, тирольских шляпах и с посохом. Мы предвидим просто людей, которые убегают как угорелые, – вполне возможно, Род. Мы предвидим самодельный гужевой транспорт, нагруженный нехитрым скарбом. Мы предвидим военные мотоциклы BMW с колясками и мужиков в гогглах и кожаных шлемах. Мы предвидим пару скейтбордов тут и там. Мы предвидим строго временное разрушение тонкого лоска цивилизации на душах, по сути, перепуганных и стронутых в панике животных. Мы предвидим мародерство, поножовщину, перестрелки, взлет цен, межэтническую рознь, промискуитет, роды на дорогах.

МИНЗДРАВ: Ты, наверное, про эти, как их, про «роллерблейды», Марти.

МИНТРАНС: Приветствуются любые замечания и дополнения, Трент. Кое-кто из молодых интернов в офисе предвидел дельтапланы. Лично я, на данный отдельно взятый момент, не предвижу демографически значительное дельтапланирование. Как и – хотя и незачем лишний раз подчеркивать – настоящих беженцев.

ДЖЕНТЛ: Х-х-ха-ах-х-х х-х-ху-ух-х-х-х-х-х.

ТАН: Ни в коем разе, Март. Термины с депрессовыми ассоциациями вроде «беженцы» неприемлемы. Я не устану об этом повторять.

Непринудительное отчуждение собственности: да. Самоотверженная жертва во имя обновления: еще бы. Герои, новые первопроходцы новой эры, которые отважно прокладывают путь вглубь старых добрых давно освоенных, но незагрязненных американских территорий: bien sflr.

ГОССЕК: Bien sflr?

ПРЕСС-СЕКР.: (с дивной комбинацией кудряшек, афрои бифокальных очков на тонкой цепочке-бусах, лежащих на декольте): Нил из Связей с общественностью перерыл всю матчасть. Оказывается, термин «беженец» можно смело отрицать, если – я цитирую по докладу Нила – если а) самодельный гужевой транспорт с нехитрым скарбом не тянет медленный рогатый скот с загибающимися рогами, и б) если процент детей младше шести – которые либо а) голые, либо б) рыдают в три ручья, либо в) и то, и другое одновременно, – ниже 20 % от общего числа детей младше шести в дороге. Правда, ключевой источник Нила тут «Тоталитарное руководство по тираническим связям с общественностью» Пола и Дяня, но в Связях уверены, что с этим проблем не будет.

ДЖЕНТЛ: Х-х-ху-ух-х-х.

ТАН: Люди Марти и Джея дневали и ночевали на работе, разрабатывая стратегии упреждения любого так называемого беженства.

ПРЕСС-СЕКР. (склонив набрильянтиненную голову так, как склоняют люди в бифокальных очках, читая текст): Любой крупный рогатый скот с загибающимися рогами пристреливается на месте. Лучшие оперативники Рода из ДНС в блестящих грузовиках на стратегически расположенных пунктах вдоль дорог раздают одежду для младенцев марки «Винни-Пух», любезно предоставленную «Сирс», чтобы придушить наготу на корню.

МИНФИН: Пока еще подбиваем бабки по договору с «Сирс», Род.

ТАН: Президент обеими руками уверен в тебе, Чет. И кажется, Марти и Джей как раз подходили к транспортному coup de grace.

МИНТРАНС: Мы ходатайствуем на разрешение ставить знаки, по которым разрешается ехать по аварийным полосам очень-очень быстро.

ПРЕСС-СЕКР.: Аварийным полосам в южном направлении.

ВСЕ СЕКР. И МИН.: (Стройное бормотанье).

ГОССЕК: Все равно не понимаю, почему бы просто не оставить картографическое название токсичных областей, только передислоцировать граждан и движимое имущество, ну и использовать землю как нашу собственную зону для утилизации. Этакий угол чулана в коридоре или специальное ведро под национальной кухонной раковиной, так сказать. Подбить бабки по системам доставки национальных отходов в область, оградить, поддерживать съедобность прочей территории согласно платформе Джонни.

МИНЗДРАВ: Зачем уступать жизненно необходимые ресурсы для утилизации заклятому союзнику?

ТАН: Биллингсли, Трент, а кто сказал, что мы не можем использовать эти территории для этих самых целей, не обращая внимания, кому они принадлежат? Взаимозависимость есть Взаимозависимость.

ПРЕЗ. МЕКС./СЕК.МЕКС./В-П ОНАН: iQue?

ДЖЕНТЛ: Х-х-ха-ах-х-х?

ТАН: И все же Биллингсли прав в том, что эта расползающаяся, обезлюденная, ныне канадская территория может обеспечить потребность в чистоте всего совершенно великого континентального альянса на грядущие десятилетия. Ну а потом – держись, Юкон! ПРЕЗ. МЕКС./СЕК.МЕКС./В.-П. ОНАН: (С зеленым лицом и влажно-темной маской в районе верхней губы): Позвольте уважительно спросить президента Джентла, как вы собираться просить моего недавно назначенного совице-председателя нашей континентальной Организации быть возможным принять обширные простиранства вопиюще отравленной земли от имени его своего населений?

ТАН: Логичный вопрос. Простой ответ. Три ответа. Государственничество. Партнерство (загибая сильные чистые белые здоровые пальцы). Балансирование на грани.

И новые – и теперь еще более инфантильные – журналистские спецэффекты, вылетающие из черноты на китчевой скорости под играющий на 45 об./сек 1 /3-об. /сек-ный диск уборщика Дэйва («К.Н.») Пала «Полет шмеля»:

ДЖЕНТЛ – КАНАДСКОМУ ПРЕМЬЕРУ: ВОТ ВАМ ТЕРРИТОРИЯ – заголовок;

КАНАДСКИЙ ПРЕМЬЕР – ДЖЕНТЛУ: ЧТО ВЫ, НЕ НАДО, НО СПАСИБО ЗА ПРЕДЛОЖЕНИЕ – заголовок;

ДЖЕНТЛ – КАНАДСКОМУ ПРЕМЬЕРУ: НО Я НАСТАИВАЮ – заголовок;