Бесконечная шутка Уоллес Дэвид

– Давай тада следующий возьмешь, – он мягко накидал резаками два мяча так, что они докатились ровно к противоположной задней линии, откуда их мог подать Хэл. Тьма на корте все еще корчил жевательные рожи, хотя ему запретили жевать жвачку во время игры с тех пор, как она попала ему не в то горло и оппоненту пришлось его откачивать в полуфинале Пасхального Кубка прошлой весной.

– Орто говорит, что следующий спорный мяч немедленно отходит Хэлу; они не собираются играть еще раз, – сказал Делинт, хмуря брови над графами в характеристиках.

– Еще раз?

– Переигрывать очко, милая. Лет. Две подачи – одно очко, – Обри Делинт был слегка рябым мужчиной с густыми желтыми волосами горшком в стиле телеведущих и с гипертоническим румянцем, и глазами – овальными, близко посаженными и темными, казавшимися вторыми ноздрями на лице. – Много пишете для спорта в «Моменте», а?

– То есть они поступают по-спортивному, – сказала Стипли. – Щедро, честно.

– Это мы прививаем как приоритет, – ответил Делинт, неопределенно обводя рукой округу, не отрываясь от характеристик.

– Они, кажется, друзья.

– Неплохой ракурс для «Момента» – закадычные-друзья-вне-кортаи-беспощадные-безжалостные-враги-на-корте, такой ракурс.

– Нет, я хочу сказать, они даже во время игры кажутся друзьями, – сказала Елена Стипли, наблюдая, как Хэл вытирает кожаную рукоятку белым полотенцем, пока Стайс подпрыгивает в своем правом углу на месте, спрятав руку под мышку.

Смех Делинта острому слуху Стипли кажется смехом куда более старого и нездорового человека – мокротный хохот со стуком кулаком в грудь старика под пледом на кресле-качалке, стоящей на гравии во дворе в Скоттсдейле, Аризона, услышавшего, как его сын жалуется, что его жена будто больше не узнает своего мужа.

– Не заблуждайтесь, милая, – выдавливает Делинт. Близняшки Воут на ряд ниже оглядываются и делано прикладывают пальцы к губам, – левый рот ухмыляется, – Делинт отвечает им своим жутким ледяным осколком улыбки, пока Хэл Инканденца три раза подбрасывает мяч и входит в подачу.

В двадцати шести метрах под Шоу-кортами гуськом вдоль стенок служебного туннельчика деловито маршировали несколько маленьких мальчиков.

У Стипли было такое выражение, будто она пытается придумать сильные образы для такого заурядного и текучего движения, с каким подавал Инканденца. В начале, наверное, как скрипач: встав начеку, наклонив лоснящуюся голову, подняв перед собой ракетку и руку с мячом у шейки ракетки, как стрелу у лука. «Вместе-вниз-вместе-вверх» замаха и подброса мяча – как у ребенка, делающего снежных ангелов, розовощекого и со взглядом в небеса. Но лицо Хэла было бледным и совершенно недетским, а взгляд словно не видел дальше полуметра. Совсем не похож на пантера. В середине подачи – как человек над пропастью, падающий ничком, мягко поддаваясь собственному весу, а в заключительной фазе и ударе – как человек с молотком, вбивший гвоздь на самых цыпочках. Но все это только отдельные части, от таких описаний движение казалось разбитым на сегменты, тогда как это щекастый и коротко стриженный мальчик пониже запинался в движении, делил его на части. Стипли играл в теннис всего пару раз, с женой, и на корте всегда чувствовал себя несуразно и по-обезьяньи. Речи пантера об игре были многословны, но бесполезны. Вероятность того, что какие-нибудь спортивные игры занимали важное место в Развлечении, была крайне мала.

Первая подача Хэла Инканденцы была тактически агрессивной, но это не бросалось в глаза. Стайс подавал мощно, чтобы встречать следующий мяч уже у сетки. Подача Хэла, казалось, привела в движение куда более сложный механизм, тот раскрылся как агрессивный только через несколько обменов ударами. В первой его подаче не было стайсовской силы, зато имелась глубина, плюс верхняя подкрутка, которой Хэл добился, когда выгнул спину и «причесал» мяч, отчего тот заметно растянулся в воздухе, приняв от вращения форму яйца, приземлился глубоко в квадрате и высоко подскочил, так что Стайсу ничего не оставалось, кроме как подрезать на глубину с бэкхенда на высоте плеч, и притом он не успел зайти за мяч, из-за чего удар лишился всей силы. Пока мяч летел к Хэлу, Стайс направился к центру задней линии. Разворот Хэла перенес его вправо, так что он смог ответить форхендом ²⁶⁸ с очередной обильной приправой верхней подкруткой, ровно в тот же угол, куда уже подавал, так что Стайсу пришлось остановиться и бежать назад. Стайс мощно отбил мяч бэкхендом по линии на форхенд Хэла – метеоритом, при виде которого зрители охнули, – но как только другой сын режиссера samizdats сдвинулся на пару шагов по левую руку, Стипли увидел, что теперь ему открывался целый корт для кросса – Стайс ударил так сильно, что его чуть занесло назад и теперь он не успевал выбраться из правого угла, и Хэл пробил, как по учебнику, в зеленое разлинованное пространство плоский кросс драйвом, мощно, но без бахвальства, и после отскока на левой боковой линии Стайса диагональ мяча уводила его все дальше от вытянутой ракетки мальчика в черном – секунду казалось, что Стайс в последний момент подставит струны под уходящий мяч, но тот издевательски остался вне досягаемости на диагонали кросса и прошел в полуметре от обода ракетки, а Стайса инерция вынесла едва ли не на соседний корт. Стайс замедлился до трусцы и отправился за мячом.

Хэл на левой стороне выставил ногу вперед, ожидая, когда Стайс вернется и он сможет подать еще раз. Делинт, острота и незаметность периферийного зрения которого стали притчей по языцех ЭТА, наблюдал, как большая журналистка с секунду пожевала колпачок, а потом записала не более чем идеограмму Грегга, означающую «красиво», покачивая шапкой цвета фуксии.

– Красиво, да? – спросил он любезно.

Стипли поискала платок:

– Не сказать.

– Хэл, по сути, мучитель, если хотите знать его суть как игрока, а не откровенный убийца, как Стайс или канадец Уэйн, – сказал Делинт. – Вот почему с Хэлом нельзя играть с задней линии или без риска. Как сейчас мяч казался совсем близко, чтобы ты старался, бежал. Он тебя раздергивает. Всегда на два или три удара впереди. Это очко на глубоком форхенде он выиграл уже после подачи – в ту же секунду, как поставил Стайса в противоход, было видно, как открылся угол для атаки. Но подача устроила все это заранее, и без риска с приложением силы. Пацану не нужна сила, это мы помогли ему понять.

– Когда я смогу с ним поговорить?

– Инканденца взял на вооружение многое из наших уроков. Раньше он не контролировал игру, чтобы так уметь. Нарезаешь корт на секции и бреши и вдруг видишь, как в одной бреши мелькает свет, и видишь, что он готовился к этому углу с самого начала розыгрыша. Как тут не вспомнить шахматы.

Журналистка высморкала красный нос.

– Шахматы на бегу.

– Неплохо сказано.

Хэл вошел в подачу в левый квадрат.

– Ваши студенты играют в шахматы?

Безрадостный смешок.

– Некогда.

– А вы?

Со второй подачи Хэла Стайс сделал победный удар бэкхендом; слабые аплодисменты.

– Мне некогда играть вообще, – сказал Делинт, заполняя графу. По звуку было слышно, что ракетка второго мальчика натянута сильнее, чем у Хэла.

– Когда уже получится посидеть с Хэлом наедине?

– Не знаю. Не думаю, что получится.

Быстрое движение головы журналистки изменило рисунок кожи на шее.

– Прошу прощения?

– Это не мне решать. Предполагаю, что не получится. Доктор Тэвис вам еще не говорил?

– Честно говоря, я не поняла, что он мне говорил.

– Мы никогда не разрешали интервью с нашими пацанами. Основатель вас еще пускал на территорию, а при Тэвисе то, что вы приехали, уже исключение.

– Я же только ради бэкграунда, для вашего выпускника, пантера.

Делинт сложил губы так, будто свистит, хотя свиста не последовало.

– Мы никогда не разрешали никаких интервью с ребятами до окончания ЭТА тренировки и прививки.

– Разве у студента нет права решать, с кем он будет говорить и зачем? А если мальчик сам хочет поболтать со мной о переходе его брата из тенниса в футбол?

Делинт подчеркнуто сосредоточился на матче и характеристике, было заметно, что он не следит за разговором.

– Говорите с Тэвисом.

– Я говорила с ним больше двух часов.

– Через какое-то время вы наловчитесь задавать ему вопросы. Тэвис – его надо загонять в угол «да-нет», когда можно твердо потребовать – да – да, нет – нет. Если вы соображаете, на это хватает минут двадцати. Это же ваша профессия, вытягивать ответы из людей. Ответ официально давать не мне, но я думаю, что «нет». Вот приезжает сюда бостонская пресса после крупного события – уезжают домой с результатами матча, физической статистикой и родными городами игроков, несолоно хлебавши.

– «Момент» – американский журнал для выдающихся людей и о выдающихся людях, а не какой-то спортивный писака с сигарой и дедлайном.

– Это руководящее решение, милая. Я не в руководстве. Только знаю, что нас здесь учат видеть, а не чтобы видели нас.

– Я приехала только ради точки зрения талантливого мальчика на смелый переход его талантливого брата в большой спорт, в котором он проявил еще больше таланта. Один выдающийся брат – о другом. Хэл – не в фокусе профиля.

– Загоните Тэвиса в нужный угол, и он вам сам расскажет про «видеть», а не «чтобы видели». Эти пацаны – здесь самые лучшие учатся видеть. Мысль Штитта – самотрансценденция через боль. Эти пацаны. – указывая на Стайса, который сломя голову бежит за укороченным с лета, но тот перестал катиться по корту задолго до линии подачи; слабые аплодисменты, – они здесь для того, чтобы раствориться в чемто гораздо большем, чем они сами. Чтобы все оставалось, как когда они только начинали, – ведь сперва игра – нечто большее. Затем они проявляют талант, начинают побеждать, становятся крупными рыбами в прудах своих родных городов, теряют способность растворяться в игре и видеть. Все юниорские мозги наперекосяк, от таланта. Они выкладывают кучу бабла, чтобы поступить сюда и снова стать мелкой рыбешкой, и получить по башке, и почувствовать себя меньше, и видеть, и развиваться. Забыть на пару лет, что они объекты внимания, и увидеть, на что они способны, когда никто не смотрит. Сюда не для того поступают, чтобы про них писали бэкграунды или что-то там мягкое. Милая.

Делинту показалось, у Стипли какой-то тик. Из одной ее ноздри торчал крошечный пучок волос, что Делинт находил отвратительным. Она спросила:

– А про вас когда-нибудь писали, в вашу бытность игроком?

Делинт с прохладцей улыбнулся в характеристики.

– У меня никогда не было такого рейтинга или талантов, чтобы этот вопрос вообще вставал.

– А у некоторых здесь есть. У брата Хэла были.

Делинт провел карандашом по губам, шмыгнул.

– Орин был ничего. Орин, по сути, был игроком одного приема. И, между нами и забором, – с головой у него были проблемы. И из игры он ушел на спаде. А вот его младшего в теннисе ждет большое будущее, если он сам захочет. И Орто. Уэйна – так наверняка. Пару девчонок – Кент, и вот Карин и Шарин, – показывая на чудовище Воутов ниже, – по-настоящему одаренные, те, кто по-прежнему на взлете, если попадут в Шоу…

– То есть станут профессионалами.

– В Шоу они сколько влезет могут бронзоветь, становиться памятниками самим себе, чтобы на них смотрели, тыкали пальцами и перемывали кости. А пока что они здесь, чтобы самим побыть теми, кто смотрит и видит, и забыть, что смотрят на них, пока что.

– Но даже вы говорите – «Шоу». Они станут шоуменами.

– Уж это сто пудов.

– А значит, их главная цель – аудитория. Почему же не готовить их к стрессу развлечения аудитории, готовить к тому, что на них будут смотреть?

Мальчики стояли у ближайшей стойки сетки, Стайс сморкался в полотенце. Делинт со вздохом опустил планшет.

– На секунду ошибочно представим, что я отвечаю за всю Энфилдскую академию. Я говорю – вы не понимаете. Цель – привить лучшим ребятам желание играть ради того, чтобы на них смотрели. Никогда. Штитт считает, если это привьется, то Шоу их не угробит. Если они забудут все, кроме игры, то, когда вы все выстроитесь вдоль забора, чтобы смотреть только на них и хотеть только их – а игра для вас будет так, поводом, для вас это только развлечение и характеры, вы пришли ради забронзовевших памятников, – но если их правильно привить, они никогда не станут рабами памятника, никогда не вынесут себе мозги после победы в турнире, когда победят, и не прыгнут с третьего этажа, когда в них перестанут тыкать пальцами или профилировать, когда их теннисный цветок начнет увядать. Хотите вы или нет, милая, но вы их жрете заживо, так-то.

– Жрем памятники?

– Хотите вы или нет. Вы, «Момент», «Мировой теннис», «Селф», «ИнтерЛейс», зрители. В Италии – аж буквально. Такова природа игры. Это мясорубка, в которую им неймется броситься. Они-то не понимают, что это мясорубка. А мы понимаем. Герхардт учит их видеть мяч из такого места внутри себя, которое сожрать нельзя. Для этого нужно время и полное сосредоточение. Да он чертов гений. Штитта профилируйте, если так хочется кого-то профилировать.

– И мне не разрешат даже спросить студентов, как оно выглядит, это внутреннее антисжирательное место. Это ваше тайное место.

Хэл промазал на второй подаче, и мяч отлетел от обода далеко туда, где девчонки посылали друг другу свечи и вскрики, и теперь Стайс переломил ход игры до 6: 5, и на трибунах стоял ропот, как в зале суда после неприятного открытия. Делинт округлил губы и издал какой-то коровий звук в адрес Орто Стайса. Хэл накидал мячи вдоль задней линии и пошел меняться сторонами, что-то поправляя в сетке струн. Парочка детей позлорадней похлопали его промаху.

– Язвите мне сколько влезет. Я уже сказал – это не мое руководящее решение. Но вот Тэвису я бы не язвил.

– Но если бы вы были. В руководстве.

– Дамочка, если б я был в руководстве, вы бы сейчас заглядывали между прутьев решетки у ворот, не ближе. Вы вторгаетесь в крошечный кусочек пространства и/или времени, который вырубили, чтобы защитить талантливых ребят ровно от того, за чем вы и вам подобные сюда слетаетесь. И с чего вообще Орин? Пацан четыре раза вышел на поле, ни разу не попадал в бучу, даже защиты не носит. Игрок одного приема. Почему не Джон Уэйн? История подраматичней, геополитика, нужда, изгнание, драма. Играет даже лучше Хэла. Целиком контролирует игру. Как гребаная торпеда нацелен на Шоу, а то и в Топ-5, если не слажает и не выгорит. Уэйн же ваш идеальный рацион. Вот почему, пока вы тут, мы держим его взаперти.

Специалист по мягким профилям оглядела затылки и колени на трибунах, сумки с экипировкой и пару необъяснимых банок с полиролью для мебели.

– И из чего же его вырубили, а, это место?

Со стола Елены Стипли Пишущий редактор Журнал «Момент»

13473 Бульвар Выжженной воронки Тусон, Аризона, 857048787/2

Мистеру Марлону К. Бэйну

«Сапрогенные открытки, Inc.»

БОБ-Уолтем

1214 Тоттен-Понд-Роуд

Уолтем, Массачусетс, 021549872/4.

Ноябрь ГВБВД

Дорогой мистер Бэйн:

Посетив Феникс проездом, мне довелось познакомиться с вашим другом юности, мистером Орином Дж. Инканденцей, и в этой связи заинтересовалась возможностью профилирования семьи Инканденц и не только ее достижений в спорте, но и в широком поле областей, таком как независимое кино в метрополии Бостона, в прошлом и нынешнем.

Я пишу, чтобы просить вашей помощи в том, чтобы связаться с вами относительно вопросов, на которые вы бы могли ответить письменно, так как мистер Орин Инканденца заблаговременно уведомил меня, что вы не любите встречаться с людьми вне дома или офиса.

Надеюсь услышать от вас ответ на эту просьбу, как только вам будет удобно,

И проч., и проч., и проч.

Сапрогенные открытки*

КОГДА ЧУВСТВА ПЕРЕПОЛНЯЮТ ТАК, ЧТО ПЕРЕДАТЬ ИХ ВЫ ДОВЕРЯЕТЕ ПРОФЕССИОНАЛУ *гордый член Семейства АКМЭ Шуток 'N Приколов, заранее упакованных эмоций, масок, безделушек и прочих игрушек

Миссис Елене Стипли (и т. д.)

Ноябрь ГВБВД

Дорогая мисс Стипли:

Валяйте.

Ваш,

МК Бэйн.

«Сапрогенные открытки» / АКМЭ

Со стола Елены Стипли Пишущий редактор Журнал «Момент»

13473 Бульвар Выжженной воронки Тусон, Аризона, 857048787/2

Мистеру МК Бэйну «Сапрогенные открытки, Inc.»

БОБ-Уолтем

1214 Тоттен-Понд-Роуд

Уолтем, Массачусетс, 021549872/4.

Ноябрь ГВБВД

Дорогой мистер Бэйн:

Вопрос, Вопрос, Вопрос (Вопрос, Вопрос [Вопрос], Вопрос, Вопрос, Вопрос), Вопрос, Вопрос (Вопрос), Вопрос, Вопрос.²⁶⁹

Вырубленные в осадочном сланце, черном граните и прочем морфическом шлаке – более-менее одновременно с тем, как сбрили, разровняли для тенниса и закатали верхушку холма – катакомбы ЭТА. Здесь туннели доступа и туннели для проходов, с комнатами, и лабораториями, и насосными для Легкого по обеим сторонам, коммуникационные туннели, и складские туннели, и короткие туннели-переулки, соединяющие одни туннели с другими. Наверное, всего где-то шестнадцать туннелей, в форме, скорее, яйцевидной.

11.11, 16:25, Ламонт Чу, Джош Гопник, Одерн Таллат-Кялпша, Филип Трауб, Тим («Сонный ТиПи») Питерсон, Карл Кит, Киран Маккенна – большая часть ходячих мальчиков-эсхатонитов до-14 – плюс десятилетний Кент Блотт – сидят с мусорными мешками «„Радость" с ручками» ²⁷⁰ и компактными ртутными фонариками с низкой диффузией на батарейках в 26 метрах под Шоу-кортом с матчем Хэла/Тьмы. Плюс у Чу планшет с ручкой, привязанной шнурком к прищепке. Звуки соревновательного движения кроссовок и зрительского поскрипывания трибун на поверхности через многие метры уплотненного шлака и полимезированный цемент оштукатуренного потолка туннеля кажутся, скорее, скрытным сухим шорохом грызунов, паразитов. И это подпитывает возбуждение, ради которого они сюда спустились на самом деле.

Отчасти они здесь еще и потому, что у маленьких американских мальчиков как будто есть фетиш на спуск в закрытые фундаменты под чемнибудь – туннели, пещеры, вентиляционные шахты, страшные пространства под деревянными верандами, – примерно как американские мальчики постарше любят перспективную высоту и зрелищные виды, охватывающие большие пространства, и этот последний фетиш, в свою очередь, – один из козырей на войне по рекрутингу с Порт-Вашингтоном и прочими приморскими академиями.

Другая причина – полунаказательный наряд, в рамках которого некоторых игроков – тех, кого сочли виновными в недавнем нестратегическом эсхатоновом побоище, но кто при этом остался без травм ²⁷¹ и на максимум слегка тлеющей под ногами земле, в отличие от присутствовавших Старших товарищей, – в наказание ссылали под землю в дневную смену для, предположительно, неприятного занятия – проложить туннельный маршрут, по которому профессионалы из корпорации «Всепогодные Воздухоопорные Сооружения „ТесТар"» потащат стеклопластиковые распорки, поперечины и дендриуретановые полотна для возведения Легкого, когда администрация ЭТА наконец решит, что погода в конце осени уже не столько закаляет характер, сколько подрывает развитие и мораль. Это уже скоро. Поскольку в комнатах в туннелях побольше живут проректоры и здесь же находятся кабинеты и подсобки работников матчасти К. Н. Пала и поскольку здесь же в одном из главных туннелей помещения доктора Джеймса Инканденцы для занятий оптикой и монтажом, которыми пользуются для уроков Лита/Огилви по производству развлечений, введению в оптические науки и проч., и поскольку пара вторичных и тупиковых туннелей используется как временная кладовка съезжающими старшеклассниками, у которых восемь или больше лет нажитого скарба не умещаются в один поствыпускной багаж, – особенно если они летят на лето в какую-нибудь сателлитную сетку начинающих профессионалов, потому что это перелет – две сумки плюс экипировка максимум, – некоторые туннели в теплый сезон серьезно закупориваются хламом мусорного типа. А иногда за край загнутых туннелей-кладовок в коридоре проректоров переливаются и личные вещи крупного типа. Младшие ученики идеально подходят для рекогносцировок узких туннелей, частично забитых отбросами, и хотя в ЭТА ни для кого не секрет, что младшие ученики и так немало времени проводят в туннелях, карательный аспект этому разведывательному наряду придается тем, что мальчишкам всучили мусорные мешки для уборки контрольных работ и раздаточных материалов с лаб, батареек от калькуляторов и банановых кожур, банок из-под жевательного табака «Кадьяк» и спиралей синтетических струн ракеток, и мерзких окурков от сигар уборщиков, – сразу у туннеля проректоров Сонный ТиПи находит две блестящие обертки от «Трояна», а в паре метров дальше попадается червеобразный блеск собственно презерватива, после чего следуют дебаты на повышенных тонах, использованный это презерватив или нет, и наконец убирать его в мешок отряжают старого бедного Кента Блотта, на случай, если все-таки использованный, – и пустых коробок из-под подарочных спонсорских форм, и полных коробок гейских или невпитывающих форм, которые никому не нужны, и этикеток с банок «Хэбитант», и чемоданов старшеклассников, и комнатных минихолодильников, и проч.; а также поручили сдвигать все коробки, на которые хватит сил, чтобы расчистить путь для ребят из «ТесТар» до склада Легкого и насосных; а местоположение любых коробок или предметов, слишком крупных, чтобы сдвинуть, Ламонт Чу должен отмечать в планшете, и потом разбираться с ними на свое усмотрение отправят крепких уборщиков.

Вот почему многие мальчики ЭТА не видят, как Стайс отыгрывает у Хэла сет и едва его не побеждает, – потому что Нил Хартиган сослал их вниз сразу после зарядки и душа.

Как отмечено выше, они и не против, прогуляться здесь, в данный момент – в одном из поперечных туннелей диаметром в детский рост между коридором проректоров и складом Легкого. Эсхатониты и так здесь частые гости. Более того – у эташников до-14 давно сложился целый Туннельный клуб. Как и у многих мальчишеских клубов, объединяющий raison d'etre [177] Туннельного клуба довольно туманный. Все занятия Туннельного клуба – неформально собираться в получше освещенных главных туннелях и болтаться, и ловить друг друга на лжи о жизни и карьере до ЭТА, и резюмировать предыдущий Эсхатон (обычно их не больше пяти за семестр); а единственное формальное занятие клуба – сидеть с пожелтевшими «Правилами регламента Роберта» и бесконечно полировать и вносить поправки в правила, кому можно и кому нельзя вступать в Туннельный клуб. Как у истинно мальчишеского клуба, наименее туманный raison d'etre Туннельного клуба связан с эксклюзивностью. Единственный железный пункт хартии Туннельного клуба – беспрекословный запрет на допуск девчонок ²⁷². За исключением Кента Блотта, все мальчики в наряде – эсхатониты и члены Туннельного клуба. Кент Блотт, неспособный к Эсхатону, потому что он гуманитарий в душе и у него еще даже не началась квадривиумная алгебра, и пока что не отвечающий ни одной инкарнации критериев клубного отбора, присутствует исключительно по той причине, что на обеде слышали, как он утверждал, будто этим утром был в северной части главного туннеля между раздевалкой Админки и подземной прачечной, чтобы срезать путь до своей комнаты в Западном корпусе после тренировок и сауны, и якобы заприметил – сбежавшим из ртутного света фонарика в один из вторичных туннелей к общежитиям В и Г, Восточным кортам и в целом этот район туннелей, где они сейчас находятся, – заметил что-то вроде то ли крысы, то ли, сказал он, скорее даже дикого хомяка из Впадины. Так что эсхатониты были только рады спуститься ради потенциальной крысиной рекогносцировки, для экспертизы слов Блотта, и прихватили с собой то ли очень нервного, то ли очень возбужденного Блотта, чтобы прошерстить возможные маршруты, которые, как говорит Блотт, кажется, мог выбрать зверек, по пути заполняя мешки «Радость» с ручками и помечая тяжелые предметы, а также чтобы немедленно окружить и проучить Кента Блотта, если окажется, что он их тут за нос водит.

Плюс как раз на Блотта повесили брать полные мешки, связывать целлофановые ручки и тащить туда, откуда началась экспедиция, – ко входу в огромный гладкий главный туннель у сауны мальчиков, – потому что никому не нравится таскать полные мешки мусора в одиночку по темным туннелям с крысиным писком матча и очевидения над толщей земли. Чу держит в зубах фонарик и записывает тяжелый хлам. Они уже заполнили несколько мешков и оттащили достаточно легкой фигни, чтобы проложить узкую тропинку почти до самой насосной, где висит какойто странный сладкий спертый горелый запашок, который никто из них не узнает. Аплодисменты, когда Хэл Инканденца с трудом отвоевывает первый сет, здесь отдаются как далекий дождь. В боковом туннеле не видно не зги, зато тепло и сухо, и на удивление мало пыли. Из-за вентиляции и кабелей вдоль низкого потолка Киту и Таллат-Кялпше приходится идти в авангарде гусиным шагом, убирая коробки и безуспешно пытаясь отодвигать минихолодильники с дороги. Здесь немало скоплений маленьких, но тяжелых комнатных минихолодильников «Мэйтэг» – таких, которые ни один выпускник с собой не возьмет, с отделкой темным пластиком под дерево, некоторые – старых моделей с трехконтактными штепселями, а не аккумуляторами. Некоторые пустые минихолодильники вычищали спустя рукава, они стоят с полуоткрытыми дверцами и испускают тяжелый дух. Большая часть описи Чу для уборки крепкими взрослыми – либо минихолодильники, либо запертые чемоданы, судя по звуку, как будто полные журналов и восьмилетних накоплений мелочи. Приглушенный крысиный писк кроссовок над головами будоражит мальчиков из Туннельного клуба и зовет к приключениям. Филипу Траубу не надоедает пищать и незаметно щекотать остальным сзади шеи, отчего все будоражатся, и часто останавливаются, и подпрыгивают, и резко озираются вокруг, пока Киран Маккенна не ловит Трауба с поличным за щекоткой Джоша Гопника в ярком луче батарейного света, и Гопник не бьет Трауба в лучевой нерв, и тогда Трауб хватается за руку, хнычет и говорит, что ему надоело и он пойдет на выход, – Трауб здесь самый юный, не считая Блотта, и ракетоносец-дублер на испытательном сроке в большинстве Эсхатонов, – и им приходится встать и дать Чу отметить два брошенных минихолодильника, пока Питерсон и Гопник отвлекают и развлекают Трауба, чтобы он остался, а не смылся наверх к Нванги и не поднял слезливую вонь.

Брошенные минихолодильники, пустые коробки, несдвигаемые чемоданы со сложными адресами на этикетках, использованные спортивные тейпы и пластыри «Эйс», случайные пустые пузырьки из-под Визина (которые Блотт нычет в карман толстовки для следующего соревнования Майка Пемулиса), доклады по курсам оптики I и II, сломанные теннисные пушки и шальные мячи, слишком тухлые даже для камер восстановления давления, сломанные или выброшенные ТП-картриджи со съемками корта для разборов полетов или засмотренных развлечений, аномальный сервиз морожениц для парфе, шкурки фруктов и обертки энергетических батончиков «АминоПэл», которые оставляет после собраний сам клуб, брошенные завитки обмотки и рваных струн, несколько необъяснимых заколок, несколько старых эфирных телевизоров, на которых кое-кто из студентов постарше любят посмотреть мороз, и вдоль плинтуса – хрупкая шелуха сброшенной полироли в форме конечностей, рук и ног, полусгнившая в ароматную пыль, – вот что составляет большую часть здешнего мусора, и дети не против его высматривать, инвентаризировать и упаковывать, потому что настроены на нечто весьма возбуждающее, что-то вроде даже возможного raison d'etre самого клуба, если только Блотт им Блоки не выкручивает, а в этом случае, – горе Блотту, таков консенсус.

Гопник – сопящему Траубу, пока Питерсон светит фонариком на планшет для Чу:

– У Мэри был барашек, Наэлектризован мех / Идет куда-то Мэри – везде мигает свет.

Карл Кит делает вид, что он невероятно толстый, и двигается вдоль стены в неуклюжую перевалку.

Питерсон – Траубу, пока свет держит Гопник:

– Старшеклассник Джон Уэйн давно / С герр Штиттом долбился в очко, / Они долбились еще, / И еще, и еще, / И еще, и еще, и еще, – что дети постарше находят куда более забавным, чем Трауб.

Кент Блотт спрашивает, почему сопливых рев вроде Фила берут в Туннельный клуб, тогда как его прошения отвергают, и Таллат-Кялпша быстро его обрывает, сделав с ним в темноте что-то такое, отчего Блотт взвизгивает.

Чрезвычайно темно, не считая пятачков от их фонариков низкой диффузии, потому что они выключили голые туннельные лампочки, так как Гопник, который родом из Бруклина и в грызунах собаку съел, говорит, что только дурень без мозгов и без головы будет проводить рекогносцировку крыс при свете, и кажется логичным предположить, что дикие хомяки также проявляют к свету вполне крысиное отношение.

Чу просит Блотта попробовать поднять бандуристую старую микроволновку без дверцы, лежащую на боку у стены, и Блотт старается и едва двигает ее с места, и скулит, и Чу помечает печь, чтобы ее убирали взрослые, и велит Блотту ее бросить, что Блотт понимает буквально, и грохот и звон приводят в ярость Гопника и Маккенну, они говорят, что искать грызунов с Блоттом – как рыбачить с эпилептиком, и это наконец весьма поднимает настроение Траубу.

Дикие хомяки – в одном ряду с километровыми младенцами, призраками без черепов, плотоядной флорой и болотным газом, от которого плавится лицо и остается одна только обнаженная серо-красная лицевая мускулатура на всю твою жизнь уродливого парии, в плане леденящих кровь ночных нарративов о Впадине, – редко встречаются к югу от люцитовых стен и АТИБСМЕ'нных КПП, которые очерчивают Великую Впадину, и то только раз в тысячу лет где-нибудь в районе новопограничного городка Метуэна, Массачусетс, его еще городская Торговая палата прозвала «Городом, который перестроила Взаимозависимость», и в любом случае, вопреки заверениям Блотта, редко попадаются по одному, будучи хищным стадно-кочевым животным вроде саранчи, прозванным канадскими агрономами «пираньей равнин». Большое поголовье диких хомяков в богатой на отходы метрополии Бостона, не говоря уже о прокопанных территориях ЭТА, стало бы почти грандиозным бедствием для общественного здравоохранения, вызвало бы попросту бесконечное бегание кругами и сгрызание ногтей со стороны взрослых и выжгло бы мегакалории предподросткового стресса у игроков ЭТА. Этим днем в боковом туннеле каждый мальчик, с ушками на макушке, глазками нараспашку и мешком наизготовку, всем сердцем надеется на хомяка – за исключением Кента Блотта, который просто и горячо надеется хотя бы на зрительный контакт, или образец помета, которые спасут его от дисциплинарного подвешивания вверх тормашками в кабинке уборной, пока какой-нибудь сотрудник не найдет его по воплям. Он напоминает Туннельному клубу, что не то чтобы утверждал, будто заприметил, как зверь направлялся именно сюда, – он только мельком видел, как зверь выбегал в сторону, предполагавшую интерес или, как бы, вероятность движения сюда.

Из коробки с разорванным скотчем на крышке, лежащей на боку, вывалилась куча старых ТП-картриджей – старых и по большей части без ярлычков, на полу туннеля в веерообразной форме, и Гопник с Питерсоном жалуются, что картриджи острыми краями дырявят их мешки «Радость», и Блотта отряжают до освещенного предбанника у начала туннеля в Админке, где начинает собираться уже серьезная пахучая гора пакетов, с тремя мешками картриджей и фруктовых корочек, только наполовину полными.

Плюс подтверждение наличия дикого хомяка, сходятся во мнении Чу, Гопник и «ЭсТиПи» Питерсон, наверняка отвлечет администрацию ректора от послеэсхатонской расправы над Старшими товарищами Пемулисом, Инканденцей и Аксфордом, которую эсхатонская фракция клуба видеть не хотела бы, не особенно, – хотя и существует консенсус, что никто не против посмотреть, как по первое число и пятой точке всыплют злобной Энн Киттенплан. Плюс набегами хомяков можно как-то объяснить оккультные появления огромных и необъяснимых предметов ЭТА в неподходящих местах, которые начались с августа, когда на голубом ковре вестибюля нашли тысячи рассыпанных тренировочных мячей, а потом в середине сентября на корте 6 во время утренней тренировки обнаружилась аккуратная пирамидка из энергетических батончиков «АминоПэл», и с тех пор участились в арифметической прогрессии, что ни у кого не вызывает бурной радости, – дикие хомяки известные таскальщики и переставляльщики, и если не могут что сожрать, то обязательно учинят какую-нибудь херню, – и тем облегчить настроение почти-истерики, которое вызвали таинственные перемещения как в рядах аборигенских синих воротничков, так и эташников до-16. Благодаря чему, предсказуемо, ребята из Туннельного клуба станут какими-то даже героями, что ли.

Они двигаются по туннелю, их ртутные лучи слабо-розового цвета скрещиваются, и разбегаются, и режут под острыми углами.

Но даже подтвержденная крыса – уже успех. У заведующей учебной частью миссис Инк дичайшая фобия на паразитов, мусор, насекомых и общую угрозу гигиене, и мужики из «Оркина» с пивными брюшками и игральными картами с голыми девушками в шпильках на рубашках (по утверждению Маккенны) дважды в семестр по самое не балуй заливают территорию ЭТА ядами. Никто из мальчиков в ЭТА – у которых тот же постлатентный фетиш на паразитов, что и к подземным путешествиям и эксклюзивным клубам, – никто ни разу не видел и тем более не ловил где-нибудь в окрестностях крысу, таракана или хотя бы там завалящую чешуйницу. Так что молчаливый консенсус клуба – хомяк оптимален, но сойдет и крыса. Всего одна жалкая крыса подарит всему клубу достойный смысл, объяснимую причину для сборов под землей – всем немного неловко любить собираться под землей без какой-либо внятной или убедительной причины.

– Соня, как думаешь, сможешь поднять и оттащить?

– Блин, Чу, я даже близко подходить к этой штуке не собираюсь.

Слышатся далекие звук шагов и какофонический свист возвращающегося Блотта, а также тихий писк кроссовок над головами.

Гопник останавливается, обводит светом фонарика собравшихся, играя на лицах.

– Так. Кто-то взбзднул.

– А что это тут рядом, Сонь? – Чу пятится, чтобы охватить лучом фонарика что-то широкое, приземистое и темное. – Не посветите, ребзя?

– Потому что кто сейчас взял и испортил воздух в этом тесном невентилируемом пространстве?

– Чу, это комнатный холодильник, успокойся.

– Но он больше комнатного холодильника.

– Но и не такой большой, как настоящий холодильник.

– Что-то между.

– А я что-то чую, Гоп, факт.

– Запашок есть. Если кто-то перднул – признавайтесь.

– Так или иначе, запашок.

– Только не пытайся описать его словами.

– Сонь, это и близко не похоже на человеческий пердеж.

– Слишком мощно для пердежа.

– Может, Тедди Шахту приперло, вот и он спустился сюда, чтобы бзднуть.

Питерсон наводит фонарик на коричневый холодильник среднего размера.

– А вы же не думаете…

– Не может быть. Не может быть, – говорит Чу.

– Чего? – спрашивает Блотт.

– Даже не думай, – говорит Чу.

– Лично я даже не думаю, что какое-либо млекопитающее может так пердеть, Чу.

Питерсон смотрит на Чу, их лица в ртутном свете бледны.

– Не может быть, чтобы кто-то выпустился и оставил здесь холодильник, не достав еду.

– От этого и запах? – спрашивает Блотт.

– А это не холодильник Пирсона с прошлого года?

Сонный ТиПи оборачивается.

– Кто чувствует, э-э, типа, элемент разложения?

Свет на потолке туннеля от поднятых рук.

– Кворум по вони разложенческого типа.

– Проверим? – говорит Чу. – Вдруг там сидит блоттовский хомяк.

– Жрет что-нибудь невыразимое, например.

– Хочешь открыть, что ли?

– У Пирсона как раз был холодильник больше обычного.

– Открыть?

Чу чешет за ухом.

– Мы с Гопом посветим, Питерсон откроет.

– А что я-то?

– Ты ближе всех, Соня. Задержи дыхание.

– Господи. Ну ладно, тогда отвалите, чтобы было куда убегать, если кто-нибудь, типа, выскочит.

– Кем для такого надо быть? Как так просто уйти и бросить полный холодильник?

– Отвалить – это с превеликим удовольствием, – говорит Карл Кит, свет его фонарика удаляется.

– Даже Пирсон так бы не поступил – оставить еду в отключенном холодильнике.

– Сразу понятно, откуда здесь грызуны.

– Теперь берегитесь. готовы?.. ум-мф.

– Ой! Назад!

– Посвет… о боже.

– Фу^-у^-у^-у.

– Х-х-х-в-вэ-э.

– О боже.

– Бу-э-э-э.

– Как же эта вонь воняет!

– Там майонез! Он оставил майонез.

– Почему крышка так вспучилась?

– Раздувшаяся пачка апельсинового сока!

– Тут никто не выживет, ни грызун, никто.

– А почему тогда вот тот кусок мяса двигается?

– Личинки?

– Личинки!

– Закрой! Соня! Закрой быстро!

– Чу, вот ближе вот этого я к этому холодильнику в жизни не подойду.

– Запах распространяется!

– Я уже отсюда чувствую! – тонкий далекий голосок Кита.

– Что-то мне это вообще не нравится.

– Это Гибель. Горе тем, кто узреет Гибель. Библия.

– Что такое личинки?

– Может, очень быстро побежим как можно дальше?

– Поддерживаю.

– Наверное, это крыса или хомяк и учуяли, – осмеливается предположить Блотт.

– Бежим!

Пронзительные удаляющиеся голоса, скачущий свет, свет Кита – дальше всех.

После того как Стайс и Инканденца по результатам двух сетов сыграли вничью и Хэл в перерыве побежал в раздевалку закапать Коллириум в глаза – те начинали его беспокоить, – а Делинт с треском прогибающихся трибун запрыгал по рядам переброситься парой слов со Стайсом, присевшим у стойки сетки, подняв левую руку, как хирург на операции, и промокая руку полотенцем, место Делинта рядом с Еленой Стипли заняла проректор женской части Тьерри Путринкур, только что из душа, с лошадиным лицом, негражданка, высокая бывшая квебекская теннисистка уровня сателлитов в очках без оправы и лиловатой лыжной шапке с такой разницей в оттенках с шапкой журналистки, что люди позади шутливо прикрыли глаза от дисгармонирующей цветовой гаммы.

Мнимая газетчица представилась и спросила Путринкур, кто тот мальчик с густыми бровями в конце скамьи на ряду позади, который согнулся, жестикулирует и разговаривает с пустым кулаком.