Бесконечная шутка Уоллес Дэвид

Дженни Бэш смотрит на большой экран. Главная музыкальная тема картриджа – женско-хоральная и иронично приударяет по дискантам. Бернадетт Лонгли переводит взгляд на Хэла:

– Знаешь, там по коридорам в поисках тебя шныряет такая огромная тетка, с блокнотом и очень серьезным лицом.

Бун рассеянно болтает ложкой в йогурте:

– Он изолируется. Он тебе не ответит, зато сверхмерзко плюнет.

– Вам разве на завтра не надо делать огромный реферат для Тьерри? – спрашивает Дженни Бэш. – Я слышала стоны из комнаты Сбита и Шоу.

Хэл уплотняет табак языком:

– Уже.

– Кто бы сомневался, – говорит Бриджет Бун.

– Сделал, переделал, оформил, распечатал, вычитал, подровнял, скрепил.

– Завычитывал до смерти, – говорит Бун, выписывая ложкой «бочку». Хэл видит, что она забила парочку пипеток. Он смотрит прямо на стену с экраном, сжимая мяч так, что предплечье раздувается вдвое.

– Плюс я слышала, твой самый лучший друг в мире сегодня что-то учудил, – говорит Лонгли.

– Это она про Пемулиса, – подсказывает Фрэн Анвин Хэлу.

Бриджет Бун жужжит, как пикирующий бомбардировщик, и кружит

ложку:

– Похоже, история такая замечательная и стоит потянуть интригу, чтобы мне стало так невыносимо интересно, что я умру, если не услышу.

– Какая ему вожжа под хвост попала? – спрашивает Дженни Бэш Фрэн Анвин. Фрэн Анвин – девочка с лицом ханумана и торсом и талией вдвое длиннее, чем ноги, и с каким-то слегка обезьяньим стилем игры, перебежками. На Бернадетт Лонгли полосатые, как леденец, штаны по колено и толстовка пушистой стороной наружу. Все девочки в носках. Хэл отмечает, что девушки как будто всегда скидывают туфли, когда занимают какую-либо позицию для очевидения. Теперь на ковре в разных местах, слегка утопленные в ворсе, стоят восемь пустых белых кроссовок, немые и странные. Все пары смотрят в разных направлениях. Игроки-мужчины же, с другой стороны, как правило, когда куда-нибудь приходят и садятся, обувь не снимают. Девушки буквально воплощают концепт «чувствуй себя как дома». Мужчины же, когда приходят и садятся, излучают мимолетность. Всегда мобильные, садятся как на чемоданы. С Хэлом так везде, когда он приходит и садится там, где ктото уже собрался. Он знает, они чувствуют, что он присутствует только в каком-то очень техническом смысле, что он излучает готовность уйти в любой момент. Бун призывно протягивает стаканчик TCBY ²⁸⁸ Лонгли, даже покачивая для призыва. Лонгли надувает щеки и выдувает воздух со звуком усталости. В комнате за территорию борются как минимум три разных одеколона и крема для кожи. Пустые кроссовки «ЛА Гир» Бриджет Бун на боку от того, что она их почти скинула с ног. Слюна Хэла громко приземляется на дно мусорки. У Дженни Бэш руки больше, чем у Хэла. Комната отдыха темно-алая. Бэш спрашивает Анвин, что они смотрят.

«Кровавая Сестричка: Крутая монашка», один из немногих коммерческих успехов Самого, не заработала бы и половины того, что заработала, не выйди как раз тогда, когда «ИнтерЛейс» стал приобретать премьеры фильмов для прокатных меню и пиарить картриджи с одноразовым Спонтанным распространением. Это был типичный пошлый шоксплотейшн, который бы прокатился в мультиплексах с восемью экранами и больше две недели, а потом сгинул бы прямиком в безликие коричневые коробки – лимб магнитных кассет. Критический взгляд Хэла на фильм – что Сам, в некоторые мрачные моменты, когда абстрактные теории казались достойной заменой куда более выматывающей творческой работы по созданию человечески правдивых или развлекательных картриджей, снимал кино в определенных жанровых модусах коммерческого типа и так гротескно гиперболизировал формульные черты жанров, что фильм его становился ироничной метакинематографической пародией на взятые жанры: «суб/инверсия жанра», как повелось их называть среди знатоков. Самая идея метакинематографической пародии, по мнению Хэла, сухая и заумная, а также ему всегда было некомфортно видеть, как Самого в итоге словно соблазняли те самые коммерческие формулы, которые он старался инвертировать, особенно соблазнительные формулы «добра с кулаками» и жестокого возмездия, т. е. катарсической кровавой бани, т. е. героя, который всеми фибрами души пытается избежать стереотипного мира палки и кулака, но несправедливые обстоятельства снова толкают его к насилию, к катарсической финальной кровавой бане, которой зрителям предлагается уже восхищаться, а не сочувствовать. Вершиной творчества Самого в этой струе была «Ночь носит сомбреро», ланговский метавестерн, но при этом и реально неплохой вестерн, с самодельными декорациями интерьеров в стиле тяп-ляп, зато захватывающими дух съемками на натуре в окрестностях Тусона, Аризона, история равнодушного-но-в-итоге-несущего-возмездие сына, разыгранная на фоне облаков пыльного цвета и панорам горы телесного цвета, плюс минимальный сплаттер – застреленные хватаются за грудь и смачно заваливаются на бок, никогда не роняя шляп. «Кровавая Сестричка: Крутая монашка» была, предположительно, ироничным высмеиванием сплаттеров про несущих возмездие священнослужителей конца 90-х до э. с. И Сам не приобрел новых друзей по обе стороны Впадины, задумав снять эту штуку в Канаде.

Хэл пытается представить высокую ссутуленную дрожащую аистовую фигуру Самого, часами гнувшего спину под остеопорозным углом над цифровым монтажным оборудованием, удаляя и вставляя код, собирая «Кровавую сестричку: Крутую монашку» в субверсию/инверсию, и не может сложить и отдаленного представления, что во время терпеливого труда испытывал Сам. Может, в этом и суть метадурашливости фильма – не чувствовать ничего от начала до конца ²⁸⁹.

Дженни Бэш оставила дверь КО6 нараспашку, и в нее забредают Идрис Арсланян, Тодд («Полтергейст») Потлергетс и Кент Блотт, и садятся по-турецки на мягком ковре в приблизительном полушарии между диваном девочек и диваном Хэла, и более-менее благоразумно молчат. Кроссовки не снимают. Нос Полтергейста – огромный хоботоподобный забинтованный шнобель. На Кенте Блотте рыбацкая кепка с очень длинным козырьком. Среди одеколонов в комнате начинает заявлять свои права странный слабый запах хот-догов, который как будто всюду сопровождает Идриса Арсланяна. Шелкового платка как повязки на нем нет, зато он повязан на шее; никто не задает ему вопросов. Все младшие ребята – профессиональные зрители, и их немедленно засасывает разворачивающийся нарратив «Кровавой Сестрички», и девушки постарше как будто принимают психическую эстафету от ребят и тоже погружаются, и смотрят, и через какое-то время Хэл остается единственным человеком в комнате, который не увлечен фильмом на 100 %.

Завязка данного развлечения – у опускной решетки женского монастыря в центре города находят с передозом, избитой, опороченной и лишившейся косухи одну крутую байкершу со злых улиц Торонто, и ее выручает, выхаживает, поддерживает, духовно ведет и обращает – «спасает» здесь слабенький каламбур, который старательно выпячивают в диалогах первого акта, – крутая на вид монашка постарше, ее, как признается она (крутая монашка постарше), саму вытащила из мира «Харлеев», продажи и зависимости от наркотиков еще более крутая и еще более старая монашка, монашка, которую, в свою очередь, также спасла крутая монашка – экс-байкерша, и т. п. Последняя спасенная байкерша становится крутой и матерой монашкой в том же городском ордене, и на злых улицах прослывает Кровавой Сестричкой, и, несмотря на апостольник, по-прежнему гоняет по приходам на стальном коне, и по-прежнему знает айкидо и не из тех, на кого батон крошат, поговаривают на улицах.

Мотивационная суть тут в том, что почти весь орден монашек состоит из монашек, которых спасли со злых тупиковых улиц Торонто другие спасенные монашки, постарше и покруче. Так что бесконечное количество новенн спустя Кровавую Сестричку наконец посещает эта наследственная духовная потребность отправиться и найти собственную трудную девушку-подростка, чтобы «спасти» и привести в орден, тем самым отплатив долг старой крутой монашке, которая спасла ее. В результате невразумительного процесса поиска («Через какой-то справочник трудных-но-готовых-к-спасению девушек-подростков?» – острит Бриджет Бун) Кровавая Сестричка все-таки выходит на обожженную, чрезвычайно трудную девчушку-подростка панковского типа, мрачную и, да, вполне себе крутую, но при этом еще и хрупкую, и эмоционально истерзанную (всякий раз, когда она думает, что Кровавая Сестричка не видит, розовое блестящее обожженное лицо девчушки корчится в муках) ужасными злосчастьями, которые она претерпела вследствие жадной и труднопреодолимой зависимости от крэк-кокаина – такого, который нужно преобразовывать и варить самому, притом с эфиром, очень легковоспламеняемым, и которым люди пользовались, пока ктото не открыл, что пищевая сода и игра с температурой приведут к тому же результату, благодаря чему временной период фильма до э. с. подчеркивается чуть ли не ярче, чем фиолетовым звездообразным хаером измученной панкушки ²⁹⁰.

Но, в общем, Кровавая Сестричка помогает встать девчушке на путь трезвости, выхаживая ее во время Отмены в запертой ризнице; и девчушка мало-помалу теряет свою мрачность, чуть ли не со слышимыми щелчками: вот она бросает попытки вскрыть замок шкафчика с вином для священнодействий, бросает нарочно пердеть во время утрени и вечерни, бросает ходить к траппистам, которые зависают вокруг монастыря, и спрашивать у них время и все такое, чтобы подловить и заставить проговориться, и т. д. Пару раз лицо девчушки корчится от эмоциональных мук и хрупкости, даже когда Кровавая Сестричка смотрит. Девчушка стрижется чуть ли не налысо и в чем-то на лесбийский манер, и корни ее волос оказываются нежно-каштановыми. Кровавая Сестричка, ничтоже сумняшеся обнажая бицепсы, одолевает девчушку в арм-рестлинге; обе заливаются смехом; сравнивают партаки: это дает отмашку нещадно растянутому монтажу «начало-дружбы-идоверия» – жанровая традиция, – и этот монтаж состоит из поездок на «Харлее» на таких скоростях, что девчушке приходится придерживать руку на затылке Кровавой Сестрички, чтобы у К. С. не улетел апостольник, и долгих бесед на ходу общим планом, и продолжительных, и по сути своей безнадежных игр в «Крокодила» с траппистами, плюс парочки сценок, где Кровавая Сестричка находит в мусорной корзине «Мальборо» и зажигалку в форме дилдо девчушки, где девчушка немрачно хлопочет по хозяйству монастыря под сварливым, но одобрительным присмотром К. С., где девчушка водит пальцем по строчкам Священного Писания при свечах, где девчушка аккуратно срезает последние фиолетовые кончики с нежно-каштановых волос, где крутые монашки постарше одобрительно бьют кулаком Кровавую Сестричку по плечу, когда в глазах девчушки появляется особый блеск грядущего серьезного разговора, и, наконец, где Кровавая Сестричка и девчушка выбирают в магазине рясы – кульминацию монтажа венчает застывший залитый солнцем кадр с обгорелым торчащим подбородком девчушки и безволосым прометеевским челом под широкими крыльями апостольника послушницы, – и все под – вот серьезно – «Getting to Know You» [181], которую, как воображает Хэл, Сам в своих глазах наверняка оправдал как субверсивно приторную. Это все занимает с полчаса. Бриджет Бун, из индианаполисской архиепископской епархии, начинает разглагольствовать на тему иронического антикатолического субтезиса «Кровавой Сестрички: Крутой монашки» – что «спасение» обезображенной наркозависимой девчушки здесь просто размен одной подчиняющей волю «привычки» на другую, с заменой одного потустороннего головного украшения на другое, – и ее щиплет Дженни Бэш и цыкают почти все собравшиеся, кроме Хэла, которого можно было бы принять за спящего, не склоняйся он время от времени налево к мусорке, сплюнуть, и который на деле переживает радикальную утерю концентрации, обычно сопровождающую тетрагидроканнабиноловую Отмену, и думает вовсе о другом, даже более засмотренном картридже Дж. О. Инканденцы, хотя еще смотрит этот с остальными эташниками. Второй объект внимания – так называемая инверсия покойным Самим жанра политического кино, «Юриспруденция низких температур», мыльная опера про высших руководителей с борьбой за власть, злоупотреблением должностями, робкими адюльтерами, мартини и зловеще прелестными руководительницами в элегантных облегающих деловых костюмах, которые закусывают беспомощными и толстопузыми конкурентами-мужчинами на политический обед. Хэл знает, что «НТП» вовсе не инверсия и не высмеивание, а берет начало в мрачном периоде 80-х до э. с., когда Сам сменил госслужбу на частное предпринимательство, когда внезапные барыши с патентов оставили его в постморковочной ангедонии, экзистенциально заплутавшим, и Сам на целый год сбежал в уединенное спа на северо-западном побережье Канады хлестать «Уайлд Тёки» и смотреть оперы про магнатов эфирного телевидения вроде «Династии» от «Лоримар» и проч., где, предположительно, и познакомился и сдружился с Лайлом, ныне бессменно пребывающим в качалке ЭТА.

Что интригует, хотя и неизвестно всем присутствующим в КО6,– взгляд Бун на точку зрения Самого относительно шило-на-мыльной интерпретации замены химической зависимости католической верой очень близок к тому, как многие еще-недостаточно-отчаянные новички в бостонских АА видят бостонских АА как просто размен рабской зависимости от бутылки/трубки на рабскую зависимость от собраний, пошлых шибболетов и автоматического благочестия, «Банальность вместо Нормальности», и пользуются идеей, что это та же рабская зависимость, как оправданием, и бросают бостонских АА, и возвращаются к первоначальной рабской зависимости от Вещества, пока эта зависимость не согнет их в такой двойной бараний рог отчаяния, что они наконец плетутся назад, поджав хвост, и умоляют, чтобы им сказали, какие банальности кричать и как широко растягивать пустые улыбки.

Хотя некоторые зависимые от Вещества к тому моменту, когда впервые Приходят, уже так разбиты, что им плевать на какие-то замены или клише – они левое яйцо отдадут, лишь бы обменять первоначальную зависимость на автоматические банальности и наигранное веселье. Это люди с пушкой у виска, это те, кто берет и Держится. Еще предстоит выяснить, входит ли в число людей, которые приходят в АА/АН в нужной степени раздавленными, Джоэль ван Дайн, чей дебют в проектах Джеймса О. Инканденцы состоялся именно в «Юриспруденции низких температур», но она все больше и больше Идентифицируется со спикерами на Служении, которые пришли раздавленными в подходящей степени, чтобы знать: для них это вопрос трезвости и смерти. В полутора километрах от ЭТА Джоэль посещает Группу «Реальность – убежище для тех, кто не может совладать с наркотиками», собрание ответвления АН – содружества Анонимных Кокаинщиков ²⁹¹, в основном потому, что собрание проходит в Аудитории врачебных конференций в больнице Св. Елизаветы, всего в паре этажей под палатой в отделении травматологии, где лежит в ужасном состоянии Дон Гейтли, у которого она только что была и протирала широкий бессознательный лоб. Собрания АК начинаются с долгой преамбулы и бесконечных чтений формальностей с отксеренных листов, – это одна из причин, почему Джоэль избегает АК, – но когда она спустилась, вошла, налила подгорелый кофе со дна капсулы и нашла свободное место, торжественная часть как раз закончилась. Незанятые стулья нашлись только в заднем ряду – «Ряд Отрицания», как обычно зовут галерку, – и Джоэль окружают катектические новички, они ерзают, каждую пару секунд скрещивают ноги, маниакально шмыгают и выглядят так, будто все, что у них есть, сейчас надето на них. Плюс ряд стоящих людей – в бостонских содружествах есть такой суровый тип мужчин, который на собраниях отказывается садиться, – стоящих за галеркой, широко расставив ноги, скрестив руки и бросая друг другу реплики из уголков рта, и она чувствует, как стоящие мужики пялятся на ее голые колени через плечо, отпускают замечания о коленях и вуали. С робким теплым чувством ²⁹² она вспоминает Дона Гейтли – в горле трубка, терзают температура, вина и ноющее плечо, подбивают на Демерол доброжелательные, но непонимающие врачи, – он проваливается в бред, терзается, уверен, что ему желают зла какие-то люди в шляпах, бросает на свою половину потолка такие настороженные взгляды, будто стоит отвернуться, как тот его съест. На огромной доске на подиуме написано: «Группа „Реальность – убежище для тех, кто не может совладать с наркотиками" приветствует сегодняшних спикеров на Служении – Группу „Свободная дорога" из Маттапана», который находится глубоко в цветном районе Бостона, где самая высокая концентрация Анонимных Кокаинщиков. Спикер, только-только вышедший за кафедру, когда садится Джоэль, – высокий желтоватый цветной со сложением штангиста и страшными глазами, особенного тернового, светло-коричневого оттенка. Говорит, он в АК уже семь месяцев. Он пропускает типичные для АК боевые мачо-байки о своей наркоистории и переходит сразу ко Дну – месту, с которого он должен был спрыгнуть. Джоэль видит, что он хочет говорить правду, а не просто выпендривается и показушничает, как, кажется, многие АК. В его рассказе множество цветных идиом и раздражающей цветной жестикуляции, но Джоэль это уже как будто все равно. Она Идентифицируется. На собраниях у правды есть какое-то неотразимое бессознательное обаяние, вне зависимости от цвета или содружества. Даже ряд Отрицания и стоящие мужики увлечены рассказом цветного. Тот говорит, у него такая тема: у него дома в спальном районе Перри Хилл Проджектс в Маттапане были жена и маленькая дочурка, и еще ребенок на подходе. Он держался на черной работе подмастерья заклепщика в «Универсальном Отбеливателе», который прямо на этой улице в Энфилде, и потому его зависимость от крэк-кокаина была не ежедневной; курил он запоями, в основном на выходных. Но притом запоями адовыми, психопатическими, опустошающими банковский счет. Как привязаться к ракете «Рэйтеон», и теперь выход только на конечной, Джим. Он говорит, жена подрабатывала уборкой домов, но ей запрещали брать с собой дочурку, так что приходилось сдавать ее в детсад, который съедал почти весь заработок жены. Так что на плаву держались только благодаря его зарплате, а из-за запоев со стеклянной трубкой по выхам жили в вечной «финансовой нестабильности», которую он произносит с ошибками. И вот его последний запой, Дно, которое, предсказуемо, случилось в день зарплаты. Все деньги по-любому должны были пойти на покупки и аренду. И так торчали за пару месяцев, и в доме в плане пожрать было шаром покати. На перекуре в «Универсальном Отбеливателе» он спецом купил всего одну-единственную ампулу, за чирик, чтобы угоститься в воскресенье вечерком после выходных воздержания, покупок и драгоценных минут с беременной женой и дочуркой. Жена и дочурка должны были встретить его после работы прямо на автобусной остановке у «Брайтон Бест Сейвингс», прямо под большими часами, чтобы «помочь» передать чек на месте. Он поддался на уговоры жены о встрече у банка, с отвращением к себе осознавал, что даже тогда существовала угроза инцидентов с чеком, судя по запоям в прошлом, а их финансовая нестабильность была, как там его, как это слово, в жопе, короче, она была, и он охренеть как четко понимал, что в этот раз не может позволить себе все похерить.

Он говорит, что так это называл про себя: похерить.

Он даже до автобуса не добрался, когда отбатрачил, сказал он. У двух других земель ²⁹³ из заклепочного цеха было по три ампулы на брата, которые они, типа, перед ним и выложили, ну он и подкинул свою, потому что две ампулы и с третинкой на одну херовенькую воскресную променяет только полный лошара, не знакомый с концептом «лови момент». Вкратце – опять сыграли знакомое безумие бабла на кармане и беззащитности против тяги, и мысль о его женщине, обнимающей его дочурку в вязаной шапочке и варежках под большими часами на холодном мартовском закате, не столько забылась, сколько как-то съежилась крошечной картинкой для медальона в самом центре той его части, которую он с земелями вовсю собирался прикончить трубкой.

Он говорит, на автобус так и не сел. Пустили по кругу пол-литру вискарика у старого «Форда Мистик» одного из земель, да затянулись, прямо в тачке, и как только он достал $ из кармана, все – маленький пушистый зверек уже уселся у него на шее, Джим ²⁹⁴.

Он крепко хватается за края кафедры и тяжело опирается на прямых руках в позе, транслирующей одновременно самоуничижение и решимость. Он просит АК просто опустить завесу милосердия над финалом ночной сцены, которую все равно в памяти после остановки для обналичивания задымило ракетными выхлопами; но, короче, домой в Маттапан он добрался только под утро, утро субботы, желто-зеленый, с больной головой и дрянным послекрэковым настроением, готовый и умереть, и убить за новую дозу, и в то же время сгорающий от стыда, что все похерил (опять), так что поездка на лифте к квартире – возможно, самый храбрый поступок в его жизни, до этого момента, казалось ему.

Было где-то 06:00 утра, и их не было. Дома никого, причем так, что пустота квартиры как будто пульсировала и дышала. Под дверь просунули конверт от БУЖХ ²⁹⁵, не лососевого цвета выселения, но зеленого – последнего предупреждения по квартплате. И он пошел на кухню, открыл холодильник, презирая себя за надежды, что там осталось пиво. В холодильнике стояла почти пустая банка виноградного желе и полпачки бисквитной смеси, и это – плюс вонь пустого холодильника – все, Джим. Маленькая пластмассовая баночка арахисового масла из «Фуд Банк» без лейбла, такая пустая, что на внутренних стенках – царапины от ножа, и скомканная коробка соли – больше на всей кухне ничего не нашлось.

Но от чего у него сердце ухнуло в пятки и душа заныла, сказал он, – это когда он увидел на плите пустой вылизанный бисквитный поддон и пластиковую корку защитной обертки от арахисового масла на куче мусора в помойке. Медальонная картинка на задворках разума раздулась и стала четкой сценой, как его жена, дочурка и нерожденный карапуз ели то, что, как он сейчас понял, им пришлось есть, вчера вечером и сегодня утром, пока он где-то там прожигал их еду и квартплату. Это и стало его краем пропасти, его личным перекрестком, – когда он стоял на кухне с ушедшим в пятки сердцем, поводя пальцем по блестящему поддону без единой бисквитной крошки. Он сел на кухонный кафель, крепко зажмурив свои страшные глаза, но по-прежнему видел лицо своей дочурки. Они ели дешевое арахисовое масло на бисквитах, запивали водой изпод крана и кривились.

Их квартира была на шестом этаже корпуса номер 5 в Перри Хилл. Окно не открывалось, но выбить головой вполне можно.

Но он не покончил с собой, говорит он. Просто встал и вышел. Не оставил жене записку. Ничего. Шел и шел целых четыре километра до Шаттакского приюта в Джамайка-Плейн. Ему казалось, семье без него по-любому лучше, сказал он. Но, сказал он, он не знал, чего не покончил с собой. Но вот не покончил. Ему кажется, не обошлось без Бога, когда он сидел там на полу. Просто решил пойти в Шаттак и Смириться, и протрезветь, и больше никогда не видеть в воображении с похмелья скривившееся лицо дочурки, Джеймс.

А в Шаттакском приюте – какое совпадение, – где обычно в марте немалый лист ожидания до времени, пока не потеплеет, как раз вышвырнули какого-то жалкого сукина сына за дефекацию в душе, и взяли его, спикера. Он тут же попросился на собрание АК. И сотрудник Шаттакского позвонил какому-то афроамериканцу с кучей сухих лет, и спикера отвели на его первое собрание АК. Это было 224 дня тому. Тем вечером, когда цветной Крокодил АК подвез его назад до Шаттака, – после того, как на своем первом собрании он рыдал перед другими цветными и рассказывал людям, которых раньше в глаза не видал, про большие часы и стеклянную трубку, про чек и бисквиты, и личико дочурки, после того, как он вернулся в Шаттак, и услышал звонок, и звонок был к ужину, – оказалось, что на ужин подавали – какое совпадение – на тот субботний ужин в Шаттаке подавали кофе и бутерброды с арахисовым маслом. Был конец недели, и в приюте кончилась еда с пожертвований, так что они размазывали масло по дешманскому хлебу и пили растворимый кофе «Санни Сквер» – дешманское говно, которое даже не растворяется до конца.

Как у талантливого оратора-самоучки, его эмоциональные драматические паузы не кажутся наигранными. Джоэль делает ногтем в одноразовой кружке еще один прорез и осознанно выбирает верить в то, что это не наигранно – эмоциональная драма всей истории. Она так давно не моргала, в глазах как будто песок. Так всегда и бывает, когда меньше всего ждешь, когда тащишься на собрание, которое наверняка будет унылой тягомотиной. Лицо спикера потеряло цвет, форму, любые отличительные черты. Что-то ухватилось за храповик в животе Джоэль и крепко повернуло три раза в лучшую сторону. Впервые она уверена, что хочет быть трезвой невзирая на все, что это за собой повлечет. Невзирая на то, примет ли Дон Гейтли Демерол, или сядет в тюрьму, или отвергнет ее, если она не решится раскрыть ему лицо. Впервые за долгое время – сегодня, 14.11 – Джоэль даже всерьез подумала о том, чтобы, возможно, раскрыть кому-то лицо.

После паузы спикер говорит, остальные никчемные мазафаки в Шаттакском приюте начали канючить, что это за херня, бутеры с арахисовым маслом на ужин. Спикер говорит, что вот то самое, что он молча поблагодарил за этот конкретный бутерброд в руках, который запил крепким кофе «Санни Сквер», – вот эта штука и стала его Высшей Силой. Он чист семь с половиной месяцев вот уже. Из «Универсального Отбеливателя» его выкинули, но зато он нашел постоянку в аэропорту Логан, моет полы в третью смену, а земеля в его бригаде как раз тоже в Программе – какое совпадение. Его беременная жена, как оказалось, ушла с Шантель в Приют для матерей-одиночек, в ту ночь. До сих пор там. ДСС до сих пор запрещает ему подавать апелляцию на запретительный приказ жены видеться с Шантель, но зато прошлым месяцем ему дали поговорить с ней по телефону. И он теперь трезвый, потому что Сдался, и вступил в Группу «Свободная дорога», и проявляет Активность, и добровольно следует советам Содружества Анонимных Кокаинщиков. Жена должна была родить к Рождеству. Он не знает, что станется с ним или с его семьей. Но, говорит он, его новая семья – Группа «Свободная дорога» – подарила ему некоторые новые перспективы, так что он теперь смотрит в будущее с какими-то такими чувствами по типу надежды, в глубине души. Он не столько закончил, или сделал обязательную ссылку на Благодарность или прочую обычную хрень, а схватился за кафедру, пожал плечами и сказал, что начинает чувствовать, что тот выбор, который он сделал на кафеле на кухне, был правильный, если говорить за себя.

В развлечении же события резко взяли курс на сплаттер, как только крутая девчушка, которую как будто бы спасла Кровавая Сестричка, была найдена сине-мертвой на своем топчане в келье послушницы, и внутренние карманы ее рясы были забиты всяческими веществами и прилагающимися аксессуарами, а рука стала настоящим лесом из шприцов. Крупный план К. С., багрово ходят желваки, взгляд не сходит с эксэкс-панкушки. Подозревая подставу, а не духовный рецидив, Кровавая Сестричка, наплевав сперва на благоглупости про вторую щеку, потом на пылкие мольбы и, наконец, на прямые приказы вице-матери-настоятельницы – оказавшейся той самой крутой монашкой, которая давнымдавно спасла Кровавую Сестричку, – начинает возвращаться к былым обычаям злых улиц Торонто и неспасенных крутых байкерш: снимает глушитель со стального коня «Харлея», вытаскивает из чулана полинявшую байкерскую косуху в заклепках и натягивает поверх раздутой от грудных мышц рясы, расчехляет самые яркие татухи, вытрясает из бывших служек информацию, машет средним пальцем автомобилистам на пути байка, встречается со старыми уличными контактами в темных салунах и опрокидывает мерзавчики даже с самыми циррозными из них, бьет, мочит, айкидоит, обезоруживает мордоворотов с электроинструментами, мстит за деспасение и раскардаш юной подопечной, преисполненная решимости доказать, что гибель девчушки не была случайностью или отступничеством, что Кровавая Сестричка не ошиблась с выбором души для спасения, желая снять с собственной души долг перед старой матерой вице-матерью-настоятельницей, которая спасла ее, Кровавую Сестричку, еще давным-давно. Несколько плечистых каскадеров и бесчисленных литров тиоцианата калия ²⁹⁶ спустя истина выходит наружу: послушницу убила мать-настоятельница, самая старшая и матерая монашка ордена. Эта м.-н. – та самая монашка, которая спасла вице-м.-н., которая спасла Кровавую Сестричку, т. е., как ни иронично, доказательства, которые нужны Кровавой Сестричке, чтобы списать долг по спасению, перпендикулярны законным интересам крутой монашки, которой Кровавая Сестричка, собственно, и обязана, потому Кровавая Сестричка все больше терзается и злится по мере того, как накапливаются доказательства вины матери-настоятельницы. В одной сцене она говорит «блядь». В другой орудует кадилом как кистенем и мозжит башку старому жезлоносцу, одной из пешек матери-настоятельницы, начисто снеся беззубый череп с плеч долой. Затем, в третьем акте, разражается настоящая оргия возмездия, когда свет проливается на жестокую истину: оказывается, крутая старая вице-мать-настоятельница, она же монашка, которая спасла Кровавую Сестричку, на самом деле не была спасена, сама, по-настоящему, – более того, в течение 20+ лет образцовых чтений новенн и выпечки облаток страдала от скрытой дегенеративной рецидивистской душевной гнили и возобновила – вице-м.-н. возобновила, как раз когда Кровавая Сестричка приняла постриг, – не только возобновила зависимость от Вещества, но и даже начала торговать в серьезных масштабах самой прибыльной на тот временной период дурью (что после 20+ лет сменилась с марсельского героина на колумбийский Бинг Кросби для фрибейса), чтобы оплачивать собственную тайную привычку, и скрытно руководила торговыми операциями в малоиспользуемых исповедальнях Общественной миссии спасения Ордена. Начальница этой монашки, старшая крутая монашка – мать-настоятельница, наткнувшись на предприятие по торговле наркотиками после того, как ныне картанутый жезлоносец сообщил ей о подозрительном количестве лимузинов с не самыми богобоязненными людьми в золотых цепях у Общественной миссии спасения, и не в силах вызвать в себе благочестивое смирение, дабы принять тот факт, что у нее, очевидно, не получилось поистине и навсегда спасти экс-дилера, чего требовал долг перед уже отошедшей от дел восьмидесятилетней монашкой, которая спасла ее, – эта мать-настоятельница как раз и убила экс-панковую послушницу Кровавой Сестрички, чтобы заставить ее замолчать. Выясняется, точкой для затаривания Веществом наркозависимой панкушки Кровавой Сестрички, когда она еще была Там, до спасения, была как раз печально известная Общественная миссия спасения вице-матери-настоятельницы. Другими словами, монашка, которая спасла Кровавую Сестричку, но сама при том оставалась втайне неспасенной, являлась дилером Бинга крутой девчушки, вот почему крутая девчушка-некатоличка оказалась таким знатоком Конфитеора [182]. Мать-настоятельница Ордена решила, что это только вопрос времени – когда обращение и спасение девчушки достигнет духовного пика, и она нарушит осторожное молчание и выложит Кровавой Сестричке неприглядную правду о монашке, которая, как она (Кровавая Сестричка) думала, спасла ее (Кровавую Сестричку). Вот она (мать-настоятельница) и стерла карту девчушки – якобы, поведала она (мать-настоятельница) своей правой руке, вице-матери-настоятельнице, чтобы спасти ее (вице-мать настоятельницу) от разоблачения, отлучения и того хуже, что непременно случилось бы, не заставь она девчушку замолчать ²⁹⁷.

Вся эта нарративно сложносочиненная и запутанная фигня разрешается с пронзительностью чуть ли не уровня кабуки во время дикого мордобоя в кабинете матери-настоятельницы, которая не спасла вицем.-н., которая спасла Кровавую Сестричку, когда две старшие монахини – они были крутыми и неспасенными еще в те онтарианские дни, когда мужчины были мужчинами, как и байкерши-наркоманки, – объединяются и надирают задницу Кровавой Сестричке в боевой сцене – размытом пятне монашеских облачений и суровых боевых искусств на фоне подсвеченного прожектором огромного декоративного распятия из красного дерева на стене, где Кровавая Сестричка выкладывается вся, но все равно получает по апостольнику и, наконец, после нескольких ударов ногой с разворота в лоб, начинает уже прощаться с телесной картой и препоручать себя в руки Господа; пока неспасенная монашка – рецидивистка – вице-мать-настоятельница, спасшая Кровавую Сестричку, стерев с глаз кровь после удара головой и увидев, что матьнастоятельница готова обезглавить Кровавую Сестричку сувенирным томагавком времен Шамлпена, которым монашка-гуронка, спасенная основательницей торонтовского Ордена спасения крутых девчушек, когда-то обезглавливала миссионеров-иезуитов до того, как ее (крутую гуронскую монашку) спасли, увидев воздетый обеими руками томагавк над обычно благочестивым лицом старушки – матушки-настоятельницы – и оно теперь попросту неописуемо из-за отсутствия смиренности и пылкого желания заставить замолчать в совокупности с чистейшей и исключительной злобностью, – увидев взметнувшийся топор и демонизированное лицо м.-н., неспасенная вице-монахиня переживает эпифаническое антирецидивистское духовное перерождение и предотвращает раскардаш Кровавой Сестрички, прыгнув через весь кабинет и вырубив мать-настоятельницу огромным декоративным христианским символом из красного дерева, таким символически очевидным, что какой смысл называть его вслух, и таким символически откровенным, что Хэл и Бриджет поморщились. Теперь топор времен Шамплена в руках у Кровавой Сестрички, а у неспасенной монашки, которая ее спасла, в руках неназванный предмет, красное дерево от топора не спасет, и они стоят лицом к лицу над капустной кучей юбок упавшей навзничь матери-настоятельницы, тяжело дыша, и у вице-м.-н. под сбитым набок апостольником такое горькое выражение – мол, вперед, замкни круг рецидивистского возмездия против монашки, которая, как ты думала, спасла тебя, а на самом деле не смогла спасти даже себя, замни лапсарианский [183] цикл, все такое. На протяжении несчетных кадров они буравят друг друга взглядами под крестообразным бледным следом на месте неназванного предмета. Затем Кровавая Сестричка устало пожимает плечами и бросает томагавк, и отворачивается, и с ироничным поклоном выходит из дверей кабинета матери-настоятельницы, и минует ризницу, и алтарь, и неф монастыря (шаги байкерских гадов по плитке отдаются эхом, подчеркивая тишину), и большие ворота, где на тимпане начертаны меч, орало, шприц, черпак и девиз «Contraria sunt complementa» [184], от прямоты которого у Хэла так сводит скулы, что переводить его по просьбе Кента Блотта приходится Бун ²⁹⁸. На экране тем временем мы все еще следуем за крутой монашкой (или экс-монашкой). То, что топор, который она бросила, со смачным стуком набил шишку матери-настоятельнице, представляется явной случайностью, потому что она (Кровавая Сестричка) все еще уходит прочь от монастыря, выразительно удаляясь в постепенно углубляющемся фокусе. Круто хромая на восток, в мерцающий торонтовский рассвет. Завершающая сцена картриджа показывает ее в седле стального коня на самой злой улице Торонто. Снова грехопадение? Скатится в свою крутую жизнь до спасения? Это неясно и оттого якобы многозначительно: ее выражение в лучшем случае агностическое, но едва-едва над горизонтом, к которому она с ревом устремляется, виднеется дисконтный аутлет с глушителями «Харлея». Финальные титры – странного светло-зеленого цвета жуков на лобовом стекле.

Трудно сказать, с сарказмом или нет аплодируют Бун и Бэш. Настает постразвлеченческая суета смены поз, потягивания конечностей и критических колкостей. Ни с того ни с сего Хэл вспоминает: Смозергилл. Потлергетс говорит, он и Ид привели Блотта к Хэлу, чтобы тот рассказал о чем-то страшном, что им встретилось днем во время дисциплинарного наряда в туннелях. Хэл поднимает руку, чтобы они помолчали, просматривает коробки картриджей на предмет «Юриспруденции низких температур». На всех коробках подробные ярлыки.

Призрак удалялся, его красная куртка уменьшалась на фоне закачавшейся Проспект-стрит, тротуара, помоек и мутных витрин, Рут ван Клив висела у него на цветастом хвосте и тоже удалялась, выкрикивая обрывки городского арго, которые не столько затихают, сколько проглатываются. Кейт Гомперт схватилась за ушибленную голову и слышала внутри нее рев. Бег Рут ван Клив замедляли ее руки, которыми она с воплями размахивала; а призрак размахивал их сумочками, чтобы расчистить себе путь. Кейт Гомперт видела, как прохожие скачут с тротуара на проезжую часть, чтобы не словить шальной удар. Вся сцена была как будто подернута лиловым.

Где-то поблизости из-под навеса магазина раздался голос: «Я все видел!»

Кейт Гомперт снова наклонилась вперед и прижала руку к лицу вокруг глаза. На ощупь тот заплывал, закрывался, и все поле зрения становилось странного лилового оттенка. Звук в голове – как поднимающийся разводной мост, неумолимый лязг и скрип. Рот наполняла горячая жидкая слюна, и Кейт сглатывала, несмотря на тошноту.

– Видел? Да чертову руку даю на отсечение, что своими глазами видел! – от витрины с техникой словно отделяется какая-то горгулья, ее движения дерганые, как на пленке с отсутствующими кадрами. – Все видел! – сказало оно, потом повторило.

– Я свидетель! – сказало оно.

Кейт Гомперт обхватила рукой фонарный столб и подтянула себя в какое-никакое вертикальное положение, не сводя с горгульи глаз.

– Был чертовым свидетелем от начала до конца, – произнесло оно. В глазу, который не заплыл, чудовище лилово преобразилось в бородача в армейской куртке и армейской безрукавной куртке поверх первой куртки, со слюной в бороде. В одном его глазу виднелась целая система лопнувших сосудов. Мужика трясло, как древний механизм. Не обошлось и без запаха. Старик подошел ближе, в упор, так что пешеходам приходилось обступать их обоих. Кейт Гомперт чувствовала пульс в глазу.

– Свидетель! Очевидец! От начала до конца! – но смотрел он кудато в другую сторону, скорее, на проходящих мимо людей. – Кто все видел? Это я! – было неясно, кому он кричит. Явно не ей, да и прохожие, когда их поток разбивался о них и обходил вокруг столба, а потом снова сливался, отвечали ему старательным, особым уличным невниманием. Кейт Гомперт казалось, что если опереться на столб, то ее не стошнит. Ушиб мозга еще называется сотрясением мозга. Она старается об этом не думать – о том, что от столкновения мозг ушибся о череп, и теперь распухает и наливается сиреневым цветом, размазанный о стенки черепа. Врезалась она как раз в столб, на котором повисла.

– Доброжелатель? Я вам доброжелатель. Свидетель? Видел все! – и старик сунул дрожащую ладонь прямо под нос Кейт Гомперт, словно хотел, чтобы ее вырвало на руку. Ладонь была лиловой, с пятнами какойто, возможно, гнилой плесени, и с темными ветвящимися бороздами там, где у обычных людей, которые не живут на помойке, розовые линии, и Кейт Гомперт отрешенно изучила ладонь, и заодно выгоревший на солнце билет ГИГАБАКС ²⁹⁹ на асфальте под ней. Билет словно нырял в лиловую дымку и снова выныривал. Пешеходы едва удосуживали их взглядом, потом старательно отводили глаза: какая-то нетрезвая бледная девчушка и бомж, который показывает ей что-то в руке. «Был свидетелем свершения всего происшествия», – прокомментировал старик прохожему с сотовым на ремне. Кейт Гомперт не могла собраться с силами и послать старика в жопу. Так здесь, в настоящем городе, и говорят: «Иди в жопу», – с ловким жестом большим пальцем. Не могла даже выдавить «Уходите», хотя от запаха мужчины было еще хуже, в плане тошноты. Казалось чрезвычайно важным, чтобы ее не стошнило. Она чувствовала биение пульса в глазу, которым ударилась о столб. Как будто рвота могла раздражить набухающую сирень в ушибленной части мозга. От одной мысли ее чуть не стошнило прямо на уродливую ладонь, которая никак не стояла на месте. Она пыталась мыслить разумно. Если старик был свидетелем всего события, откуда он взял, что у нее было что положить ему в руку. Рут ван Клив как раз перечисляла самые остроумные клички арестованного отца своего ребенка, когда Кейт Гомперт почувствовала, как по спине ее бьет рука и смыкается на ремешке сумочки. Рут ван Клив вскрикнула, когда между ними, растолкав их, ворвался призрак самой непривлекательной женщины, какую Кейт Гомперт видела в жизни. Ремешок виниловой сумочки Рут ван Клив сдал сразу, но тонкий, зато плотно промакрамированный ремешок Кейт Гомперт схватил ее за плечо и с силой потащил за женственным призраком, когда тот хотел рвануть по Проспект-ст., и из-за качественного хлопкового ремешка французского макраме сумочки от «Филен» красную каргу с силой отбросило назад, и на Кейт Гомперт пахнуло чем-то более затхлым, чем самые затхлые муниципальные коллекторы, а в глаза бросилось что-то вроде пятидневной щетины на лице карги, когда нерастерявшаяся Рут ван Клив ухватилась за красную кожаную куртку на нем/ней/этом, назвав вора «пскудой подкоодной». Кейт Гомперт плелась вперед, стараясь вывернуть руку из петли ремня. Так их троих и проволокло по улице. Призрак резко крутнулся, чтобы стряхнуть Рут ван Клив, и разворот ее/ этого, и потащил прикованную ремнем Кейт Гомперт (которая весила всего ничего) по широкому кругу (тут у нее случился флэшбек к детскому часу «Шарики за ролики» в скейтерском клубе в Уэлсли-Хиллс, из детства), набирая скорость; а затем на нее бросился пестрый от ржавчины столб у обочины, тоже набирая скорость, и раздался звук между «бум» и «блямс», небо и тротуар поменялись местами, и взорвалось лиловое солнце, и вся улица окрасилась в лиловый и закачалась, как церковный колокол; а потом она осталась одна и без сумочки, наблюдая, как остальные удаляются и при этом, кажется, оба пронзительно зовут на помощь.

14 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Вообще недостаток кокаина для назального употребления – в определенный момент после пика эйфории, если не хватило здравомыслия остановиться и наслаждаться пиком и продолжаешь употреблять назально дальше, – он заводит тебя в регионы почти межзвездного холода и назального онемения. Пазухи Рэнди Ленца промерзли насквозь, онемели и забились кристалликами льда. Его ноги как будто кончались на коленях. Он следовал за двумя очень малогабаритными китаянками, волочившими огромные бумажные сумки с покупками на восток по Бишоп-Аллен-Драйв под Центральной. Его сердце билось, как ботинок в подвальной стиральной машине Эннет-Хауса. Очень громко. Китаянки семенили с поразительным темпом, учитывая их размер и размер сумок. Было в районе 22:12:30–40 – бычий глаз посреди былого интервала разрешения Внутренних проблем. Китаянки не столько шли, сколько семенили с какой-то насекомьей торопливостью, и у Ленца сердце заходилось от попыток одновременно успевать и притворяться, что он идет прогулочным шагом, при этом не чувствуя ноздрей и ничего ниже колен. Они свернули на Проспект-ст. в двух-трех кварталах ниже Центральной площади, двигаясь в направлении площади Инмана. Ленц следовал в десяти-тридцати шагах позади, не спуская глаз с плетеных ручек сумок. Китаянки были не выше пожарных гидрантов и перемещались так, будто ног у них было больше среднего, переговариваясь на своем нервном и стрекочущем обезьяньем наречии. Эволюция доказала, что азиатовские языки ближе к приматовским языкам, чем нет. Сперва, на мощеных тротуарах Массачусетс-авеню между Гарвардской и Центральной, Ленцу казалось, что это они следят за ним – в свое время следили за ним частенько, и, как и начитанный Джоффри Д., он слишком хорошо – можете не рассказывать – знал, что самые страшные слежки проводят маловероятные люди, которые идут перед тобой с маленькими зеркальцами в уголках очков или со сложными системами сотовой коммуникации для отчетов Командному центру – или еще вертолеты, да, которые высоко, их вообще не видно, шум их роторов маскируется под стук твоего собственного бьющегося сердца. Но после того как он дважды успешно сбросил с хвоста китаянок – во второй раз так успешно, что пришлось нестись по переулкам и скакать через деревянные заборы, чтобы снова их найти в паре кварталов севернее на Бишоп-Аллен-Драйв, где они семенили и болботали, – он укрепился в убеждении, кто тут за кем следит, так-то. Как бы, у кого полный невидимый контроль над общей ситуацией, так-то. Изгнание из Хауса, которое сперва предстало смертельным поцелуем приговора, оказалось вполне даже, наверное, тем что надо. Он пытался идти по стерне добродетели, и как его вознаградили за мучения? Угрожали и пренебрежительно послали; он весь вложился, и по большей части впечатляюще; а его отправили Прочь, Одного, но теперь он хотя бы мог открыто скрываться. Теперь Р. Ленц выживал только стараниями своих мозгов, в глубокой маскировке, на безлицых улицах Сев. Кембриджа и Сомервиля, никогда не спал, всегда на ходу, скрывался у всех на виду средь бела дня – последнее место, где Они додумаются его искать.

На Ленце теплые флуоресцентно-желтые штаны, слегка блестящее пальто-смокинг с длинными фалдами, сомбреро с деревянными шариками, свисающими с полей, очки на пол-лица с оправой из черепахового панциря, которые автоматически темнели при ярком свете, и глянцевые черные усы, экспроприированные с верхней губы манекена в «Лешмер» в «Кембриджсайде»: этот ансамбль – результат отважного воровства вдоль всей ночной Чарльз, когда он впервые всплыл со дна, отправившись на северо-восток из Энфилда несколько дней назад. Абсолютная чернота усов манекена – очень надежно приклеенных экспроприированным «Крейзи Глю» и ставших еще глянцевей от выделений из носа Ленца, которые он не чувствует, – в портативной тени сомбреро придает его бледности почти призрачный оттенок – еще одновременно преимущество и недостаток назального кокаина в том, что есть становится лень и необязательно, и можно забыть об этом на продолжительные периоды времени – о питании, – в своей кричащей имитации маскировки он легко сходит за одного из бездомных и блуждающих бостонских юродивых, ходячих мертвецов и умирающих, которых обходят за полквартала. Секрет в том, выяснил он, чтобы не есть и не спать, все время быть на ногах и на ходу, все время быть начеку во всех шести направлениях, скрываясь под наземной станцией электрички или в торговом центре с крышей, как только сердечный шум невидимых роторов выдавал слежку с воздуха.

Он быстро ознакомился с паутиной переулков, переходов и свалок на задах Маленького Лиссабона, и с его (вымирающей) популяцией уличных кошек и собак. Район изобиловал высотными часами на банках и церквях, диктующими движение. Он носил свой «Браунинг Х444» с серрейтором в наплечной кобуре в носке сразу над языком формальных туфелей, которые прибрал у того же уличного манекена «Формального Дела», что и смокинговое пальто. Его зажигалка лежала во флуоресцентном прорезном кармане с молнией; качественные мешки для мусора легко находились в помойных контейнерах и сухопутных баржах, стоящих на светофорах. «Джеймсовские принципы гиффордских лекций» – их вырезанная сердце-ниша теперь чуть ближе к пустой, чем было бы уютно прямо думать Ленцу, – он придерживал под формальной мышкой второй рукой. И китаянки по-сороконожьи семенили бок о бок, с исполинскими сумками соотносительно в левой и правой руке, так что сумки оказались между ними. Ленц настигал их, но постепенно и не без небрежной скрытности, учитывая, что непросто идти скрытно, когда не чувствуешь ног и когда очки автоматически затемняются, стоит пройти под фонарем, и потом осветляются не сразу, после, так что не меньше двух жизненно важных ленцевских сенсорных уличных чувств были дезориентированы; но все равно он умудрялся поддерживать одновременно и скрытность, и небрежность. Он не представлял, как выглядел на самом деле. Как и многие бродяжничающие юродивые в метрополии Бостона, он часто путал обход горожанами за полквартала с невидимостью. Сумки выглядели тяжелыми и впечатляющими, от их веса китаянки слегка клонились друг к другу. Скажем, было 22:14:10. Китаянки и затем Ленц минули серолицую тетку, присевшую между двумя помойками, задрав многочисленные юбки. Вдоль всей обочины бампер к бамперу стояли машины, еще миллион машин стоял вторым рядом. Китаянки минули человека с игрушечным луком и стрелами у обочины, а когда оттемнились очки, Ленц, тоже проходя мимо, смог его разглядеть: на нем был костюм крысиного цвета, он стрелял стрелой с присоской в стену здания, которое «Сдается», а потом подходил и обводил мелом на кирпиче вокруг присоски кружочек, а потом второй кружочек вокруг первого, и т. д., как будто это, как там его. Женщины не обратили на него азиаточного внимания. Галстук-ленточка тоже был коричневого цвета, в отличие от крысиного хвоста. А мел на стене более розоватый. Одна из женщин сказала что-то высоким голосом, будто воскликнула второй. У восклицательностей обезьяньих наречий есть взрывное рикошетящее звучание. Как бы особый элемент «бдзынь» в каждом слове. Все это время из окна на другой стороне улицы играло «Знамя, усыпанное полосами». У человека был галстук-ленточка и перчаточки без пальцев, и он отступил от стены, чтобы окинуть взглядом свои розовые круги, и чуть не столкнулся с Ленцем, и оба переглянулись и покачали головами, мол, «Только посмотрите на несчастного городского сукина сына, с которым я оказался на одной улице».

Универсально общеизвестно, что типичные азиаточные типы все свое земное итоговое нажитое богатство все время таскают с собой. Как

бы на руках, куда бы они ни семенили. Азиаточная религия запрещает банки, и Ленц повидал слишком много плетеных ручек двойных исполинских сумок в крошечных ручонках китаянских представительниц женского пола, чтобы не догадаться: у китаянок в сумках – нажитое богатство. Теперь с каждым широким шагом в нем накапливалась энергия для хватай-и-текай, пока он небрежно подбирался все ближе и даже мог разглядеть узоры на прозрачных, этих, пластиковых флагах, которые они в волосы заплетают. Китаянки. Его сердцебитие ускорилось до ровного согревающего галопа. Он почувствовал ноги. Адреналин от того, что скоро произойдет, осушил нос и помог рту прекратить скакать по всему лицу. Страшный Кабан онемелым не был – и не будет, – но теперь слегка дергался в штанах из-за возбуждения от гениальных мозгов и кайфа охоты. Какая там передовая слежка: все козыри в других руках: безмозглые азиатки понятия не имели, с кем связались, кто позади, кто следит и небрежно настигает, всего лишь незаметно спотыкаясь после каждого уличного фонаря. Ситуация была под его тоталитарным контролем. А они даже не подозревали, что находятся в ситуации. В десяточку. Ленц поправил одним пальцем усы и подскочил, как на дороге из желтого кирпича, от чистого контролируемого восторга, невидимого окружающим адреналина.

Было два выбора пути, и Les Assassins des Fauteuils Rollents были готовы стремиться к исполнению обоих. Менее лучший был непрямой выбор: слежка и проникновение в окружность живых знакомых автора Развлечения – актрисы и якобы исполнительцы, родственников, – если потребуется, их захват вживую и подвержение техническому собеседованию в надеждах, что они приведут к оригинальному картриджу Развлечения автора. Выбор обладал рисками и уязвимостями, и был попридержан в долгом ящике под сукном, пока не исчерпается выбор прямее – обнаружить и заполучить Мастер-копию Развлечения силами одних себя. Именно вследствие этого выбора они поныне пребывали в нахождении здесь, в лавке Антитуа Кембриджа, чтобы – comme on dit – все переставить дном наверх.

14 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Секрет бега на высоких каблуках, знал Бедный Тони, в том, чтобы бежать на носках, наклонившись вперед, с такой инерцией, чтобы всегда оставаться на носках и каблуки даже не участвовали в деле. Очевидно, омерзительное Чудовище позади знало об этом профессиональном секрете. Они летели по Проспект, клешни Чудовища всего в мм от развевающегося боа. Бедняга Тони прижимал сумочки к боку, как футболист в американском футболе. Прохожие мастерски уворачивались от погони – сказывались годы тренировок. Бедный Тони отчетливо видел лица прохожих – запах опережал его самого, как взрывная волна. Мужчина в полупальто скорчил мину и уступил дорогу в искусной веронике. Дыхание Бедного Тони тяжело и рвано вырывалось из груди. Он не рассчитывал на то, что жертвы бросятся в погоню. Он чувствовал, как рука Чудовища нащупывает хвост боа. Донегольская кепка улетела, и оплакивать ее не было времени. Дыхание Существа тоже было рваным, но его ругательства по-прежнему шли от диафрагмы, энергичные и прочувствованные. Другое Существо врезалось в столб с мясистым звуком, от которого Тони даже как-то содрогнулся. Его отец бил себя по голове и плечам, страдая по символически умершему сыну. Спустя миг после столкновения и порвавшегося ремешка Тони уже был на носках и в полете, но не поставил на преследование со стороны второго, этого черного Чудовища, вопящего ему в затылок. Первые пару кварталов Чудовище звало «На помощь» и просило «Остановить эту суку», и Бедный Тони, тогда с солидной форой, вторил такими же криками «На помощь!» и «Ради бога, остановите ее», сбивая с толку встречных граждан. Древний профессиональный прием банд с Гарвардской площади. Но теперь черное Чудовище бежало в мм от него, и вот уже ухватилось за боа, пока они летели, рвано дыша, на носках туфель, и Краузе широким жестом сорвал боа с шеи и пожертвовал Чудовищу, но лапа омерзительного Чудовища не успокоилась, тут же вернулась, хватая воздух над кожаным воротником, рваное дыхание на затылке, проклятья. Бедный Тони пожалел на бегу, что Чудовище наверняка просто, не глядя, отшвырнуло боа на улицу или в канаву. Носки их туфель выбивали на тротуаре сложные и изменчивые ритмы; иногда топот звучал в унисон, иногда нет. Существо по-прежнему мучительно висело за самой спиной. Мимо промелькнули таблички «Забиваем кур ежедневно» и «Полное уничтожение»; «Антитуа Интертейнмент» всего в двух долгих кварталах на север. Краузе и преследовательница перебежали забитый перекресток на красный. Бедный Тони кричал «На помощь!» и «Пожалуйста!» Рука и пыхтенье за самой спиной напоминали те просто ужаснейшие сны, где кто-то невообразимый гонится за тобой км за км, и за миг до того, как когти сомкнутся на твоем воротнике, вскакиваешь и просыпаешься; вот только в данном случае сценарий «клешня-ужасного-Чудовища-за-спиной» все не кончался и не кончался, витрины, тротуар и скачущие пешеходы сливались вместе справа на краю зрения. До неприметного черного хода «Антитуа Инт.» можно было добраться через переулок для парковки, который отламывался от Проспект на запад сразу перед Бродвеем и шел на запад до пересечения с заставленным помойками переулком, который шел с севера на юг, от одного из контейнеров в котором (где Бедняга Тони ночевал время от времени, когда было поздно и не хватало денег на поезд) было рукой подать до задней двери братьев-канадцев. Бедный Тони, с сумочками под мышкой одной руки и прижимая парик второй, просчитал, что, если ощутимо оторвется от Чудовища к моменту, как они доберутся до переулка поменьше, помойки скроют, за какой, дай боже, незапертой задней дверью Б. Т. найдет простое доброе человеческое отношение и укрытие. Он перепрыгнул фруктовые лотки бодеги и бросил взгляд назад в надежде, что Чудовище врежется во фрукты и полетит вверх тормашками. Но нет. Оно по-прежнему было рядом, дышало. Его па вокруг двух картонных рядов клюквы «Кейп» было оторопляюще сноровистым. Стало слишком очевидно, что Существо не раз участвовало в погонях. В его дыхании слышалась рваная непримиримость. Стало слишком очевидно, что Оно готово на все. Оно больше не кричало «Стоять» или площадную матерщину. Дыхание Бедного Тони жгло огнем. Оно на бегу как будто рыдало, почти. Он попытался крикнуть «На помощь!» и не смог; не хватало лишнего дыхания; перед глазами снизу вверх поплыли черные точки; он уверен только в том, что фонари работают; сердце делало цукунг-цукунг-цукунг. Бедный Тони перескочил странно расположенную картонную фигуру с рекламой каких-то инвалидных колясок и услышал, как Чудовище тоже перескочило и легко приземлилось на носки. Туфли Чудовища были без ремешков и не резали, как дорогие «Энье»; Тони чувствовал кровь на ногах. Вход в переулок на запад был между налоговым специалистом и чем-то еще; прямо где-то здесь; Краузе прищурился; черные точки – крошечные колечки с матовыми серединками плыли перед глазами вверх, как воздушные шарики, лениво; Бедный Тони только-только после припадка, больной, не говоря уже про Отмену; дыхание было штопаным, полувсхлипами; он едва стоял на носках; он не брал в рот ни маковой росинки с самой кабинки мужского туалета библиотеки, а это уж сколько дней тому; он просматривал проносящиеся размазанные витрины; шумно упал пожилой человек, когда Чудовище оттолкнуло его с дороги; кто-то засвистел в свисток от насильников; у специалиста по налогам на витрине было странное объявление «On parle le portugais ici» [185]. Его палец с каждым шагом задевал кожаный воротник Тони, пока не стал ближе, и Бедный Тони уже не чувствовал Его пальцы в волосах шиньона, который прижимал рукой к голове. Отец Бедного Тони возвращался домой в Уотертауне, Маунт-Оберн-стрит, 412, по завершении долгого дня кесаревых сечений и сидел на стуле в темнеющей кухне, почесывая там, где зеленые резинки маски врезались в голову. Его, несомненно, безвкусно длинные ногти уже смыкались в волосах парика, когда возник специалист по налогам, и Тони резко вильнул вправо, сломав на повороте каблук, но выиграв несколько шагов, когда инерция Чудовища унесла его мимо входа в переулок. Краузе рвано всхлипывал и летел на запад, на окровавленных носках, слыша, как отдается от обеих стен переулка его дыхание, маневрируя между разбитым стеклом и развалившимися бездомными, слыша, как позади в нескольких шагах эхо разносит крик «Стой, паскуда, стой!», и как раскинувшийся бездомный, которого перескочил Краузе, поднял гнилую голову с земли и отвечал: «Беги».

Выследив – через тяжкое техническое собеседование эксцентричного одеждой специалиста по боли черепа и лица, которого они выследили через трагично-фатальное техническое собеседование юного грабителя ³⁰⁰, терпимость которого к электрическому току оказалась значительно ниже, чем оная машинерии компьютеров его жилища, – выследив свои лучшие шансы на копию до предприятия незадачливых Антитуа, AFR вслед за тем потребовалось несколько дней на поиски настоящего Развлечения.

Лидер американовой ячейки AFR, Фортье, сын стеклодува из ГленАлмонда, не позволил разбить или разобрать ни одно из зеркал. Во всех других отношениях обыск стал методичным и тщательным. Это был осмотрительный и также организованный обыск, без спеха. Поскольку экран в лавке оказался визуально дисфункциональным, тем самым был заказан и установлен для добровольного просмотра в кладовом помещении за задней комнатой лавки бытовой ТП. Каждый картридж исчерпывающих полок лавки пробовал доброволец, затем удалялся в один из больших железных coffre d'amas [186] в переулке вне черновой двери лавки. Был назначен наряд замотать усопших братьев Антитуа в строительную пленку и поместить в кладовом помещении за задней комнатой. В пользу гигиены. Также был назначен наряд добыть шторы из клеенки для стекла передней двери, также несколько некоторых вывесок, гласящих: «Закрыто», «Ropas» и «Relache» [187]. Вследствие чего после ранних часов ни один человек не стучал в двери.

Скоро, в первый же день, в алкогольном ящике, который был сырой и пах, они отыскали образчик тактических картриджей противной FLQ для картонных фигур на улицах, с грубо штампованной улыбающейся карикатурой лица и вытисненным «Il ne faut plus qu'on pursuive le bonheur» поверх. И юный Тассиньи, с характерной доблестью, вызвался быть добровольно вкаченным в кладовом помещении и привязанным, чтобы проверить его, и Фортье отдал ему добро. Все выпили в знак тоста Тассиньи и обещали приглядеть за его пожилым отцом и капканами на пушнину, и мсье Фортье заключил юного добровольца в объятия и расцеловал об обе щеки лица, и вслед его вкатили, и оснастили при подручности мсье Брюйима проводами ЭЭГ, и привязали супротив экрана, помещенного в кладовом помещении.

Затем картридж уличной рекламы показал себя пустым, свободным. Затем иной из того ящика, также сырой: также пустой. Две пустышки. Done. D'accord.[188] Фортье, философски, отсоветовал разочарование или ущерб из фрустрации – он и Марат все эти времена полагали рекламы с Развлечением и человеком в коляске мистификацией FLQ, лишь ввергающей в террор. Что рекламы отражали инвалидные коляски – шлепок в тестикулы AFR, – это было игнорировано. AFR желали лишь обрести в обладание копию Развлечения. А также, главно, теперь вычислить: могла ли быть копия Дюплесси скопированной сама? Ведь то была истинная цель: Мастер-картридж ³⁰¹. В отличие от FLQ, les Assassins des Fauteuils Rollents не имели интереса в шантаже или картографическом вымогательстве возвращения Выпуклости. Как и не в реРеконфигурации ОНАН или даже аннулировании ее хартии. AFR имели интерес только в причинении тестикулярного frappe [189] подбрюшью американовых самоинтересов, что придаст самой Канаде испуг от будущего возмездия США: если AFR сможет отыскать, копировать и распространить Развлечение, Оттава не столь лишь разрешит, сколь потребует Квебеку отделиться прочь, и встречать по себе гнев соседа, сраженного собственной неспособностью говорить «non» роковым удовольствиям ³⁰².

Фортье завещал AFR методически продолжать поиск. Юных добровольцев вкатывали в помещение кладовки на основе ротации, чтобы пробовать каждый набор картриджей. Не считая пересмешек над португальской порнографией, ротация исполнялась с доблестью и порядком. Кадавры в пленке начали опухать, но пленка поддерживала в кладовом помещении адекватные для просмотра множества картриджей гигиенические условия. Обыск и опись происходили кропотливым и медленным образом.

Мсье Фортье потребовалось отсутствовать посреди поиска для содействия юго-западным оперативникам в инфильтрации того родственника автора, который (согласно Марату) наиболее вероятно имел знание или обладание дуплицируемой копии. Имелось основание мыслить, что мсье Дюплесси заполучил первоначальные копии именно у этого родственника, атлета. Марату казалось, что BSS США казалось, что этот человек несет ответственность за сыр и бор в Беркли и Бостоне, США. Полевой оперативник американов, оснащенный протезами, следовал за ним без отвязу, как лист из бани.

Нация США относилась к колесным человекам с заботой, которой слабые подменяют уважение. Словно бы он недужный ребенок, Фортье. Автобусы присаживались, ступени обрамлялись гладкими пандусами, прислужники толкали его на борты при заботливом обозрении тех, кто ходит ногами. Фортье обладал приставными ногами из полимерных смол цвета человека, внутренняя схема которых реагировала на пучок нейронных раздражителей из культей, что совместно с металлическими костылями, которые пристегивались браслетами к запястьям, позволяло шаткую карикатуру прямохождения. Но Фортье, он редко надевал протезы – не в США, и никогда – в транспорте общества. Он предпочитал снисхождение, фальшь институциональной «чувствительности» к его «праву» на «равный доступ»; это лишь острило его целеустремление. Как и все из них, Фортье был готов пожертвовать себя.

14 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Когда долго не переживаешь, а потом опять переживаешь, переживание в момент превращается в навязчивое беспокойство, в трезвой жизни. За пару дней до побоища, в котором пострадал Дон Гейтли, у Джоэль появилось навязчивое беспокойство из-за зубов. Курение крэк-кокаина разъедает зубы, разлагает, непосредственно атакует эмаль. Все это ей за ужином объяснил Чандлер Фосс, продемонстрировав свои разъеденные пеньки. Теперь в ее латиноамериканской холщовой сумке всегда лежат зубная щетка и дорогая паста, предположительно с восстановителем эмали и защитой от разъедания. Сразу у нескольких жильцов Эннет-

Хауса, которые пали на дно из-за стеклянной трубки, зубов либо нет, либо они почернели и крошатся; от одного вида зубов Уэйда Макдэйда или Чандлера Фосса Джоэль бьет такой озноб, какого даже на собраниях не бывает. Эту зубную пасту только недавно начали отпускать без рецепта, и по силе и дороговизне она была на порядки выше обычной полироли курильщиков.

Лежа на боку рядом с пустой койкой Кейт Гомперт, надежно подоткнув бахрому вуали между подбородком и подушкой, пока Шарлотта Трит спит на другой стороне освещенной комнаты, Джоэль видит сон, как ее зубы осматривает Дон Гейтли, нераненый, со среднеюжным акцентом. Он в стоматологически-белом нагруднике, тихо напевает про себя, ловко орудует инструментами с поблескивающего подноса у кресла. Ее кресло – стоматологическое и откинуто назад, подставляя ее лицо ему, ее ноги сдвинуты вместе и вытянуты. В глазах доктора Дона отрешенная доброта, забота о здоровье ее зубов; а толстые пальцы, когда он вставляет всякие штуки, чтобы рот не закрывался, без перчаток и на вкус теплые и чистые. Даже свет кажется стерильно-чистым. Ассистента нет; дантист солирует, склонившись над ней, мыча во время осмотра рассеянные напевы. Голова у него массивная и немного квадратная. Во сне она озабочена здоровьем зубов и чувствует, что Гейтли разделяет ее озабоченность. Ей приятно, что он не болтает попусту и, возможно, даже не знает, как ее зовут. Почти нет зрительного контакта. Он целиком увлечен зубами. Он здесь, чтобы помочь, если это возможно, – вот что говорит все его поведение. Нагрудник висит на нитке из стальных шариков, белее не бывает, голова увенчана резинкой и полированным металлическим диском на резинке прямо над глазами – крошечным зеркальцем из нержавеющей стали, чистым, как поднос с инструментами; и ощущение покоя в доверии и препоручении себя другому во сне подрывает только ее отражение в зеркальце венца, в диске – третьем глазе в широком чистом лбу Гейтли: потому что она видит свое лицо, выпукло искаженное и загубленное годами кокаина и непереживания, ее лицо – сплошные выпученные глаза и впавшие щеки, сажевые разводы под глазищами; а когда теплые толстые пальцы дантиста мягко закатывают губы, она видит в зеркале во лбу длинные ряды клыков, заостренных и страшных, с дополнительными рядами клыков позади, про запас. Несчетные ряды зубов, острых, крепких и непочерневших, но как-то подернутых на кончиках алым, как от запекшейся крови, – зубов зверя, который беззаботно рвет мясо. Она пытается проговорить сквозь через пальцы, что она тут ни при чем, что эти зубы что-то вытворяли совершенно без ее ведома. Дантист напевает, изучает. Во сне Джоэль смотрит в диск стоматологического зеркала на лбу Дона Гейтли и ее обуревает страх перед собственными зубами, ужас, и когда раскрытый рот раскрывается еще шире, чтобы завопить от страха, в круглом зеркальце она видит только бесконечные алые ряды зубов, уходящие глубоко в непроглядно-черную трубу, и образ рядов зубов в диске затмевает доброе лицо дантиста, который тыкает стоматологическим крючком и говорит, что ей незачем переживать – их можно спасти.

Затем, по истечении отсутствия Фортье в разобранной лавке, они обнаружили уже третий картридж, украшенный вытисненной улыбкой и буквами, отрицающими необходимость в счастливом стремлении, и, после некоторых горестных утрат, обезопасили и удостоверили картриджsamizdat Развлечения, похищенный со смерти Дюплесси.

Фортье был поставлен в известность событий. В просмотровой ротации нагрянула очередь юного Дюжардена ячейки, он восседал в кладовом помещении в часы раннего утра с юным Тассиньи, пробуя ошметки развлечений не с полок – отысканных в мусорных мешках для кухонных корзин в том же чулане, который полнился опухающими покойниками Антитуа. Дюжарден только-только говорил жалобы о тщетной трате часов времени на картриджи, предписанные по итогам для coffre d'amas.

Тассиньи, который присутствовал в кладовом помещении с Дюжарденом, затем спасся ввиду нужды покинуть это помещение и сменить мешок своей частичной колостомии. Но, рапортовал Марат, они потеряли Дюжардена, а также старшего и ценного Жюбе, который вопреки приказу вкатился в кладовое помещение узнать, почему Дюжарден не отсылает записей, чтобы получать новые записи на пробу. Оба двое были утеряны. Еще больше не было утеряно лишь потому, что у кого-то в голове появилась мысль разбудить Брюйима, которого Фортье с подробностями инструктировал процедурами на случай, если благодаря просмотру себя проявит подлинное Развлечение. Но двоица стала утеряна – Жюбе, рыжебородый работяга, который любил вставать на задних колесах, и юный Дюжарден, столь полный идеализмом и столь юный, что еще переживал фантомную боль в культях. Реми Марат рапортовал, что с мгновения утери двоице обеспечили комфорт, позволили оставаться в запертом кладовом помещении и смотреть Развлечение еще раз и еще раз, в молчании за дверями, кроме случаев, когда караульный наряд сообщал о криках нетерпения на перемотку видеоплеера, чтобы перематывал. Марат рапортовал, что они отвергли предложение выйти за водой или едой, или Жюбе – который был diabetique – за инсулином. Мсье Брюйим оценил, что для Жюбе счет идет в часах, для Дюжардена – возможно, день или два дня. Фортье грустно молвил «Bof» и смиренно пожал плечи: все знали, что могут быть потребованы жертвы: все просмотровые наряды рисковали в ротации просмотра собой.

При возвращении Фортье Марат также принес ожидаемые плохие вести о находке: нужды в оборудовании дупликации о многих оборотах не имелось: найденная копия была «только для чтения» ³⁰³.

Философский, Фортье напомнил AFR, что теперь их ободряло знание, что Развлечение подобной силы существует воистину, и, значит, это распалит их отвагу и готовность на более непрямое дело забыть надежды обрести Мастер-копию и взамен стремиться обрести оригинальный Мастер, собственный картридж автора, с которого якобы были копированы все копии «только для чтения».

Так, сказал он, теперь настало более ревностное и рискованное дело технического собеседования известных им человеков, ассоциированных с Развлечением, и поиска места нахождения дуплицируемой Мастер-копии оригинального киносоздателя. Ничего это не стоило бы дорогого риска, не определи они, через героические жертвы Жюбе и Дюжардена, что сила для доведения саморазрушительной логики ОНАН до финального завершения лежит в пределах их ревностной хватки.

Фортье дал многочисленные приказы. Взвод AFR оставался в закрытой лавке «Антитуа Интертейнмент», за языковой шторкой. Наблюдение за ненавистным bureau centrale FLQ в недисциплинированном доме на Рю де Брейнерд в Оллстоне – это было прекращено, персонал AFR стал отозванный и передислоцированный в эту реквизированную лавку на Инмановой площади, где Фортье, Марат и мсье Брюйим координировали фазы деятельности в этой следующей, более тяжкой и непрямой фазе, и также пересматривали тактику.

Коллеги и родные усопшего автора находились под цельной слежкой. Их концентрация в географии шла в руку AFR. К канадскому инструктору и студенту, уже расположенным внутри Академии тенниса Энфилда, был завербован и присоединен новый работник академии, для тесной

слежки. В Пустыне доблестная мадемуазель Лурия П с присущим

ей рвением завоевывала искомое доверие. Дорогой источник в бывшем факультете университета МТИ Субъекта рапортовал последнее известное место должности возможной исполнительницы Развлечения – маленькая станция радио Кембриджа, которую Марат и Бозоле называли «Виии», где она носила обезличивающую вуаль онанского уродства.

Все внимание было сфокусировано на исполнительнице картриджа и Академии тенниса принадлежности автора. Тот факт, что игроки академии назначены играть с провинциальной командой из Квебека, было бы легче для эксплуатации, обладай AFR игроком о таланте тенниса и нижних конечностях. Состав и маршрут квебекской команды добывался у источников на родине, в Папино.

Также в день возвращения Фортье был приобретен технический инженер радио из радиопрограммы исполнительницы, в публичной, но малоопасной операции, успех коей воздвиг дух надежды на приобретение на этой следующей фазе более прямо связанных с Развлечением человеков. Этот человек из американового радио также поведал все ему известное, под лишь описанием угрозы процедур технического собеседования. Марат, лучший судья американовой достоверности в силах ячейки, поверил достоверности инженера; однако тем не менее формальное техническое собеседование было пущено в ход, во имя подтверждения. Рапорт юного и усыпанного струпьями человека оставался неизменным на двух уровнях выше средней американовой выдержки, единственной переменной стали небезынтересные заявления, что Массачусетский институт технологии был помазан в одном мире с обороной.

Сегодня самолично Фортье, и Марат, юный Бальбали, Р. Оссовики – все те, что о лучшем английском языке, – впредь приступили тем самым чесать отделения для реабилитации после веществ в госпиталях, психиатрических институциях и demi-maisons [190] в радиусе 25 км. Были сформулированы процедуры расширения радиуса расследования на два и три порядка, собраны команды, разучены реплики. Жюбе и затем Дюжарден усопли и были транспортированы посредством фургона на север, также остатки останков Антитуа. Американовый человек из студенчества и инженерства радио, кою достоверность ограниченных утверждений о местопребывании Субъекта Брюйим удостоверил в пределах ± (0.35) положительности задолго до уровней допроса, несовместимых с физическим бытием, получил несколько часов отдохновения, затем послужил в роли первого Субъекта AFR в полевых испытаниях мотивационного диапазона картриджа samizdats. В целях того вновь употребили кладовое помещение. Его голову обездвижили некоторыми ремешками, тестовый Субъект посмотрел Развлечение дважды безвозмездным образом, без применения дополнительных мотивационных средств. Для исследования степени мотивации, которой наделяет картридж, мсье Брюйим в повязке самолично вкатился в кладовое помещение с ортопедической пилой и информировал Субъекта испытания, что, впредь с настоящего мгновения, каждый последующий пересмотр Развлечения будет иметь цену одного пальца с конечностей Субъекта. И также вручил Субъекту данную ортопедическую пилу. Брюйим объяснил Фортье, что таким образом можно составить матрицу для расчета статистического отношения между n – числом раз, сколько Субъект включал Развлечение, и t – суммой времени, которое он брал на решение и удаление пальца для каждого последующего n+1 просмотра. Цель была подтвердить со статистическим доказательством страсть Субъекта смотреть и пересматривать так, словно насыщение недостижимо. Показателя спада удовлетворения, как в эконометрике обычных товаров США, быть не должно. Ибо для макрополитической летальности Развлечения samizdata'a девятый палец конечностей обязан быть обкорнан столь же споро и решительно, как второй. Брюйим, лично он имел скептицизм. Но тем была функция Брюйима в его роли в ячейке: компетентность в совокупности со скептицизмом de Coeur [191].

И затем, естественно, также потребуется широкий диапазон Субъектов для полевых испытаний, чтобы удостоверить, что реакция этого Субъекта не лишь субъективная и типичная для одной определенной чувствительности потребителя развлечений. Окно автобуса выдавало слабое и призрачное отражение Фортье, а за этим слабым образом – свет урбанистической жизни извне автобуса. Административный человек американового массачусетского сомервильского Феникс-Хауса выслушал слова Фортье с показом великого сочувствия, затем объяснил с терпением, что они неспособны принимать зависимых людей, не сильных английским языком. D'accord, хотя он и изобразил разочарование. Фортье выпал казус посмотреть принятых наркоманов Феникс-Хауса, ведущих встречу в комнате гостей извне двери кабинета: ни один человек посреди них не имел вуали сокрытия лица, а значит, c'est ga [192]. В то же время четыре маленькие команды катились по улицам, и маленьким улицам, и переулкам злачного района предприятия Антитуа, в целях приобретения дополнительных Субъектов для мсье Брюйима на время, когда израсходуются пальцы первого Субъекта. Субъекты должны быть пассивно беззащитными, чтобы приобрестись прилюдно без шума, а также без повреждений в мозгу и без влияния множества опьяняющих субстанций района. AFR тренировали не терять терпение и дисциплину.

Южный автобус, пустой и (что он презирал) флуоресцентный светом, взбирается на тонкий холм за Уинтер-Парком, к северу от Кембриджа, направляясь на площади Инмана и Центральную. Фортье глядит вовне на минующие фонари. Он чувствует грядущий снег: скоро снег пойдет. Он видит в своем воображении две трети самого великого урбанистического города Новой Новой Англии неподвижными, сибаритски раскинувшимися, вперившими взор, без телесных движений, прикованными к дому, испражняющими диваны и кресла, которые умеют откидываться. Он видит, как идут полосами света здания башен в районе бизнеса и апартаменты-люкс, когда каждые двое или трое этажей тускнут до беспросветной черноты. Лишь тут и там за темными окнами слабо-голубое мерцание дорогого цифрового оборудования. Он представляет, как мсье Тан держит руку держащего ручку президента Дж. Джентла, когда онанский президент подписывает указ Войны. Он представляет тонкий звон чайных чашек в дрожащих руках во святая оттавских святых власти. Он оправляет лацкан пиджака поверх свитера и приглаживает жесткие волосы, которые имеют склонность негладко дыбиться над плешью лысины. Он смотрит в зад шеи автобусного водителя, а водитель смотрит прямо пред собой.

Ясен пень, косокитайские тетки оказались бессильными и легковесными, разлетелись как куклы, а сумки, понятно дело, так и рвались от тяжести драгоценностей, захочешь – не утащишь; но как только Ленц скрылся налево в переулке с севера на юг, он поднял сумки за плетеные ручки слегка перед собой, так что инерция их веса как бы тянула вперед. Крестообразные переулки кварталов между Центральной и Инмана в Маленьком Лиссабоне были как второй город. Ленц бежал. Дышалось легко, и он чувствовал себя всего от затылка до пят. Вдоль обеих стен выстроились зеленые и красно-зеленые контейнеры, оставляя только узкий проход. Он перемахнул через две фигуры в хаки, сидящие над банкой «Стерно» на асфальте переулка. Проскользил над ними в вонючем воздухе, даже его не почувствовав. Звуки за спиной были эхом его собственных шагов от контейнеров и железа пожарных лестниц. Левая рука приятно ныла от тяжести сумки и томика с крупным шрифтом. Контейнер впереди был прицеплен к мусоровозу ЭВД, но стоял без движения: наверное, смена кончилась. У работников «Эмпайр» был просто волшебный профсоюз. В нише сцепа между контейнером и мусоровозом вспыхнул и загас голубой огонек. Впереди была еще дюжина контейнеров. Ленц замедлился до торопливого шага. С одного плеча соскользнуло пальто, но у него не хватало рук поправить и он уж точно не собирался останавливаться и ставить сумки. Левую руку уже покалывало. Было что-то вроде между 22:24 и 22:26. В переулке – хоть глаз выколи. Далекий грохот где-то к югу по сети переулков – это Бедный Тони Краузе опрокинул стальной мусорный бак, о который споткнулась Рут ван Клив. Крошечный синий огонек снова появился, завис, померцал, сдвинулся, опять завис, опять погас. На фоне огромного мусоровоза ЭВД он казался темно-синим. Мусоровозы «Эмпайр» так просто не разуть, а сцепы хотя и дорогие, но запертые какой-то криптонитовой фигней, которую разве что сварочной дугой распилишь. Из ниши сцепа доносились какието звуки. Когда зажигалка снова загорелась, Ленц оказался едва не в упор к ним – двум пацанам на сцепе и двум на корточках к ним лицом, всего четверо, под вытяжной лестницей пожарного выхода, зависшей над ними как язык. Ни одного старше даже двенадцати. Вместо трубки у них была бутылка из-под «М. Физзи», и вонь горелого пластика смешивалась с приторно-сладким запахом перекарбонизированного кокса. Пацаны были мелкими, легкими и либо черными, либо латиносами, жадно скучились над пламенем; похожи на крыс. Ленц следил за ними краем глаза, торопливо шагая мимо с сумками в руках, выпрямив спину и излучая аврору степенной целеустремленности. Зажигалка потухла. Пацаны на сцепе уставились на сумки Ленца. Пацаны на корточках обернулись. Ленц следил краем глаза. Ни у одного не было часов. Один был в вязаной шапочке и не спускал взгляда. Он встретился глазами с левым глазом Ленца, сложил из тощих пальцев пистолет, сделал вид, что медленно прицеливается. Будто выступая для остальных. Ленц прошел мимо с городской степенностью, будто одновременно и видел их, и нет. Напас, от кокса и бутылки, был густой, но очень локализованный. Пришлось вильнуть влево, чтобы не врезаться в боковое зеркальце мусоровоза «Эмпайр» на стальной распорке. Пройдя решетку мусоровоза, он услышал, как они что-то говорили, и недобрый смех, а потом окрик на каком-то этническом аргоне, которого он не знал. Услышал колесико зажигалки. Подумал про себя: «Мудаки». Он искал, где пусто и посветлее, чтобы обшарить сумки. И почище, чем в этом переулке с севера на юг, где садило перезрелым мусором и гниющей кожей. Он отделит в сумках зерна от плевков и все самое ценное сложит в одну сумку. Необоротные ценности загонит барыге в Маленьком Лиссабоне и перезарядит нишу в медицинском словаре, и купит фешемебельные туфли. В переулке не встречалось ни кошек, ни крыс; он не стал забивать этим голову. За спиной приземлился булыжник или кусок кирпича авторства малолетних курильщиков крэка, прокатился мимо и обо что-то зазвенел, и кто-то вскрикнул – бесполая фигура, привалившаяся у помойки спиной то ли к спальнику, то ли мешку, с яростно шарящей у паха рукой и торчащими в переулок ногами, раскинутыми как у трупа, ботинки – два разных, волосы – спутанная грива на лице, глаза – на Ленце, идущем на фоне слабого просвета от пересечения с переулком пошире впереди, и тихо бубнящая что-то нараспев, что Ленцу, поспешно переступившему через ноги, от которых несло гнилью, послышалось как «Красавчик, красавчик, красавчик». Ленц прошептал себе под нос: «Господи, какое же поганое стадо ебаного отребья».

– В нашей секте деньги пускали на растопку.

– То бишь валюту.

– Мы приносили по баксу. Полубожественный проповедовал бережливость. Мы приносили их Ему к печи. У него была печь. Мы преподносили их Ему на коленях, причем нельзя было касаться ступнями пола. Он сидел у печи в наших одеялах и скармливал ей по баксу. Если бумажки были новые, он одаривал дополнительным подзатыльником.

– То бишь новые и хрустящие.

– Это было очищение. Кто-нибудь всегда играл на барабане.

– Божественный Избранный Лидер нашей секты на «Роллсе» рассекал. На нейтралке. Мы его толкали всю дорогу туда, куда его, типа, Призывали. Никогда не заводил. «Роллс». Руки накачала я тогда неслабо.

– Потом летом нас заставляли ползать на животах. Надо было признать свою змеиную природу. Это было очищение.

– То бишь ползали.

– Еще как ползали. Нам руки и ноги проволокой скручивали.

– У тебя хотя бы не колючей.

– В итоге я поняла, что уже такая чистая, что оставаться незачем.

– То есть переочищенная – тут абсолютно могу Идентифицироваться.

– Как будто слишком много любви для одной меня.

– Я сейчас Идентифицируюсь из края в край, ты просто,

– Плюс я уже приносила в день по три сумки, под конец.

– А потом, когда настали холода, Отряды Любви нашего Божественного Избранного заставляли нас колоть дрова зубами. То бишь в минусовую температуру зимой.

– Твои оставили вам зубы?

– Только те, которыми можно грызть. Во, видишь?

– Бли-ин.

– Только которыми можно грызть.

Реми Марат сидел завуаленный и наплеженный в вечерней людной гостиной этого реабилитационного пансионата для алкоголиков и наркоманов «Эннет-Хаус» пансионатного типа – последнего demi-maison в его порции списка на сей день. Холмы верхнего Энфилда, они были de l'infere [193] трудные, но сам demi-maison похвастался пандусом. Человек во власти производил собеседования, чтобы заполнить некоторые вакансии недавнего времени, в Кабинете, которого запертая дверь была видима с места Марата. Марату и прочим было предложено сидеть в гостиной с чашкой неприятного кофе. Поощрили курить, при желании. Все прочие курили. В гостиной пахло как в пепельнице, и потолок был желт, как пальцы долгих курильщиков. Также вечерняя гостиная вызывала в уме муравейник, который ворошили палкой; она слишком полнилась человеками, беспокойных и шумных. Здесь наличествовали пациенты demi-maison, которые смотрели картридж с конфликтом боевых искусств, бывшие пациенты и человеки из района верхнего Энфилда, занявшие мебель в беседе. Женщина-инвалид, также в fauteuil de rollent, наподобие Марата, осела, будучи inutile, напротив экрана картриджа, тогда как мужчина выдающейся бледности подражал удары и броски боевых искусств на ее неподвижной голове, в тщете вынудить женщину вздрогнуть или воскликнуть. Также человек без рук и ног тщился преодолеть лестницу. Прочие человеки, предположительно наркоманы, ждали в комнате в поисках приема в реабилитационный пансионат. Комната была громкая и жаркая. Марат слышал, как человек в поисках приема тошнит извне окна в кустарнике. Кресло Марата было зафиксировано колесами рядом с подлокотником дивана и непосредственно перед окном. Окно, оно могло быть открыто и больше, желалось ему. Поверх ковра тусклого цвета ползал крабом больной видом человек, в то время как два хулигана в коже в жестокой игре скакали поверх него. Человеки читали книги о картинках и красили ногти своих конечностей. Женщина с высокими волосами поднесла ногу ко рту, чтобы дунуть на пальцы. Иная юная девица словно бы извлекла глаз из головы и поместила в рот. Никто иной в комнате не носил вуаль организации УРОТ исполнительницы Развлечения. Запах американовых сигарет просачивался сквозь его вуаль и слезил глаза Марата, а также он думал о тошноте. Были открыты два дополнительных окна, но в комнате тем не менее недоставало воздуху.

В течение времени его сидения к Марату обращались несколько человеков, однако они говорили ему лишь шепот «Погладь собак» или «Обязательно погладь собак». Се идиоматическое выражение находилось вне пределов знаний Маратом американовых идиом.

Также один обратился с лицом, которого кожа виднелась как гниющая, и задал вопрос, не был ли он, Марат, прислан по суду.

Марат был редким некурящим в комнате. Он отметил, что никто из человек комнаты не отнесся к вуали из марли поверх его лица как к необычной или любопытной, или требующей вопроса. Старый пиджак, каковой он надел поверх водолазки Дюжардена, сделал Марата более формальным, чем прочих просителей лечения. Впрочем, два из текущих пациентов demi-maison «Эннет-Хаус» носили галстуки. Марат продолжал притворяться, что шмыгает; он не знал, зачем. Он сидел подле дивана фальшивого велюра, на конце которого рядом держали встречу и обсуждали вместе свои повергающие жизни в религиозных сектах две женщины, искавшие предыдущее лечение зависимости в сектах.

Кому бы ни подошедшему Марат аккуратно цитировал слова знакомства, которые он быстро изобрел с мсье Фортье: «Доброго вечера, я наркозависимый и обезображенный, в поисках стационарного лечения зависимости, в отчаянии». Ответы человеков на его слова знакомства не поддавались толкованию. Один из двух старших мужчин в галстуках, который подошел, он хлопнул рукой о щеку мягкого лица и отвечал: «Словами не передать, как я за вас рад», из чего Марат смог вычленить сарказм. Две женщины с опытом в сектах близко наклонялись друг к другу поверх дивана. В беседе они неоднократно трогали руки друг друга в демонстрации возбуждения. Когда они в удовольствии смеялись, они словно бы жевали воздух. В смехе одной также явственно наличествовало хрюканье. Лязг и два вскрика: это донеслось из конца столовой комнаты – по этажным планам demi-maison, там полагалась большая кухня. Звуки сопровождались облаком пара и частой обсценной лексикой невидимых людей. Смех лысого черного большого мужчины в хлопковой белой майке перетек в кашель, которому не имелось конца. Два пациента в галстуках и девица, которая умела извлекать глаз, вместе беседовали напряженно, а также слышно на конце иного дивана.

– Но если постигать смысл слова «портативность» в контексте, скажем, машины. Когда можно постичь машину как портативную? Относительно машины вернее будет сказать, что это я портативный.

– Они портативные, когда на этих самых, на автовозах, где тачки возят с ценниками в окнах, по доброй дюжине на этот самый автовоз, которые еще так мотает по всей I-93, что, когда думаешь на обгон пойти, так и ждешь, что тачки с них на хрен посыплются по всей дороге.

Пухлый, который иронично обошелся с Маратом, он кивал:

– Или – в продолжение постижения – относительно эвакуатора или тягача, если у тебя заглох мотор. Можно с полным правом сказать, что деактивированная машина, так сказать, портативна, но относительно функциональной машины портативен я.

Кивок девушки вызвал тошнотворное круговращение одного глаза в своей глазнице.

– Ну тут да, Дэй.

– Если мы хотим постичь смысл слова «портативность» и расставить все точки над i, разумеется.

Иной человек продолжительно тер блеск туфель салфеткой для лица, причиняя своему галстуку прикосновение к полу.

Эти беседчики образовали триаду на неровно перекошенном диване пластика цвета кожи на противном конце комнаты, которая стала более безвоздушна благодаря пару из кухни, что расползался. Целиком в анфас к Марату в желтом кресле у стены рядом с диваном этих беседчиков имелся наркозависимый человек, ожидавший поиска лечения через прием. Этот человек, он словно бы курил множество сигарет за один раз. На колене он покоил металлическую пепельницу и с пылом дрыгал ботинок скрещенной ноги. Для Марата было не сложно игнорировать факт, что наркоман буравил в него взгляд. Он это отметил, и не понял, ради чего человек буравил, но не был встревожен. Марат был готов умереть жестокой смертью в любое время, благодаря чему стал свободен в выборе эмоций. Мсье Стипли из BSS из США удостоверил, что американы не понимают это и не жалуют; для них это вчуже. Вуаль позволяла Марату свободу спокойно смотреть в ответ наркоману без его на то ведома, что, обнаружил Марат, приносило удовлетворение. Внутри Марата мутило, от дыма дымной комнаты. Марат однажды, в детстве, будучи с ногами, наклонился и перевернул ветхое бревно в лесах региона Lac de Deux Montaignes своего четырехконечного детства, заведомо до Le Culte du Prochain Train ³⁰⁴. Бледность того, что корчилось и бегало под сырым бревном, была бледностью этого наркомана, который носил квадрат волос между нижней губой и подбородком, а также сквозную иглу на вершине раковины уха, и та игла, она в быстрой последовательности блестела и не блестела, когда вибрировала ввиду дрыга дрыгающейся туфли. Марат спокойно взирал на него через вуаль, твердя внутри головы репетированные реплики. Более идиоматично сказать, что игла дрыгалась, вторя дрыгу ботинка, темно-черного и с квадратным каблуком – мотоциклический ботинок человеков, которые не имеют мотоцикл, но носят ботинки тех, которые имеют.

Наркоман медленно восстал и перенес с собой тлеющую пепельницу ближе к Марату, стараясь присесть на корточки колена. Его «Синие джинсы Левая № 501» были странно рваны, под белыми нитками открывалась бледность его коленей; рваные дыры были размера и периметра дыр, которые, как признал Марат, присущи выстрелу из дробовика малого номера. Марат ментально запоминал каждую деталь всех вещей, для обоих двух своих рапортов. Наркоман сел перед ним на одно из колен, он придвинулся, пытаясь притом снять с губы что-то, что, как ему казалось, есть. Вблизи выражение, которое вуаль передавала как бурение, исправилось: выражение было, правдоподобнее, глазами пустой интенсивности, глазами тех, кто погиб жестокой смертью.

Человек прошептал: «Ты настоящий?» Марат смотрел через вуаль на квадрат его лица. «Ты – настоящий?» – снова прошептал человек. Все время придвигаясь ближе и ближе, медленно.

– Ты настоящий, я ж вижу, а, – шептал человек. Он быстро оглянулся позади себя в шумную комнату, прежде чем наклониться опять. – Тогда слушай.

Марат спокойно держал руки на коленях, его пистолет-пулемет был надежно закреплен в кобуре на правой культе под пледом. Прядающие пальцы шепчущего человека оставляли на губе гранулы грязи.

– Эта вся шобла, – человек слабо жестикулировал на комнату, – они почти все ненастоящие. Так что не щелкай клювом. Почти все эти придурки – железные люди.

– Я швейцарец, – экспериментально отвечал Марат. Это была вторая его реплика для знакомства.

– Ходят такие, будто, в натуре, живые, – наркоман озирался вокруг со скрытностью, которую Марат ассоциировал с профессионалами разведки. Внутри одного из его глаз был лопнувший сосуд. – Но это тока слой, – сказал он. Он наклонился так далеко, что Марат видел через вуаль поры. – Такой микротонкий слой кожи. А в нутре у них – там железо. Запчасти в бошках. Под органическим слоем, который микротонкий, – глаза человеков после жестокой смерти были также глазами рыбы в кусках льда на лотке, изучающие ничто. Запах человека навевал рогатый скот в жаркий день, – козлиный, даже через дым комнаты. Транс-3-метил-2 гексановая кислота – это вещество, – давал лекции мсье Брюйим, укорачивая часы в долгих слежках, – химическое вещество в составе пота критической душевной болезни. Марат, ему было не трудно рассчитать дыхание, чтобы его выдох совпадал с выдохом наркозависимого, который наклонялся еще ближе.

– Есть один способ узнать, – сказал он. – В упор подойти. Прям нос к носу: услышишь жужжание. Микрослабое. Такое жужжание. Это шестеренки процессоров. Их слабое место. Машины всегда жужжат. А они мастера. Умеют приглушать жужжание.

– У меня нет клюва.

– Но не могут – Не. Могут. – убрать совсем.

– Я швейцарец, в поисках стационарного лечения, с отчаянием.

– Не могут, под микротонким слоем ткани не спрячешь, – если бы взгляд не был пустой, взгляд был бы угрюмый, напуганный. Марат отдаленно помнил эмоцию страха.

– Нет, ты ее слышал? – рассмеялся ироничный человек на диване. – Постижер – тот, кто делает парики. У слов же даже разные корни. Нет, ты ее слышал?

Дыхание человека, оно также пахло транс-3-метоловой кислотой.

– Я те отвечаю, – шептал он. – Они тя дурят. Нас, настоящих, дурят. Девяносто девять с гаком процента времени, – кожа его коленей через дыры в синих джинсах была белого цвета давней смерти. – Но ты – я сразу понял, что ты-то настоящий, – он указал вуаль. – Без микротонкого слоя. У железных – у них лица есть, – дым его сигареты в пепельнице восставал в форме штопора. – Вот почему, – пощупав губу, – почему народ в метро или на улице – они тя близко не подпускают. Ты попробуй. Никогда близко не подпустят. Запрограммированы. Умеют притвориться испуганными и – этсамое – оскорбленными, и отодвинуться, и пересесть. Самые продвинутые, они даже мелочишки подкинут, чтоб от тя избавиться. Ты попробуй. Подсядь – вот – так – близко, – Марат спокойно сидел за вуалью, чувствуя движение вуали от выдоха человека, терпеливо ожидая времени вздохнуть. Женщины с опытом сект почувствовали аромат транс-3-аромата человека и передислоцировались дальше по дивану. Лицо человека улыбнулось лишь одним знающим уголком его рта, откликаясь на их передвижение. Он был так близко, что принадлежащий ему нос коснулся вуали, когда Марат наконец вдохнул. Марат был готов к смерти в любом виде. Запахи от кожи на лице были транс-3-метил-2, переваренного сыра и подмышки. Марат подавлял порыв пронзить глазницы одним движением двух пальцев. Человек поднял свою руку к своему уху, имитируя внимательное слушание. Его улыбка разоблачила то, что когда-то могло называться зубами.

– Ничего, – улыбнулся он. – Так и знал. Ни звука.

– Швейцарцы, мы тихие люди, и замкнутые. В дополнение я обезображен.

Человек с нетерпением помахал сигаретой.

– Слушай. Вот почему. Ты – зачем я сюда пришел. Я тока думал, что из-за привычки. Они умеют дурить, – он почесал губу его рта. – Я здесь, чтобы все тебе рассказать. Слушай. Ты не здесь.

– Я эмигрировал из моей родной Швейцарии.

Все еще шепотом:

– Ты не здесь. Эти гондоны – из железа. А мы – которые настоящие – и нас мало – они нас дурят. Мы все в одной комнате. Настоящие. Все время в одной комнате. И все прое… ктируется. Это они так умеют, машинами. Прое. ктируют. Чтобы дурить. Картинки на стенах меняются, такшо нам каэца, будто мы куда-то ходим. Туда-сюда, там и тут. А на самом деле это тока они меняют прое. кции. В одном и том же месте, все время. Они дурят мозги машинами, чтобы ты думал, что передвигаешься, ешь, готовишь, пятое-десятое.

– Я пришел сюда в отчаянии.

– А реальный мир – одна комната. Эти так называемые люди, так называемые – снова с жестикуляцией, – это все, кого ты знаешь. Ты их уже встречал, каждого, по тыще раз, в разных лицах. Всего их тока 26. Они играют разных персонажей, которых ты думаешь, что знаешь. Носят разные лица, про… ектируют на стену разные картинки. Сечешь?

– Об этом реабилитационном доме отзывались свысока.

– Врубаешься? Посчитай. Совпадение? Здесь всего 26 человек, считая безногого на лестнице. Совпадение? Случайность? Здесь щас все машины, которые играли аще всех, кого ты встречал. Слышишь, не? Нас дурят. Водят роботов в заднюю комнату и – эцсамое…

Видимая дверь запертого Кабинета открылась, и возник наркозависимый пациент с человеком во власти с планшетом в руках. Наркозависимый пациент хромала и кренилась далеко в сторону, хотя и была привлекательной стереотипом блондинок американовой культуры образа.

– меняют. Тонкие органические слои. Все люди, кого ты знаешь. Так называемые. Одни и те же роботы.

– Иностранец с ограниченными возможностями и непроизносимым именем! – огласила власть с планшетом.

– Меня призывают, – сказал Марат, наклоняясь освободить запоры на колесах своей fauteuil.

– почему я в этой прое. кции, чтоб тебе объяснить. Чтоб ты знал, – Марат манипулировал fauteuil направо верным левым колесом.

– Прошу простить меня, чтобы отправиться просить о лечении.

– В упор прям.

– Спокойной ночи, – через левое плечо. Inutile женщина, когда он миновал ее, словно бы слегка вздрогнула в своей тяжелой fauteuil.

– Тебе тока кажется, что ты куда-то едешь! – окликнул наркоман, еще на одном колене корточек.

Марат подкатился к человеку во власти как можно медленнее, глубоко осев в пиджаке и жалко виляя. Что значительно, крупная женщина при планшете не выказала удивления при виде вуали УРОТ. Марат протянул крупную руку в приветствии, которую понудил дрожать.

– Доброго вечера.

Безумно пахнущий мужчина на ковре воззвал вслед:

– Обязательно погладь собак!

Раньше Джоэль накуривалась в лохмотья, а потом убиралась. Теперь она стала замечать, что ей просто нравится убираться. Она протерла ее с Нелл Гюнтер фибролитовый комод. Протерла овальную крышку рамы зеркала на вешалке и само зеркало так чисто, как только могла. Мыла она салфетками «Клинекс» и застоявшейся водой из стакана у кровати Кейт Гомперт. Ее почему-то совершенно не тянуло надевать носки и сабо и спускаться на кухню за настоящими чистящими средствами. До нее доносился гул жильцов только что с вечерних собраний, посетителей и претендентов. Она чувствовала их голоса в полу. Когда ее вырвал из сна стоматологический кошмар, ее рот раскрылся в крике, но кричала Нелл Г. внизу в гостиной, которая всегда смеялась так, будто ее потрошат. Нелл предвосхитила крик Джоэль. Затем Джоэль принялась за уборку. Уборка – наверное, вид медитации для наркоманов с малым сроком реабилитации, которым все еще не сидится на месте. Расцарапанный пол пятиместной женской спальни был такой грязный, что она намела целую кучу пыли одним только ненаклеенным стикером на бампер, который когда-то выиграла в БМ. Потом сумела собрать большую часть кучи влажным «Клинексом». Она включила только прикроватную лампу Кейт Г., и не поставила ни одной кассеты YYY, из уважения к Шарлотте Трит, которой было нехорошо, из-за чего она даже пропустила с разрешения Пэт собрание «Посиделок субботним вечером» и теперь спала, в маске для сна, но без поролоновых берушей. Эластичные поролоновые беруши выдавали каждому новенькому жильцу Эннета по причинам, которые, по словам сотрудников, прояснятся реально быстро, но Джоэль их ненавидела – они отключали внешний звук, зато пульс головы оглушал, и дыхание становилось таким, будто ты в скафандре, – и Шарлотта Трит, Кейт Гомперт, Эйприл Кортелю и бывшая жилица Эми Джонсон были с этим солидарны. Эйприл говорила, от поролоновых берушей у нее мозг чешется.

Все началось с Орина Инканденцы, уборка. В квартире в Бэк-Бэй, когда отношения становились натянутыми, или когда при мысли о серьезности и возможной недолговечности романа ее охватывала тревога, накурка и уборка стали важным упражнением, как творческая визуализация, своеобразный предпросмотр дисциплины и порядка, которые помогут ей выжить одной, если до этого дойдет. Она накуривалась и визуализировала себя в одиночестве, в ослепительно чистом пространстве – каждая поверхность блестит, каждый предмет на своем месте. Она видела, как может, скажем, взять оброненный попкорн с коврика и с полной уверенностью его съесть. Когда она убиралась в квартире, ее окружала аура стальной независимости, даже несмотря на тихие всхлипы и нервные стоны, которые не мог удержать корчащийся рот, когда она убиралась под кайфом. Квартиру практически безвозмездно предоставил Джим, который так мало разговаривал с Джоэль на первых их встречах, что Орину приходилось ее успокаивать, что это вовсе не неодобрение – у Самого в мозгу недоставало важной детали, которая позволяет замечать других людей, чтобы их, собственно, не одобрять, говорил Орин, – или неприязнь. Таков уж Чокнутый Аист. Орин звал

Джима либо «Сам», либо «Чокнутый Аист» – семейные прозвища, от которых у Джоэль уже тогда бегали мурашки.

Именно Орин познакомил ее с фильмами отца. Его Творчество тогда было настолько малоизвестным, что даже не все местные исследователи серьезного кино знали его имя. Джим потому и создавал дистрибьюторские компании, чтобы, собственно, обеспечивать дистрибьюцию. Одиозным он стал только после того, как Джоэль с ним познакомилась. И к тому времени она стала с Джимом ближе, чем Орин за всю свою жизнь, отчего отчасти и возникала часть натянутых моментов, из-за которых в кирпичном многоквартирнике было так ужасно чисто.

У нее четыре года не проскакивало практически ни единой сознательной мысли о ком-нибудь из Инканденц до встречи с Доном Гейтли, из-за которого они почему-то всплывали в памяти постоянно. Это была вторая самая несчастная семья из всех, что Джоэль когда-либо видела. Орину казалось, что Джим его не любил как раз до такой степени, что даже замечал. Орин много рассказывал о семье, обычно по ночам. Как никакой пантерский успех не смоет психическое пятно простейшей отцовской нелюбви, когда тебя не видят и не признают. Орин даже не представлял, какими банальными и среднестатистическими были его проблемы-сродителем-того-же-пола; ему-то казалось, что это нечто чудовищно исключительное. А Джоэль знала, что ее собственная мать ее не очень любит с того первого раза, когда ее личный папочка заявил маме, что лучше они с Пусей пойдут в киношку без нее. Многое из того, что Орин рассказывал о семье, было унылым, затхлым от долгих лет страха признаться. Он приписывал Джоэль какую-то нечеловеческую отзывчивость из-за того, что она не убегала с криками из комнаты, когда он вываливал на нее свою банальщину. Пуся – семейное прозвище Джоэль, хотя мама всегда называла ее только Джоэль. Орину, которого она когда-то знала, казалось, что его мать была сердцем и пульсом семьи, лучом света во плоти, человеком такой горячей любви и материнской заботы, что почти компенсировала отца, который едва ли существовал, в родительском смысле. Внутренняя жизнь Джима была для Орина черной дырой, говорил Орин, а лицо его отца – пятой стеной в любой комнате. Джоэль изо всех сил старалась не заснуть и не терять нить, когда слушала, позволяла Орину выпустить затхлый пар. Орин не имел представления о мнении или чувствах отца по любому поводу. Он считал, что Джим прячется за матовым пустым выражением лица, которое его мать иногда в шутку звала на французском Le Masque. Он так пусто и безвозвратно скрывался в себе, что Орин даже стал представлять его аутистом, почти кататоником. Раскрывался Джим только перед матерью. Как и все в семье, говорил он. Она поддерживала каждого, психически. Она была светом и пульсом семьи, связывала их всех воедино. Джоэль в постели научилась зевать незаметно. Прозвище детей для матери было «Маман». Оно никогда не склонялось и не изменялось, как и она сама в их представлении. Его младший брат был безнадежно отсталым, сказал Орин. Орин вспоминал, как Маман по сотне раз на дню говорила, что любит его. Это почти компенсировало пустой взгляд Самого. Главным детским воспоминанием Орина о Джиме был равнодушный взгляд с большой высоты. Его мать тоже была очень высокая, для женщины. Он говорил, что считал довольно странным, как это его братья были такими низкими. Его умственно отсталый брат был от горшка два вершка, сообщал Орин. В грязной спальне Джоэль чистила за батареей там, куда могла достать, не касаясь батареи. Орин называл мать из своего детства эмоциональным солнцем. Джоэль вспоминала, как дядя ТиЭс ее личного папочки рассказывал, как ее личный папочка свою личную мамочку «чуть ли не в перл возводил». Батареи на женской половине Эннет-Хауса грели всегда, 24/7/365. Сперва Джоэль думала, что многоваттная материнская любовь миссис Аврил Инканденцы и сломала Орина, обострив контраст с отдаленным погружением в себя Джима, которое в сравнении и могло показаться непризнанием или неприязнью. Что, может, из-за этой любви Орин стал слишком эмоционально зависим от матери – с чего еще ему переживать такие душевные терзания, когда внезапно появился младший брат – с особыми ограниченными возможностями и потребностью в еще большем материнском внимании, чем Орин? Орин однажды ночью на футоне в их квартире вспоминал для Джоэль, как втихую брал и волочил мусорное ведро, и переворачивал, и ставил рядом с особой колыбелью новорожденного брата, поднимая высоко над головой тяжелую пачку «Квакер Оутс», чтобы размозжить головку этого ребенка, с которым все вечно возятся. За семестр до этого Джоэль получила пятерку с минусом по возрастной психологии. И зависимый еще и психологически, Орин, как будто, или даже метафизически – Орин говорил, что когда рос – сперва в обычном коттедже в Уэстоне, а затем в академии в Энфилде, – когда рос, делил про себя человеческий мир на тех, кто открыт, читаем, достоин доверия, и таких скрытных и замкнутых, что понятия не имеешь, что они о тебе думают, разве что только вполне можешь представить, что ничего такого уж расчудесного, иначе зачем скрывать? Орин признавался, что начинал замечать, как сам становится как раз таким скрытным, пустым и замкнутым, к концу юниорской карьеры, несмотря на панические попытки Маман спасти его от скрытности. Джоэль вообразила тогда 30 000 голосов стадиона «Никерсон» БУ, открыто ревущих в одобрении, – звук взмывает с пантом до какого-то амниотического пульса чистейшего позитива. Против степенных и сдержанных аплодисментов тенниса. Как же легко все было видеть и понимать, тогда, слушая, когда она любила Орина и сочувствовала ему, бедному несчастному богатому и многообещающему мальчишке, – все это до того, как она познакомилась с Джимом и его Творчеством.

Джоэль отскребала обесцвеченный квадрат отпечатков пальцев вокруг выключателя света, пока влажная салфетка не расползлась в бяку.

Никогда не доверяйте мужчине, если он говорит о своих родителях. Каким бы высоким и басовитым он ни казался, родителей он видит с точки зрения маленького ребенка, по-прежнему, и так будет всегда. И чем несчастней было детство, тем более отсталой будет его точка зрения. Этому она научилась на горьком опыте.

«Бяка» – это было слово ее мамы для маленьких катышков сонной слизи, которая появляется в уголках глаз. Ее личный папочка называл их «глазные козявки» и вытирал их ей свернутым уголком своего платка.

Но при этом и не сказать, что родителям на тему воспоминаний об их детях доверять можно.

Дешевый стеклянный абажур на потолочной лампочке был черным от скопившейся пыли и дохлых жуков. Некоторые жуки выглядели так, будто принадлежат давно вымершим видам. Один только верхний слой пыли наполнил пол пустой коробки от Carefree. Для более упрямой въевшейся грязи требовались уже металлическая губка и аммиак. Джоэль отложила абажур до лучших времен, когда сбегает на кухню выкинуть множество коробок грязи и мокрых «Клинексов» и захватит из-под раковины принадлежности калибром посерьезнее типа губок Chore.

Орин сказал, что она третья по чистоплюйности из всех, кого он знал, после его Маман и бывшего игрока, с которым он играл в паре, с обсессивно-компульсивным расстройством – двойной диагноз, который встречался в УРОТе повсеместно. Но в то время подтекст прошел мимо нее. В то время ей и в голову прийти не могло, что ее привлекательность для Орина могла быть так или иначе связана с его матерью. Больше она переживала, что Орина привлекала только внешность, насчет которой ее личный папочка предупреждал, что на сладчайший мед слетаются самые гадкие мухи, так что берегись.

Орин и близко не был похож на ее личного папочку. Когда Орин выходил из комнаты, она не испытывала облегчения. Когда она бывала дома, ее личный папочка как будто не покидал комнату дольше чем на несколько секунд. Ее мать сказала, что даже бросила и думать поговорить с ним, когда Пуся приезжала домой. Он как на поводке плелся за ней из комнаты в комнату, какой-то даже жалкий, обсуждая жезлы и низкокислотную химию. Как будто она выдыхала, когда он выдыхал, и наоборот. Куда не пойдешь, он уже там. Все время ощущалось его присутствие. Ощущение его присутствия пронизывало комнату и задерживалось после его ухода. Отсутствие же Орина – из-за учебы или тренировок – опустошало квартиру. Казалось, когда он уходил, из нее высасывали воздух и стерилизовали еще даже до того, как начиналась уборка. Без него она не чувствовала себя одиноко, но скорее чувствовала себя одной, каково будет оказаться одной, и потому она – не какая-нибудь дурочка же ³⁰⁵,– возводила фортификации реально заранее.

Познакомил их, конечно, именно Орин. Была у него такая идея-фикс, что Самому захочется ее использовать. В Творчестве. Она была слишком красива, чтобы не захотеть найти ей применение, запечатлеть. И лучше уж Сам, чем какой-нибудь тщедушный академик. Джоэль возражала против всей этой идеи в целом. Была у нее присущая умным девочкам неловкость из-за своей красоты и производимого ею эффекта на людей – опаска, многократно усиленная предупреждениями личного папочки. А еще важнее – ее интересы лежали по другую сторону объектива. Она сама займется запечатлением, уж не переживайте. Ей хотелось снимать, а не сниматься. Было у нее смутное презрение начинающих режиссеров к актерам. Хуже того, истинная цель прожекта Орина была психологически очевидной: он думал, что через нее сумеет как-то сблизиться с отцом. Что он уже представлял, как они ведут взвешенные беседы и морщат лбы на темы внешности и игры Джоэль. Треугольник взаимоотношений. От этого ей было совсем нехорошо. Она предполагала, что Орин подсознательно хочет, чтобы она стала проводником для него самого и «Самого» – каким, судя по его рассказам, была его мать. Ей было нехорошо от того, как разгоряченный Орин предсказывал, что отец просто не сможет удержаться, чтобы «не использовать» ее. Ей было сверхнехорошо от того, как Орин называл отца «Сам». Это уже было болезненно вопиюще, с точки зрения задержки развития. Плюс ей было нехорошо – ненамного слабее, чем как она, возражая, преувеличивала на футоне, – ей было нехорошо от самой перспективы иметь хоть какое-то отношение к человеку, который так ранил Орина, человеку таких чудовищных роста, холодности и отдаленной скрытности. Джоэль услышала с кухни вой и грохот, в сопровождении туберкулезного хохота Макдэйда. Дважды Шарлотта Трит вскакивала во сне, блестящая от температуры, и говорила глухим мертвым голосом что-то очень похожее на «Трансы, в которых она не дышала», а потом падала назад, отключалась. Джоэль пыталась определить источник странного прогоркло-коричного запаха, исходящего из угла шкафа, заваленного вещами. Это особенно непросто, когда трогать чужие вещи запрещается.

Она могла бы догадаться и по Творчеству. Его Творчество было любительским, увидела она, когда Орин попросил у брата – неотсталого – одолжить им парочку копий «только для чтения» Чокнутого Аиста. Может, «любительский» – не то слово? Вернее сказать, творчество гениального оптика и техника, который был любителем в любых настоящих социальных взаимодействиях. Технически великолепное, Творчество, с покадрово продуманными освещением и ракурсами. Но при этом до странного выхолощенное, пустое, без какого-либо ощущения драматического направления – никакого нарративного движения в направлении к настоящей истории; никакого эмоционального движения в направлении к зрителю. Как общаться с заключенным через пластиковое окно по телефону, отзывалась о ранних работах Инканденцы старшекурсница Молли Ноткин. Джоэль они казались больше похожими на разговоры очень умного человека с самим собой. Она задумывалась о значении прозвища «Сам». Холодные. «Брачное соглашение Рая и Ада» – язвительное, заумное, китчевое, кичливое, циничное, технически умопомрачительное; но и холодное, любительское, скрытное: без риска сочувствия иовоподобному протагонисту, которого, показалось ей, зритель должен был видеть как клоуна на ярмарке над бочкой с водой. Высмеивания «инвертированных» жанров: веселые, с фигой в кармане и иногда глубокие, но и какие-то условные, будто разминка пальцев какого-то подающего надежды пианиста, который отказывается реально сесть и что-нибудь сыграть, чтобы эти надежды испытать. Даже в студенчестве Джоэль была уверена, что пародисты не лучше преданных фанатов, но в ироничных масках, а сатира обычно – творчество людей, которым нечего сказать самим ³⁰⁶. «Медуза против Одалиски» – холодная, аллюзивная, замкнутая, враждебная: единственное чувство к зрителю – презрение, метазрители в театре фильма представлены неодушевленными предметами задолго до того, как начинают превращаться в слепой камень.

Но встречались и проблески чего-то еще. Даже в ранних работах, еще до того, как Сам совершил скачок, дугу которого она помогла продлить, к нарративно антиконфлюэнциальной, но неиронической мелодраме, когда бросил свои технические фейерверки и попытался заставить персонажей зашевелиться, хоть и безрезультатно, и проявил смелость, отказался от всего, что умел, и решительно пошел на риск показаться любителем (каким и являлся). Но даже в раннем Творчестве – какие-то проблески. Такие скрытные и быстрые. Чуть ли не украдкой. Она их замечала, только когда смотрела одна, без Орина и его вечного диммера, с ярко горящей люстрой в гостиной, как ей нравилось – нравилось видеть в комнате с экраном и себя, и все остальное, а Орину больше нравилось сидеть в темноте и целиком нырять в то, что он смотрел, раскрыв рот, – ребенок, которого вырастило кабельное многоканальное ТВ. Но вот Джоэль начала – на повторных просмотрах, изначальной целью которых было изучить, как он строит мизансцену, для продвинутого курса раскадровки, которым она не на шутку увлеклась, – она начала замечать какие-то проблески. Три коротких кадра «М. п. О.» с профилями великолепных противниц, искаженными каким-то внутренним конфликтом до неузнавания. Каждый монтаж с проблеском измученного лица сопровождался падением с кресла окаменевшего зрителя. Всего три доли секунды, не больше, промелькнувшей боли на лицах. И боли не от ран – они же так и не касаются друг друга, пока кружат с зеркалами и мечами; у обеих была непробиваемая оборона. А скорее их словно глодало заживо то, что их красота делала с теми, кого так манила, к сцене, как будто предполагали проблески. Но и всего три проблеска, каждый почти на подсознательной скорости. Случайность? Но во всем этом странном и холодном фильме не были случайными ни единый кадр или склейка – все действо, очевидно, раскадрировали вплоть до секунды. Наверняка это труд не на одну сотню часов. Поразительная техническая дотошность. Джоэль все пыталась поймать проблески мучений на лицах на паузу, но то были первые дни картриджей «ИнтерЛейса», и пауза тогда еще искажала экран и не давала изучить то, что хотелось. Плюс у нее возникло жутковатое ощущение, что режиссер специально увеличил скорость пленки в этих человеческих проблесках на пару кадров, чтобы пресечь подобное изучение. Как будто он не мог не вставлять человеческие проблески, но делал это хотя бы как можно быстрее и неизучаемей, словно они его каким-то образом компрометировали.

Орин Инканденца был всего лишь вторым парнем, который осмелился заговорить с ней как мужчина с женщиной ³⁰⁷. Первым стал слюнявый и полуслепой от пунша «Эверклир» кентуккийский лайнмен «Кусачих поросят» Шайни-Прайза еще в Шайни-Прайзе, штат Кентукки, на пикнике, куда клуб поддержки команды пригласил чирлидерш и жонглерш жезлом; и лайнмен выглядел точь-в-точь застенчивым мальчишкой, когда признавался – через извинение, что чуть не попал на нее, когда его стошнило, – что от ее охрененной красоты так и каменеешь и не можешь заговорить с ней в каком-либо другом состоянии, кроме как залив глаза и страх. Лайнмен признался, что всю команду при виде красоты лучшей жонглерши поддержки в школе, Джоэль, охватывает парализующий ужас. Орин признался, какое у него было для нее секретное прозвище. Память о том школьном полдне не изгладилась до сих пор. Она как сейчас чувствовала дым мескитного хвороста, и синие сосны, и отраву от насекомых, слышала визг скота, который забивали и свежевали для пикника в символическом жертвоприношении перед матчем открытия против «Риверменов» Средней технической школы Сев. Падуки.

Как сейчас видела лайнмена-ухажера, признававшегося с мокрыми губами, привалившись к молодой синей сосенке, пока ее ствол наконец с треском не поддался.

До этого пикника и признания ей казалось, что это ее личный папочка отваживал – как-то – парней с попытками заговорить как мужчина с женщиной. Все было так странно, и одиноко, пока с ней не заговорил Орин, который и не думал скрывать, что, если речь идет о пугающе красивых девчонках, то он позвякивает яйцами из противоотказной стали.

Но дело было даже не в субъективной идентификации, которую она чувствовала, когда видела проблески и на первый взгляд немотивированные вставки, которые выдавали что-то большее, чем холодную выпендрежную техническую абстракцию. Как, например, 240-секундный кадр с «лягушачьей» перспективы «Экстаза св. Терезы» Джованни Лоренцо Бернини, который – да – тормозил драматическое движение «Брачного соглашения.» до раздражающей остановки и не добавлял ничего сверх того, что мог бы добавить точно такой же 15или 30-секундный кадр; но на пятом или шестом пересмотре Джоэль стала замечать важность четырехминутного неподвижного кадра из-за того, чего в нем не было: весь фильм был снят с ТЗ ³⁰⁸ алкоголика – продавца упаковок для бутербродов, и алкоголик – продавец упаковок для бутербродов – вернее, его голова – присутствовал в кадре каждую секунду, даже во время титанического небожительского марафона в семикарточный стад на таро занимал половину сплит-скрина: его закатывающие глаза, ямочки на висках и четки капель пота на верхней губе непрерывно накладывались на экран и восприятие зрителя. кроме четырех нарративных минут, когда алкоголик – продавец упаковок для бутербродов стоял в зале Бернини в Санта-Мария-делла-Виттория, и кульминационная статуя заполняла экран до всех четырех краев. Статуя, ее эстетическая данность, позволяет алкоголику – продавцу упаковок для бутербродов сбежать от себя, от своей надоевшей вездесущей запутавшейся головы, вот в чем суть, поняла она. Может, четырехминутный неподвижный кадр был не только артхаусным жестом или враждебной к зрителю ерундой. Свобода от собственной головы, своей неизбежной ТЗ – теперь Джоэль стала замечать малозаметный до скрытой степени эмоциональный импульс, ведь опосредованная трансценденция над собой – как раз то, что полагается темой декадентской статуи оргазмической монашки. Вот так после внимательного (и, признаться, довольно скучного) пересмотра в кэмповом абстрактном язвительном картридже обнаружился неироничный, почти моральный тезис: стазис кульминационной статуи фильма заявлял в качестве теоретической темы эмоциональный эффект – самозабвение как Грааль – и – в почти моралистическом незаметном жесте, думала Джоэль, бросая взгляд на экран в освещенной комнате, под кайфом, за уборкой, с перекошенным ртом, – заявлял самозабвение через алкоголь уступающим самозабвению через религию/искусство (ведь от употребления бурбона голова продавца постепенно раздувалась, ужасающе, пока под конец фильма не заходила за границы кадра, и в двери Санта-Мария-делла-Виттория ему пришлось протискиваться с трудом и унижением).

Но все это стало неважно, когда она наконец познакомилась со всей семьей. Творчество и пересмотры были лишь намеком – который обычно чувствовался благодаря небольшим разумным дозам кокса, помогавшим ей заглядывать в Творчество глубже, дальше и потому, наверно, даже без особой объективности, – нутряным предчувствием, что мнение обиженного пантера об отце было ограниченным, заторможенным в развитии, а то и вовсе оторванным от реальности.

Ужин-знакомство Джоэль без макияжа, трезвой как стеклышко и с волосами в свободном узле, Орина и Самого в «Лигал Сифуд» в Бруклайне ³⁰⁹ практически ничего не выявило, не считая того, что режиссер вроде бы более чем успешно удерживался от искушения «использовать» Джоэль в каком угодно качестве – она заметила, как осел и скривился высокий мужчина, когда Орин рассказал, что СКОЗА училась на «К и К» ³¹⁰,– как позже объяснил ей Джим, она выглядела слишком общепринято, коммерчески красивой, чтобы думать о ее использовании в Творчестве того периода, одной из теоретических задач которого было бунтовать против распространенных общепринятых коммерческих стандартов красоты Америки, – и что Орин в присутствии «Самого» так нервничал, что за столом просто не оставалось места для каких-нибудь других эмоций, и Орин постепенно заполнял паузы все более и более торопливым неутихающим вздором, пока и Джоэль, и Джиму не стало совсем неудобно, что пантер даже не притронулся к своему окуню на пару и не давал никому вставить и слова.

Позже Джим объяснил Джоэль, что он просто не знал, как разговаривать с сыновьями-неинвалидами без присутствия и посредства их матери. Орина невозможно было заткнуть, а Хэл в присутствии Джима так замыкался, что паузы в их общении были поистине мучительны. Джим сказал, что подозревал, что ему и Марио так легко друг с другом только потому, что до шести лет из-за инвалидности и задержки в развитии мальчик даже не разговаривал, так что ему с Джимом удалось привыкнуть к взаимному молчанию, хотя вместе с тем Марио проявлял интерес к объективам и кино, никак не связанный ни с какими отцами или потребностями угодить, так что у них нашлось что-то по-настоящему общее, свое; и даже когда Марио разрешили работать на съемках некоторых фильмов позднего Творчества Джима, произошло это без всякого давления потребности в общении или связи через кино, как было с Орином и Хэлом в случае тенниса, в котором Джим (как сообщил ей Орин) был поздно раскрывшимся юниором, но зато топовым теоретиком.

Джим называл фильмы из своего Творчества развлечениями. В половине случаев – с иронией.

В такси (которое для них вызвал Джим) по дороге домой из «Лигал Сифуд» Орин бился головой о пластмассовую перегородку и рыдал, что, похоже, снова не смог наладить с Самим контакт без присутствия и посредства матери. Даже не объяснить, как у Маман получалось посредничать или устанавливать контакт между разными членами семьи, сказал он. Но получалось. Твою мать, да он же до сих пор даже приблизительно не представлял, что Сам думал об уходе в футбол после десяти лет тенниса, хныкал Орин. Или о том, что Орин в этом действительно хорош, хоть в чем-то, в кои-то веки. Что он, гордится, или завидует, или осуждает, что Орин бросил теннис, или как?

Матрасы в пятиместной женской спальне были слишком тощими для кроватных рам, и филенки рам в щелях отвратительно заросли пылью, с вплетенными женскими волосами в придачу, так что одного «Клинекса» хватало, только чтобы смочить эту гадость, и еще несколько сухих уходило на то, чтобы отскрести. Шарлотта Трит из-за болезни уже несколько дней не ходила в душ, и находиться рядом с ее рамой и филенками было непросто.

На первой встрече Джоэль со всей несчастной ячейкой общества – на День благодарения, в Доме ректора, ЭТА, прямо по Содружке в Энфилде, – Маман Орина миссис Инканденца («Прошу, зови меня просто Аврил, Джоэль») была обходительна, добра, внимательна без назойливости, и неназойливо тяжело трудилась над тем, чтобы все гости расслабились и наладили контакт, и чтобы Джоэль чувствовала себя желанной и ценной участницей семейного собрания – и было в этой женщине что-то такое, от чего каждый волосок на теле Джоэль встал дыбом. Не оттого, что Аврил Инканденца оказалась одной из самых высоких женщин, что встречала Джоэль, и уж точно самой высокой красавицей с безупречной осанкой (доктор Инканденца ужасно горбился), что она встречала. Не оттого, что ее синтаксис был таким естественным, бойким и внушительным. И не из-за почти стерильной чистоты первого этажа (туалет в ванной комнате как будто не просто выскребли, а еще и отполировали до блеска). И не из-за того, что обходительность Аврил со всех общепринятых точек зрения была фальшивой. Далеко не сразу Джоэль хотя бы начала понимать, отчего у нее при виде матери Орина нервный озноб. Сам ужин – без индейки; какая-то политико-семейная шутка для своих про День благодарения без индейки, – был вкуснейшим, но без претенциозности. Они не садились за стол до 23:00. Аврил попивала шампанское из бокальчика волнистого стекла, которое как будто никак не кончалось. Доктор Инканденца (никаких предложений звать его просто Джимом, обратила внимание она) пил из трехгранного стакана чтото такое, от чего над стаканом стояло легкое марево. Аврил расслабляла гостей. Орин показывал достойные пародии на известных личностей. Они с малышом Хэлом колко подшучивали над канадским произношением Аврил некоторых дифтонгов. Аврил и доктор Инканденца по очереди нарезали для Марио лосося. Джоэль вдруг откуда ни возьмись представилось, как Аврил размахивается и втыкает нож ей в грудь по рукоятку. Хэл Иканденца и два других односторонне мускулистых мальчика из теннисной школы навалились на еду как беженцы, за чем собравшиеся наблюдали с мягкими улыбками. Каждый раз после того, как Аврил подносила ложку ко рту, она по-патрициански промокала губы. На Джоэль было простенькое платье, с очень высоким вырезом. Хэл и Орин были отдаленно похожи. Каждый четвертый комментарий Аврил адресовала Джоэль, чтобы включить ее в беседу. Брат Орина Марио был на костылях и ужасно обезображенный. Под столом стояла чистая миска для собачьей еды, но не было ни собаки, ни каких-либо упоминаний о ней в беседе. Джоэль обратила внимание, что Аврил также адресовала каждый четвертый комментарий Орину, Хэлу и Марио, как бы в цикле равного включения. На столе было нью-йоркское белое и альбертанское игристое. Доктор Инканденца вместо вина пил что-то свое, и несколько раз вставал наполнить стакан на кухне. Огромные висячие сады позади капитанских стульев Аврил и Хэла отбрасывали от ультрафиолетового света, из-за которого свечи на столе светились странным светло-голубым, сложные тени. Режиссер был такой высокий, что, когда собирался со стаканом на кухню, вставал как будто целую вечность. Джоэль мучило наистраннейшее беззащитное ощущение, что Аврил желает ей зла; волосы в разных местах то и дело вставали дыбом. Все рассыпались в «спасибо» и «пожалуйста» в чистейшем духе WASP-янки [194]. После второго похода на кухню доктор Инканденца сложил на тарелке из дважды запеченного картофеля замысловатый футуристический городской ландшафт и вдруг завел оживленный монолог о развале голливудской монолитной системы студий в 1946 году и последующем взлете актеров, играющих по методу Станиславского, вроде Брандо, Дина, Клифта и проч., отстаивая причинно-следственную связь. Его голос был среднего тембра, кротким и без акцента. Маман Орина была явно выше двух метров, куда выше личного папочки Джоэль. Джоэль каким-то чутьем угадывала, что Аврил была из тех женщин, которые нескладны в молодости, а потом расцветают, и но по-настоящему прекрасными становятся куда позже, где-то к тридцати пяти. Она решила, что доктор Инканденца похож на цаплю из района экологической катастрофы, как она ему позже рассказывала. Миссис Инканденца помогала гостям расслабиться. Джоэль представила ее с палкой постового в руках. Она ни разу не сказала Джиму, что Орин звал его Чокнутым или Печальным Аистом. Весь праздничный стол чуть-чуть склонялся к Аврил, совсем чуть-чуть и незаметно, как гелиотропы. Джоэль поймала себя на том, что и сама так делает – наклоняется. Доктор Инканденца закрывал глаза от ультрафиолетового света растений в жесте, напоминающем салют. Растения Аврил называла своими «Зелеными детками». В какой-то момент ни с того ни с сего малыш Хэл Инканденца, тогда не старше десяти, объявил, что основная единица силы света называется кандела, которой он, ни на кого не глядя, дал определение, что это сила света, излучаемого с поверхности 1/600 000 квадратных сантиметров в трубке при температуре отвердевания платины. Все мужчины за столом были в пиджаках и галстуках. Самый крупный из двух партнеров Хэла по теннису раздавал межзубные стимуляторы, и никто над ним не смеялся. Улыбка Марио казалась одновременно неприличной и искренней. Хэл, который начинал действовать Джоэль на нервы, все спрашивал, не спросит ли его кто-нибудь, чему равна температура отвердевания платины. Джоэль и доктор Инканденца вдруг затеяли разговор о Базене, теоретике кино, которого Сам терпеть не мог и при упоминании которого корчил гримасу. Джоэль заинтриговала ученого-оптика и режиссера, объяснив пренебрежение Базена самоосознанным режиссерским самовыражением исторической связью с неотомистским реализмом «персоналистов» – эстетической школы, имевшей большое влияние на французскую католическую интеллигенцию в районе 1930–1940-х: многие учителя Базена были выдающимися персоналистами. Аврил попросила Джоэль рассказать про сельский Кентукки. Орин начал длинную пародию на покойного попастронома Карла Сагана, выражающего телевизуальный трепет перед масштабами космоса. «Миллиарды и миллиарды», – повторял он. Один из теннисных дружков просто-таки отвратительно рыгнул, и никто никак не отреагировал. Орин повторял «миллиарды и миллиарды и миллиарды» голосом Сагана. Аврил и Хэл добродушно поспорили об употребимости слова «район» применительно к датам. Затем Хэл попросил несколько примеров какой-то гаплологии. Джоэль с трудом сдерживалась, чтобы не влепить мелкому позеру такую пощечину, чтобы у него голова над бабочкой завертелась. «Вселенная: – продолжал Орин еще долго после того, как шутка перестала быть смешной, – холодная, бесконечная, невероятно вселенская». Ни разу не поднимались темы тенниса, жонглирования жезлом и футбола: официальные виды спорта вообще не упоминались. Джоэль обратила внимание, что никто не смотрел на доктора Инканденцу прямо, кроме нее. Часть территории академии за окном столовой накрывал любопытный складчатый белый маммарный купол. Марио вонзил свою специальную вилку в картофельный город доктора Инканденцы под общие аплодисменты и уже коробящие каламбуры с термином «деконструкция» от этого несносного Хэла. В свете свеч и ультрафиолета у всех сверкали зубы. Хэл вытер шнобель Марио, который как будто безостановочно истекал соплями. Аврил предложила Джоэль ни в коем случае не стесняться и немедля позвонить семье с поздравлениями в сельский Кентукки, если она желает. Орин сказал, что Маман родом из сельского Квебека. Джоэль была на седьмом бокале вина. То, как Орин поправлял свой полувиндзор, все больше и больше напоминало какой-то сигнал. Аврил убеждала доктора Инканденцу найти способ включить Джоэль в производство, раз она и киновед, и теперь еще и почетное и желанное прибавление в семье. Марио, потянувшись за салатом, выпал со стула, и ему в сопровождении шуток и веселья помог один из теннисистов. Все дефекты Марио было трудно перечислить и тем более назвать. Джоэль решила, что он похож на нечто среднее между куклой и одним из большеголовых плотоядных хищников из старых спецэффектовых оргий Спилберга про ящеров. Хэл и Аврил бурно выясняли, можно ли считать оговорку полноценным словом. Высокая узкая голова доктора Инканденцы все ниже склонялась к тарелке, а потом медленно поднималась, то ли медитативно, то ли пьяно. Широкая улыбка обезображенного Марио была такой несходящей, что на ее уголки можно было что-нибудь повесить. С притворным акцентом южной красавицы – который, очевидно, не был подколкой Джоэль, скорее отсылка к Скарлетт О'Харе, – Аврил сказала, что заявляла не единожды, что от альбертанского шампанского у нее всегда бывают «пары». Джоэль обратила внимание, что практически все за столом улыбались, широко и постоянно, с блестящими в странном свете от растений глазами. Как и она, обратила внимание Джоэль; у нее уже начинали болеть мышцы щек. Большой друг Хэла часто отрывался от еды, чтобы воспользоваться межзубным стимулятором. Больше никто своими не пользовался, хотя и вежливо держали в руках, словно как раз собирались. Хэл и два его друга судорожно сжимали руку, периодически. Никто как будто не обращал на это внимания. В присутствии Орина никто ни разу не сказал слова «теннис». Перед этим его полночи тошнило на нервной почве.

Теперь он брал Хэла на слабо, что тот не сможет назвать температуру отвердевания платины. Джоэль, хоть убей, не могла вспомнить ни одного названия старых сиджиайных пленочных спилберговских штук про динозавров, хотя ее личный папочка водил ее на каждый. В какой-то момент отец Орина встал снова наполнить стакан и уже не вернулся.

Сразу перед десертом – который горел – Маман Орина спросила, можно ли, если никто не имеет ничего против, всем на секундочку совершенно секулярно взяться за руки и просто прочувствовать благодарность за то, что судьба свела сегодня всех вместе. Джоэль она как-то особенно попросила поучаствовать в процессе. Джоэль взяла руку Орина и друга Хэла пониже, которая была такая мозолистая, что на ощупь напоминала кожуру. На десерт был «вишневый юбилей» с деликатесным нью-брансуикским мороженым. Отсутствие доктора Инканденцы за столом как будто осталось неупомянутым, почти незамеченным. И Хэл, и его не ковыряющийся в зубах друг очень просили «Калуа», и Марио в подражании им жалко шлепал по столу ручонками. Когда Орин извлек сигару и «гильотину», Аврил уставилась на него в притворном ужасе. Также подавали бланманже. Кофе был без кофеина, с цикорием. Когда Джоэль снова подняла голову, Орин уже убрал сигару, так и не закурив.

Закончился ужин настоящим взрывом доброжелательности.

Джоэль чувствовала, как сходит с ума. Она не видела никакого притворства в обходительности и тепле хозяйки в свой адрес, в доброжелательности. И в то же время она самым нутром чуяла, что женщина могла, не сходя с места, нарезать поджелудочную и вилочковую железы Джоэль, и смешать, и приготовить себе сладкое мясо, и съесть охлажденным без гарнира, и промокнуть губы, не моргнув и глазом. И это так и останется неупомянутым среди всех, кто наклоняется в ее сторону.

По дороге домой в такси, телефонный номер компании которого Хэл воспроизвел по памяти, Орин набросил ногу на скрещенные ноги Джоэль и сказал, что если на кого и можно рассчитывать, что он поймет, как Аисту важно где-нибудь использовать Джоэль, так это на Маман. Он дважды спросил Джоэль, как ей Маман. Мышцы щек Джоэль ныли просто ужасно. Когда они доехали до кирпичного дома, в тот последний День благодарения до эры Спонсирования настал первый исторический момент, когда Джоэль впервые специально занюхала пару дорожек кокаина, чтобы не уснуть. Орин во время игрового сезона не мог употреблять, даже если бы захотел: у спортивных команд БУ брали анализы в случайном порядке. Так что в 04:00 Джоэль не спала, второй раз протирала за холодильником, пока Орин плакал во время кошмара, который, как ей почему-то казалось, по праву должен был присниться ей.

Покачнув его уверенность в своих суждениях этих человеков, та, кого Марат считал за отчаянного наркомана, оказалась представителем власти demi-maison Эннета. Женщина при планшете была только лишь подчиненной. Марат очень редко неверно судил человеков или же их роли.

Женщина во власти была негативна в телефон. «Нет-нет. Нет, – говорила она в телефон. – Нет».

– Прошу прощения, – заговорила она с Маратом поверх трубки, не поместив на трубку ладонь конфиденциальности. – Всего секундочку. Нет, ей нельзя, Марс. И не важно, что она обещала. Будто она раньше не обещала. И сколько уже раз. Нет. Марс, потому что нам всем будет плохо, а у нее опять начнется, – голос мужчины по ту сторону донесся громким, и власть предержащая оборвала тыльной стороной запястья всхлип, после же выпрямилась. Марат взирал без выражения. Его погребла под собой великая усталость – о такую пору англоязычие всегда трудоемко. Поверх пола раскинулись собаки. – Знаю, но нет. На сегодня – нет. Если она еще раз позвонит, скажи, чтобы звонила сразу мне. Да.

Она деактивировала переговоры и на мгновение уставилась столу в поверхность. Между ее креслом и fauteuil Марата раскинулись двое собак, одна собака из которых лизала свои интимные гениталии. Марат подавил дрожь и чуть подтянул плед, так же сгорбился, чтобы минимизировать мускулатуру здоровья торса.

– Доброго вечера. – начал Марат.

– Что вы, не уходите, – женщина с властью эвакуировалась из дум печали, придав оборот своему креслу, чтобы смотреть на него прямо. Она предприняла попытку профессиональной улыбки на манер США. – Вы же столько просидели. Я видела, как вы делились с Сельвином. Сельвин часто заглядывает, когда мы проводим групповую приемку.

– Что до меня, я думаю, он страдает душевной болезнью, – Марат обратил внимание к тому, что одна нога женщины была гораздо тоньше прочей ее ноги. Также его отвлекала привычка притворяться шмыгать. Фальшивые шмыги происходили вне его воли.

Она скрестила эти ноги. Далеко за выпуклым окном ее стола могуче затрубили двое клаксонов автомобилей.

– Этот Сельвин, он рекомендовал мне гладить по вашим животным, чего, к сожалению, я не совершу.

Женщина тихо рассмеялась и подалась вперед над скрещенными ногами. В дополнение у одной собаки были газы.

– В графе «гражданство» вы написали «Швейцария».

– Я чужеземец на постоянном жительстве, зависимый от геры, от белого и от хмурого, в отчаянных поисках лечения и проживания.

– Но в США вы легально? С грин-картой? С кодом проживания ОСИН ³¹¹?