Бесконечная шутка Уоллес Дэвид

Марат произвел из пиджака на свет документы, которые в дальнем прошлом подготовил прозорливый мсье Дюплесси.

– Также инвалид. Обезображенный, также, – сказал Марат, стоически пожав плечи, склоняя вуаль к темному ковру.

Женщина изучала его документы ОСИН с поджатыми губами и лицом для покера, свойственными онанским властям из любых мест. Одна из ее рук была скрючена на манер клешни.

– У всех здесь свои проблемы, Генри, – сказала она.

– Анри. Пардон. Анри.

Некая женщина снаружи Кабинета у передней двери demi-maison, она засмеялась на манер автоматического оружия. Из-под задней ноги собаки с гениталиями, окончание которых скрывалось под поднятой лапой, доносились влажные звуки. Женщина с властью, поддержав себя обеими руками о стол, поднялась и отперла дверцу черного металлического шкафчика над ТП и консолью на столе. Дверца из старого черного металла открывалась вверх. Марат предал памяти номер модели этого телепьютера, коий был индонезийский и дешевой цены.

– Вообще, Анри, в Эннет-Хаусе за все годы, сколько я здесь работаю, – у нас были эмигранты, эмигранты на ПМЖ, иностранцы с таким английским, что ваш – еще цветочки, – она перенесла вес на прочную ногу, чтобы тянуться в глубь шкафчика за неким предметом. Марат использовал мгновение ее невнимания, чтобы предать своей памяти факты о кабинете. На двери кабинета было украшение треугольника внутри круга, но не было запорного засовывания, а лишь жалобный дешевый замок в ручке. Нигде не виднелось мелкой шишки стандартной микроволновой сигнализации 10.525 ГГц. Рамы огромных окон – без кончиков проводов. Тем самым оставалась возможность лишь магнитно-контактной сигнализации, которую, в случае наличия, тяжело отключить, но также возможно. Марат ощущал сильную нехватку жены, что всегда было знаком глубокой усталости. Дважды он шмыгнул.

Женщина говорила с ним в шкафчик:

– …подпишете для меня несколько разрешений, чтобы мы сделали копии вашего ОСИНа и запросили по факсу выписку из вашей клиники, которая, кстати?..

– Реабилитация «Чит-Чат-Фармс», пенсильванского штата. Прошлый месяц, – связной AFR в Монреале поручился словом обеспечить документы без любых промедлений.

– В этом, в Вернерсдейле, или как?

Марат совсем чуть склонил голову под вуалью.

– Вернерсберг Пенсильвании.

– Ну «Чит-Чат» мы знаем, в Хаусе жили люди из «Чит-Чата». Замечательное. учреждение, – ее голова была помещена в шкафчик, вкупе с рукой. Казалось, ей трудно копаться внутри и в одно с этим время поддерживать равновесие. Решив, что окна эркера – при потребности самый оптимальный вход, Марат взирал на попытку женщины поддержать равновесие и обыскать старый шкафчик. Затем он медленно моргнул. В этом шкафчике, в двух стопках у открытой дверцы, были заметны многие картриджи развлечения для ТП.

– И инвалидов мы принимаем с самого основания, – говорила женщина. – Один из немногих Хаусов в метрополии, которые оборудованы для инвалидов, – наверняка в «Чит-Чат» вам это рассказывали, – стена грохнула от удара неистовства в наружной комнате, и кто-то либо выказал вслух или смех, или боль. Марат шмыгнул. Женщина продолжала речь:

– почему я сама сюда и попала. И тоже в коляске, изначально, между прочим, – она поколебалась прочь от шкафчика с конвертом Манилы. – Тогда я всех вокруг заверяла, что мне ничего не поможет, потому что я не могу вставать на колени и молиться, чтобы вы представляли, в каком я была состоянии, – она весело закатилась. Она была привлекательная.

– Что до меня, – отвечал Марат, – Я предприму усилия молиться по первому приказу, – рождая уловку внедрения, он и Фортье обнаружили, что американовая реабилитация от наркозависимостей была в своей природе военной. Наличествовали приказы и подчинение приказам. AFR просмотрели картриджи античного американового телевидения, которые по удаче нашлись в наличии Антитуа, и через просмотр узнали многое новое. Однако отчаянное подъятие лица ввысь во время ответа позволило Марату просмотреть коренья пластиковых коробок картриджей. Среди таких названий мелкого шрифта, как «Параметры фокусного расстояния X–XL» и «Укороченный с лета, упр. 2», имелись две коробки простого коричневого пластика, чистые, не учитывая – вот почему его вуаль, она оставалась закинутой столь долго, что он начал опасаться внимания женщины во власти, – не учитывая, – но уверенность было трудной, ибо освещением кабинета являлась мертвая флуоресценция США, и отверстие шкафчика в тени дверцы и марлевая вуаль усложняли зрение, – не учитывая, кажется, крошечных круглых рожиц тисненых смайликов поверх коричневых коробок. Марата внезапно захлебнул прилив возбуждения – мсье Хью Стипли называл это «как из неба».

Власть также продолжала:

– Не говоря уже про членов УРОТа, если интересно, – жестикулируя на вуаль Марата, ранее оставленную без словесного внимания обоих двоих. Женщина предприняла попытку присовокупить скрепкой к планшету лист бледных чернил. – Вообще-то у нас прямо сейчас на первом месяце проживания есть член УРОТа.

Марат моргнул еще дважды. Молвил:

– Я обезображен, что до меня.

– Она наверняка поможет вам освоиться, идентифицироваться. И ей это на пользу пойдет, – Марат принялся фиксировать в ОЗУ каждую деталь с самого порога demi-maison «Эннета-Хауса». В другой части ума он взвешивал, кому рапортовать истину первому: мсье Фортье или же Стипли из USBSS, контактный номер которого всегда имел префикс 8000, как делал остроты Марат. В иной части – стоит ли проявлять готовность встречи с исполнительницей Развлечения, товаркой по вуали, немедля. Думал, к чему именно была бы готовность отчаянного наркомана. В течение всего мышления Марат расширенно улыбался женщине, забыв, что она не в силах видеть его улыбку.

– Это радостно, – наконец произнес он.

– Ваши проблемы с лицом. – молвила женщина, подавшись вперед над скрещенными ногами в кресле. – Это как-то связано с вашим злоупотреблением? В «Чит-Чате» с вами работали по прогрессии, энзэ ³¹² и признанию последствий?

Теперь Марата подмывало к возвращаться скорей в chez [195] Антитуа. Он употребил способность цитировать сложные реплики своей легенды о зависимости, тем же временем перепроверяя фиксацию в памяти лица и позиции всякого человека в «Эннет-Хаусе», кого он повстречал. Ибо они вернутся, AFR, а возможно, и Службы без определенности Стипли и Тана. Он обладал способностью разделять мышление ума на параллельные процессы.

– Ноги – я пережил передозировку в Берне, который в моей родине Швейцарии, будучи одинок, и упал на ничок, пока мои ноги, они остались, как говорится людьми, запутанными, запутанными в кресле, на котором имела место инъекция, доза. Глупость. Я лежал без сознания или движения многие дни, и мои ноги, они – коммент-он-дит? – они в вате, лишились циркуляции, пережили гангрену, приобрели инфекцию, – Марат шмыгнул, стоически пожимая плечи. – Как и нос и рот, от лицевого вжимания ничка, в одной позе без сознания многие дни. Я почти умер. Все ампутировано, ради выживания. Я отказался от геры, белого и хмурого, в l'infirmiere [196]. Итог злого употребления наркотиков.

– Это ваша история. Ваш первый шаг.

Марат пожал плечи.

– Мои ноги, нос и уста. Все последствия прогрессии. В «Чит-Чат» я признал все, что есть, я понял, что я отчаянный наркоман, – Марат пытался решить, стоит ли найти способ ненадолго отвлечь женщину во власти из кабинета, чтобы споро вскарабкаться руками к шкафчику и изучить коробки с улыбками вблизи, прежде запора шкафчика. Или взамен также вернуться на предпосылках желания остаться и проводить времена в гостиной для ожидающих человеков, чтобы повстречать того, кто есть упомянутый жилец с женской вуалью УРОТ; ибо конкретно это являлось целью, даденной мсье Фортье для прихода в demimaison'ы. Марат мог дать факт картриджей Фортье, а факт девушки в вуали – Стипли, или противоположно. Возвратилась вспять усталость. Но Стипли, прежде принятия мер решительности, пожелает удостоверение, что в шкафчике именно картриджи истинного Развлечения, не пустышки или розыгрыши с реклам FLQ. Теперь он представлял, что в его голове поистине слабо жужжит. Оружие Марата покоилось в кобуре под сиденьем, скрытое пледом коленей в клетку. Легкое убийство женщины во власти было бы inutile до взора на девушку, порешил он, плюс непрактичное ввиду окружающих свидетелей. Fauteil Марата могла разгоняться вплоть до 45 км/ч на ровной поверхности и краткой дистанции. Властная женщина обладала привычкой причесывать светлые волосы клешней обезображенной руки. Она вела речь Марату-лженаркоману о том, как нашла его честность воодушевляющей, и просила подписать документы, для разрешения. Когда Марат медленно начертал имя усопшего администратора медицинской страховки Caisse de Depot et Placement ³¹³, женщина приступила к вопросам, на какие вещи он готов пойти ради излечения.

Отчасти печальное впечатление от ужина без индейки, решила она, связано с тем, что семью разъедали тайны. Друг от друга, от самих себя, от самой себя. Одна из самых больших – притворство, будто эксцентричность равна открытости. Т. е. что все они «ровно такие безумные, как кажется», – слова пантера.

Мы куда прозорливее, когда речь идет о семьях наших любимых, чем о наших собственных, знала она. Лицо Шарлотты Трит блестело; глубокие шрамы на щеке побагровели страшнее, чем все лицо. Под промокшей футболкой с логотипом пива Michelob Dry начали выдаваться ребра, начала приобретать тонкий щуплый кахектический вид шея. Трит напоминала ощипанную сову. Кровать Кейт Гомперт стояла не заправленная, мягкая обложка какой-то желтой книжки под названием «Хорошее самочувствие», лежавшей на матрасе корешком вверх, начала заворачиваться. Джоэль охватил необъяснимый страх, что Гомперт, в присутствии которой она даже в лучшие времена была как на иголках, вернется, войдет и застанет Джоэль за уборкой в косынке и прилипшей к лицу влажной вуали. Последние салфетки в комнате она извела на протирку всех пяти прикроватных тумбочек, осторожно обводя чужие предметы, которые запрещалось трогать.

Затем ситуация стала острой, когда женщина из demi-maison предложила Марату дополнительное место. Отчаянно наркозависимый Швейцарец Анри мог тем же вечером провести ночевку на раскладушке в заднем кабинете, обещала она, если готов вытерпеть беспорядок и иногда насекомых заднего кабинета. Марат понимал, что у женщины было слабое место с sympathique к инвалидам. Ситуация была острей тем, что Фортье не заготовил реплик опровергнуть предложение дополнительного места лечения в demi-maison. Женщина во власти улыбнулась, что заметила в его поигрывании колесами fauteuil наркозависимую борьбу меж отчаянием и отрицанием, сказала она. Марат оперативно просчитывал, принять ли обманом предложение и остаться на ночь для наблюдения внешности пациента в вуали УРОТ либо же уйти и покатить, как ни во что не бывало, в ближайшую точку приватного телефонирования, дабы осведомить AFR в лавке, что в этом demi-maison имеется шанс подлинных картриджей Развлечения, включая дуплицируемый Мастер или лечебный картридж анти-samizdat родом из заявлений FLQ, вернуться в chez Антитуа и позже вернуться со всеми скрипучими силами в demimaison и обрести и картриджи, и исполнительницу в вуали, если пациент лечения УРОТа разоблачится именно замаскированной исполнительницей. Инженер радио пребывал в многословии относительно вуали и ширмы этой женщины. Или просчитывал также достоинства телефонировать не в «Антитуа Интетейнент», но по круглосуточному бестарифному префиксу мсье/мадемуазель Стипли и передать ту же информацию – наконец, сперва Bureau des Services sans Specificite, поставив жребий на ОНАН и против Фортье, наконец испытав участь только с одной стороной, тем самым передав своих жену-рестенотика и голодных до развлечений чад из растерзанных Выпуклостью пустошей Сен-Ремиде-Амхерста жить до конца жизни вместе здесь, посреди американовой путаницы выборов, потребовав защиты и укрывательства от Стипли и дорогостоящего медицинского ухода за болезнями сердца и головы возлюбленной Гертруды.

Или попросить эту фигуру лечебной власти оглянуться за спину для зрелища огромного паука и вслед переломить ее тонкую шейку одной рукой, и употребить телефонную консоль в этом кабинете для призыва Фортье и элитного наряда AFR прямо в этот demi-maison. Или призвать прямо Стипли и силы ОНАН в белых костюмах защиты. Власть собрала пальцами дом под подбородком и взирала на наклоненную голову Марата с лицом уважения и симпатии, но не заботы, отчего также перелом ее шеи казался Марату грустным выбором. Он притворился, что было крайней необходимостью шмыгнуть. Мсье Фортье и Брюйим, прочие из AFR, кого он знал с поры, когда они вместе теснились на переездах многих поездов под луной неба, – никто из них не ощущал поистине, что Марат стал мягок для таких миссий. Что Марат, он воевал тошноту желудка, когда вонзал наточенную рукоятку manche a balai [197] метлы внутрь содержимого Антитуа в пору технического собеседования с Антитуа, и позже в украдке вырвал тошнотой в переулке. Одна из собак Кабинета с великой дичью жевала ляжку себя, в мучении. В США ОНАН мсье/ м-ль Хью/Елена Стипли из таинственных ДНССША/USBSS укроют семью Марата в расплывчатых пригородных местах, с бумагами личности, выдуманной специалистами, выше подозрений; и Марат, его знакомство со знанием о квебекских инсургентах будет комфортабельно вознаграждено, когда Notre Rai Pays отделится, чтобы в одиночестве познать гнев ярости chanteur-fou [198] Джентла. Триумф AFR в распространении летального Развлечения обеспечит уютное гостеприимство Марата Джентлом с распростертыми руками и возлюбленное лечение желудочков и недостачи черепа его жены. Марат рисовал воображением Гертруду в шлеме и с золотым крюком, с легким дыханием через дорогие трубки. Переменной расчета было как долго оставаться и работать на распространение и когда сбежать под эгиду американского гостеприимства. Гнев Фортье изза «perdant son coeur» ³¹⁴ Марата станет неумолим, и может быть мудрее выждать, когда Квебек изгонят, а AFR с головой уйдет в борьбу, чтобы выдать свою роль агента-четверника для ОНАН, Марату.

Со стуком в дверь Кабинета, одновременным с появлением, заглянула молодежная девушка без некоторых зубов, занося холод извне demimaison, наклонив в кабинет через дверной проем, открытый ею, только верхнюю половину тела.

– Я уже пришла, босс, – заявила юная девушка с глухой гнусавостью в манере Бостона, США.

Женщина во власти улыбнулась обратно.

– Еще двое, Джонетт, и я пойду.

– Ништяк.

– Пустишь людей из Сарая, когда придут за миссис Лопейт?

Молодежная и наклоненная девушка кивнула свою худую голову. В ее

ноздре была transperce общеизвестная английская скрепка, которая с кивком головы бросила отблеск во флуоресценции света.

– И Дженис говорит, что уже смывается, – если что еще надо, то только сейчас, – власть отрицала головой. Молодежная девушка опустила взгляд на Марата и сказала в приветствии нейтральных эмоций либо «Эй», либо «Э». Марат улыбнулся в отчаянии и притворился, что шмыгнул. В открытую дверь из многоголосого салона за ней проникло злоухание видимого дыма. Марат пришел к твердому решению воздержаться от переломов шей в течение визита по причине внезапности наклоняющихся в кабинет нежданных тел. Торс девушки принялся убираться, когда вдруг власть держащая подняла взор и заявила: «Ой, и Джонетт?»

Дверь вновь распахнулась с тем, чтобы вернувшаяся верхняя половина отвечала «Йо».

– Сделай одолжение? Тут Кленетт Х. принесла сегодня из ЭТА картриджи в дар?

– Сейчас угадаю.

– Среди туземцев волнения, – власть издала смех вслух. – Хоть чтото новенькое.

Торс также издал смех.

– Видела, как Макдэйд опять пересматривает свою корейскую фигню?

– В общем, посидишь после комендантского часа, просмотришь, сколько успеешь, чтобы все были безопасные?

– Без ню, без веществ, только умеренное употребление спиртных напитков, – отвечала молодежная девушка на чеканный манер зубрения.

– Сколько успеешь, и оставишь на столе Дженис, а я завтра в начале дневной смены попрошу ее их выложить.

Молодежная девушка, держащая подчиненную власть, изобразила двумя пальцами в воздухе дверей любопытный круг. Какой-либо сигнал руки для главной власти. Каждый палец руки девушки содержал кольца разного вида.

– Туземцы проявят благодарность для разнообразия.

– Они в шкафчике с приемками, – сообщила ей власть.

– Гляну в ночную смену, сколько получится.

– И Джонетт?

И вновь торс проник вовнутрь. Женщина во власти молвила:

– И защищай Дэвида К. от Эмиля и Уэйда, ладно?

Когда дверь затворилась и власть изобразила небольшой жест извинения за перерыв, Марат улыбнулся вширь.

– Я не имею знания слов «туземцы» и «вдар», если позволите дерзость вопроса, – сказал он. – Как и «этэа».

Смех дружелюбности. Марату пришла в голову мысль, что перед ним счастливый человек.

– Дар – в смысле, пожертвованные в дар вещи. От которых мы зависим больше, чем хотелось бы. Жильцы и выпускники всегда в поисках. Текущих жильцов мы иногда зовем туземцами; это мы любя. Заходила сейчас Джонетт, она сотрудник с переживанием ³¹⁵. У нас два сотрудника, выпускники Хауса. Один сейчас отсутствует по болезни, но Джонетт – вам понравится Джонетт. Джонетт золото, а не человек. А ЭТА – это буквы, Э-Т-А.

Марат притворился, что издает смех вслух.

– Прошу пардона, ибо я посчитал «этэа» словом из моего родного швейцарского наречия.

Власть улыбнулась с пониманием.

– ЭТА – частная школа. Обычно мы отправляем туда жильцов, на подработку. Она выше по холму, – заметив глубокое втягивание вуали, которое только лишь мимолетно вызвал его вдох, власть выразила в лице удивление и молвила: – Ну вы же знали, что в Эннете придется работать. По правилам жильцам дается месяц на поиск места.

С осторожностью выдохнув, Марат слабо жестикулировал в знаке «Ну разумеется».

11 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Многое из того, что Марио наснимал для документального фильма, который ему разрешили сделать этой осенью в ЭТА, – это, собственно, запись, как Марио гулял по академии с камерой «Болекс H64», примотанной к голове и подключенной через коаксиальный кабель к педали, которую он одной рукой прижимает к груди в свитере, а второй – управляет. Вечером в 21:00 на улице холодно. Центральные корты залиты светом, но играют только на одном – Гретхен Холт и Джолин Крисс все еще продолжают с самых дневных матчей какой-то марафонский матч, с посиневшими на рукоятках ракеток пальцами и замерзшими наэлектризованными шипами потными волосами, останавливаясь между подачами сморкнуться в рукав, на них столько слоев свитеров, что выглядят они бочкообразно, и Марио даже не думает поменять светочувствительность, чтобы снять их сквозь запотевшее окно комнаты Штитта, где он сейчас находится. В комнате стоит оглушающий грохот.

Комната тренера Штитта – номер 106, рядом с его кабинетом на первом этаже Админки, за кабинетом доктора Раск и в двух поворотах по коридору от вестибюля.

Это большая пустая комната, спроектированная ради акустики. Паркет, которому не помешает циклевка, деревянный стул и плетеное кресло, армейская койка. Маленький низкий столик, на котором умещается только держатель для трубки Штитта. Сложенный складной стол, приставленный к стене. Звукоизолирующая обшивка на стенах без единого декоративного элемента. Та же обшивка на потолке с голой лампочкой со свисающей длинной цепочкой, встроенной в пыльный вентилятор с короткой цепочкой. Вентилятор никогда не вращается, но иногда издает звук неисправной проводки. В комнате чувствуется едва уловимый запах фломастеров. Никакой обивки или чехлов, на койке нет подушки – ничего мягкого, что могло бы поглотить или преломить звук оборудования, расставленного на полу: черная немецкость первоклассного музыкального центра, колонки размером с Марио в каждом углу со снятой акустической тканью, так что каждый конус головки динамика открыт и могуче пульсирует. Комната Штитта звуконепроницаема. Окно выходит на Центральные корты, насест и наблюдательную башню, что нависают над головой и уродуют тени от прожекторов на кортах. Окно сразу над батареей, которая, когда звук выключен, издает гулкий гремящий звенящий лязг, как будто кто-то глубоко под землей охаживает трубы молотком. Холодное окно над батареей запотело и слегка дрожит под напором вагнеровского баса. Герхард Штитт спит в плетеном кресле в центре пустой комнаты, запрокинув голову и свесив руки, обвитые артериями, по которым видно его медленный пульс. Его ноги твердо покоятся на полу, колени широко раздвинуты – так Штитт вынужден садиться всегда, из-за варикоцеле. Рот приоткрыт и из него под опасным углом свисает потухшая трубка. Марио недолго снимает спящего Штитта, такого очень старого, белого и тщедушного, но в то же время неприлично поджарого. Звучит и сотрясает окно – отчего капли конденсата собираются и сбегают круглоголовыми дорожками – дуэт, который не устает взбираться к пику высоты и эмоций: немецкий второй тенор и немецкое сопрано или очень счастливы, или очень несчастны, или и то и другое. У Марио крайне чувствительный слух. Штитт может уснуть только под оглушительно-громкую европейскую оперу. Он делился с Марио историями о своем мрачном детстве в спонсированной БМВ австрийской

Akademie с «ориентацией на контроль качества», которые объясняют его REM-причуды. Сопрано оставляет баритон позади, взмывает до высокого ре и зависает, то ли в горе, то ли в экстазе. Штитт не шелохнулся ни разу, даже когда Марио дважды упал, громко, пытаясь дойти до двери, закрывая уши ладонями.

Лестницы в корпусе Администрации узкие и строгие. Красные перила из холодного железа – красные лишь потому, что на них один слой грунтовки. Ступени и стены из некрашеного грубого цемента. Такое песчаное эхо, из-за которого хочется уйти с лестницы как можно быстрее. Мазь издает хлюпающий звук. Коридоры верхних этажей пусты. Низкие голоса и свет из-под дверей на втором этаже. 21:00 – все еще обязательный Учебный час. Серьезного движения не будет до 22:00, когда из комнаты в комнату начнут бродить девочки, кучковаться, делать все то, что обычно делают по ночам группки девочек в халатах и мохнатых тапочках, пока Делинт не дернет главный рубильник в 23:00 и свет во всех общежитиях не погаснет. Единичное движение: открывается и закрывается дверь, близняшки Воут направляются в ванную в дальнем конце коридора, в одном огромном полотенце на двоих, у одной из них в волосах бигуди. Одно из падений в комнате мистера Штитта пришлось на обожженное бедро, и выжмякнутая мазь из-под повязки начинает пропитывать вельветовые штаны на боку, хотя боли нет и в помине. Три напряженных голоса за дверью Кэрол Сподек и Шошанны Абрам – перечисления градусов и фокусных расстояний, для завтрашнего экзамена мистера Огилви по «Размышлениям о преломлениях». Голос девочки из непонятно какой комнаты дважды очень отчетливо говорит: «Крутой горячий пляж», – и снова тишина. Марио прислоняется спиной к стене в коридоре, поводит камерой вокруг. Из двери рядом с лестницей появляется Фелисити Цвейг с мыльницей и полотенцем, повязанным на уровне груди, как будто у нее есть грудь, двигается в сторону Марио по пути в ванную. Проходя мимо, она загораживается вытянутой рукой от объектива камеры на голове Марио:

– Я в полотенце.

– Я понимаю, – говорит Марио, с помощью рук разворачиваясь и упираясь объективом в голую стену.

– Я в полотенце.

Резкие контролируемые звуки рвоты из-за двери Дианы Принс. Марио улавливает пару секунд, как Цвейг торопится прочь в полотенце, птичьими шажками, такая ужасно хрупкая.

Ступеньки пахнут цементом, из которого сделаны.

Из-за двери 310 – комнаты Ингерсолла и Пенна – доносится едва слышный резиновый скрип, как когда ходят на костылях. В 311 орут «А у него стояк! А у него стояк!» Третий этаж преимущественно для мальчиков младше четырнадцати. Ковер в коридоре заляпан эктоплазматическими пятнами, простенки между дверями завешаны постерами, на которых профессиональные игроки рекламируют спортинвентарь. Мэтсу Уиландеру на старом постере «Донней» кто-то пририсовал усы, бородку и клыки, а лик Гилберта Трефферта осквернен антиканадскими ругательствами. На двери Отиса Господа рядом с табличкой с его именем надпись «лазарет». Такая же рядом с именем на табличке на двери Пенна. Из комнаты Бика, Кита и Вирджилио доносится утешающий голос и чей-то плач, и Марио подавляет желание постучать. Дверь Ламонта Чу по соседству целиком заклеена снимками матчей из журналов. Марио подается назад, чтобы заснять дверь, когда из ванной комнаты в этом конце коридора выходит Ламонт Чу с мокрыми волосами, в махровом халате и вьетнамках, буквально припеваючи.

– Марио!

Марио снимает, как приближается Чу – его икры безволосые и мускулистые, с каждым шагом на плечи капает вода с волос.

– Ламонт Чу!

– Что происходит?

– Ничего не происходит!

Чу встает в пределах расстояния разговора. Он ненамного выше Марио. Дальше по коридору открывается дверь, появляется голова, осматривается и снова исчезает.

– Ну. – Чу расправляет плечи и смотрит в камеру на макушке Марио. – Хочешь, чтобы я сказал что-нибудь для потомков?

– Конечно!

– Что мне сказать?

– Все что хочешь!

Чу приосанивается, примеряет пронзительный взгляд. Марио проверяет экспонометр на ремне, педалью сокращает фокусное расстояние и чуть наклоняет объектив камеры, прямо на Чу, «Болекс» издает звуки шуршания настроек.

Чу по-прежнему просто стоит.

– Не могу придумать, что сказать.

– У меня тоже так всегда бывает.

– Как только твое предложение стало официальным, у меня мозг отключился напрочь.

– Бывает.

– В голове только статические помехи.

– Понимаю тебя.

Они стоят и молчат, механизм камеры тихо жужжит.

– Я вижу, ты только из душа, – говорит Марио.

– Общался внизу со старым добрым Лайлом.

– Лайл замечательный!

– Хотел там же и в душ заскочить, но, сам знаешь, запах.

– Поговорить со старым добрым Лайлом всегда здорово.

– Вот и я пришел сюда.

– Все, что ты говоришь, очень интересно.

Ламонт Чу секунду смотрит на Марио, который улыбается и, уверен Ламонт, с трудом сдерживается, чтобы не закивать, – но нужно ровно держать «Болекс».

– Я там – я рассказывал Лайлу о нашем эсхатоновом побоище, что нет надежной инфы, ходят противоречивые слухи, что во всем обвиняют Киттенплан и кого-то из Старших товарищей. Про дисциплинарные наказания Товарищей.

– Лайл – потрясающий человек, ему можно довериться, – говорит Марио, изо всех сил стараясь не кивать.

– Голова Господа и нога Пенна, сломанный нос Потлера. Что будет с Инкстером?

– Ты ведешь себя совершенно естественно. Очень хорошо.

– Я тебя спрашиваю, не говорил тебе Хэл, что с ним собираются делать, обвиняет ли его Тэвис? Пемулис и Киттенплан – это я понимаю, но у меня в голове не укладывается, чтобы наказали Сбита или твоего брата. Всю игру они занимались исключительно очевидением. Товарищ Киттенплан – Сподек, а ее вообще не было.

– Тебе будет приятно знать, что я все-все записываю.

Теперь Чу смотрит на Марио, что для Марио выглядит странно, потому что он смотрит на Чу через видоискатель, из объектива, а значит, когда Чу смотрит ниже объектива на Марио, Марио кажется, что тот смотрит куда-то на грудь Марио.

– Марио, я спрашиваю, Хэл тебе не сказал, что с ними собираются делать?

– Ты это рассказываешь или спрашиваешь?

– Спрашиваю.

Через «рыбий глаз» камеры лицо Чу выглядит слегка овальным и выпуклым, выдающимся.

– А тогда можно использовать то, что ты говоришь, для документального фильма, который меня попросили снять?

– Господи, Марио, да делай что хочешь. Я просто говорю, что меня совесть мучает из-за Хэла и Трельча. А Сбит во время самого побоища, кажется, вообще не приходил в сознание.

– Должен тебе сказать, по-моему, мы поймали в кадре самого настоящего Ламонта Чу.

– Марио, забудь про камеру, я тут стою весь мокрый и спрашиваю тебя, какое у Хэла впечатление от разговора с Тэвисом, не делился ли он впечатлениями? Ван Влек за обедом сказал, что вчера видел, как Пемулиса и Хэла из кабинета Тэвиса вывел за уши уролог из Ассоциации. Ван Влек сказал, что лицо у Хэла было цвета Каопектата.

Марио направляет объектив на вьетнамки Чу, чтобы смотреть на Чу поверх видоискателя.

– Ты это рассказываешь или это было?

– Это я тебя спрашиваю, Марио, говорил Хэл, что произошло, или нет.

– Я внимательно слушаю, что ты рассказываешь.

– Так ты спросил, спрашиваю я или нет, и да, я спрашиваю.

Марио наезжает в упор: кожа у Чу какого-то сливочно-зеленого цвета,

ни единого фолликула на виду.

– Ламонт, я потом тебя найду и расскажу все, что Хэл расскажет мне, у нас так замечательно выходит.

– Так значит, ты не говорил с Хэлом?

– Когда?

– Господи, Марио, с тобой иногда как со стенкой.

– Очень хорошо получается!

Кто-то полощет рот. Гильермо Редондо, кажется, читает молитву в их с Эстебаном Рейнсом комнате. Вход в люкс Клиппертона в Восточном корпусе когда-то был, как он помнит, больше месяца заклеен ярко-желтой пластиковой лентой БПД. Дерево двери туалета для мальчиков отличается от дерева дверей комнат. На двери люкса Клиппертона была приклеена фотография Росса Рита, который делает вид, что целует перстень Клиппертона у сетки. Рев смыва и скрип двери кабинки. Вся сантехника в академии высоконапорная. Марио дольше спускается по лестнице, чем поднимается. Он так крепко цепляется за перила, что красная грунтовка остается на ладонях. Особый шорох ковра в вестибюле, и запах сигарет «Бенсон & Хеджес» в приемной. Маленькие двери в коридоре, которые всегда закрыты, но никогда не запираются. Резиновые чехлы на ручках. «Бенсон & Хеджес» стоят 5,60 долларов ОНАН за пачку в бакалее «Отец & Сын» у подножия холма. Диод таблички «Опасно: Третий рельс» на столе Латеральной Алисы Мур не горит, а на текстовом процессоре – чехол из матового пластика. На синих креслах слабые отпечатки человеческих задов. В приемной пусто и темно. Слабый свет с освещенных кортов снаружи. Свет настольной лампы, сильно ослабленный двойными дверями, из-под двойных дверей кабинета ректора, куда Марио не заглядывает; в присутствии Марио Тэвис на нервах впадает в такую общительность, что это неловко для всех сторон ³¹⁶. Если спросить Марио, ладит ли он с дядей Ч. Т., он ответит: «Конечно». Экспонометр «Болекса» показывает «без вариантов». По большей части свет в приемной – из кабинета без двери заведующей женской частью. А это значит: Маман здесь.

Тяжелый ворсистый ковер особенно коварен для Марио, когда он весь обвешан оборудованием. У Аврил Инканденцы, охочей до света, в кабинете чуть ли не софит на потолке, два торшера и несколько настольных ламп, а также зажженная сигарета «Б & Х» в большой глиняной пепельнице, которую Марио слепил для нее в школе «Риндж-энд-Латин». Она развернулась в офисном кресле лицом к большому окну за ее столом, слушая кого-то по телефону, зажав трубку, как скрипку, под подбородком, и проверяя, заряжен ли степлер. Ее стол напоминает ломаную линию городского горизонта из папок и книг, сложенных крест-накрест в аккуратных стопках; стопки стоят стеной. Открытая книга сверху – это влиятельное «Введение в семантику Монтегю» Доути, Уолла и Питерса ³¹⁷, с потрясающими иллюстрациями, которые Марио в этот раз не рассматривает, а пытается заснять затылок Маман и торчащую у пучка волос вытянутую телефонную антенну, чтобы запечатлеть ее со спины без ее ведома.

Но не услышать, как Марио входит в комнату, даже по ворсистому ковру, невозможно, плюс она видит его отражение в окне.

– Марио! – она, не оборачиваясь, вскидывает руки буквой «V», в одной из них открытый степлер.

– Маман! – до дальней части кабинета, где стоит ее стол, мимо стола для семинаров, экрана и передвижной доски, – добрых десять метров, и каждый шаг по ковру шаток – Марио напоминает древнего старика с хрупкими костями или человека, который спускается по скользкому холму с бьющимся грузом в руках.

– Привет! – обращается она к отражению в разделенном на четверти окне, глядя, как он осторожно кладет педаль на стол и пытается снять рюкзак. – Не тебе, – говорит она в телефон. Она показывает степлером на отражение «Болекса» на отражении его головы. – Мы в эфире?

Марио смеется.

– А ты хочешь?

Она говорит в телефон, что она еще здесь, что это пришел Марио.

– Я не хочу перебивать разговор.

– Какие глупости, – она разговаривает с отражением в окне, а не с телефоном. Повернув кресло лицом к Марио, она описывает антенной трубки полумесяц и теперь указывает ей на окно за спиной. Перед ее столом два синих кресла, таких же, как в приемной; она не предлагает Марио сесть. Марио удобнее стоять и опираться на полицейский замок, который он пытается отцепить от холщового нагрудника и опустить, одновременно стягивая с себя рюкзак. Аврил смотрит на него, как та великолепная мать, которой дарит радость один взгляд на ребенка. Она не предлагает помочь достать из рюкзака свинцовый брусок для замка, потому что знает, что, если ему понадобится ее помощь, он не постесняется попросить. Ей словно кажется, что эти два ее сына – те люди в ее жизни, с которыми почти не нужны слова, и ей это нравится. Из-за «Болекса», ремней оснастки и видоискателя у Марио вид водолаза. Его движения, когда он устанавливает и крепит полицейский замок, одновременно неизящные и ловкие. Из окна Аврил, если высунуться подальше, слева видны освещенные Центральные корты, уже безлюдные. Ктото забыл спортивную сумку и гору палок возле стойки сетки на корте 17.

Они совершенно не стесняются пауз. Марио не знает, говорит ли до сих пор человек в телефоне или Аврил просто еще не положила трубку. Она все еще держит черный степлер. Пасть степлера открыта и выглядит в ее руке по-крокодильи.

– Ты прогуливался поблизости и мимоходом заглянул засвидетельствовать почтение? Или же сегодня мне предстоит стать темой репортажа?

– Можешь стать темой, Маман, – он устало вращает головой. – Я устал все это носить.

– Та еще тяжесть. Я пробовала.

– Нормально.

– Я помню, как он ее мастерил. С какой заботой, не передать словами. Уверена, то был последний случай, когда что-то действительно приносило ему наслаждение.

– Это прекрасно!

– Он вложил в этот подарок не одну неделю тяжкого труда.

Ему тоже нравится смотреть на нее, подавшись вперед и показывая, что ему нравится смотреть. Они самые несмущаемые люди из всех, кого они знают. Здесь она редко задерживается допоздна; у нее большая студия в ДР. Единственное, что может выдать ее усталость, – это огромный белый чуб на голове, словно бурун в океане волос, и только с одной стороны, у телефона, торчащий и касающийся телефонной антенны. Она была белоснежно-белой уже тогда, когда Марио впервые увидел, как она смотрит на него из-за стекла инкубатора. Ее отец на фотографиях такой же. Волосы спускаются на спинку кресла и стекают по обеим рукам, спадая у локтей. В проборе просвечивает розовая кожа. Ее волосы всегда чистые и расчесанные. На шее у нее один из больших свистков мистера Делинта. От ее вихра на подоконник падает загнутая тень. По обе стороны от окна на латунных древках свисают два флага – с кленовым листом и флаг США с 50 звездами; в дальнем углу вымпелы с флерде-лисами на высоких острых полированных шестах. В кабинете Ч. Т. есть флаг ОНАН и флаг США с 49 звездами ³¹⁸.

– У меня наверху была очень содержательная беседа в разговоре с Ламонтом Чу. Но девочка Фелисити, которая очень худая. она из-за меня расстроилась. Сказала, что в полотенце.

– Уверена, Фелисити ничего не сделается. Выходит, ты просто прогуливался. Записи перипатетика, – в общении с ним она не упрощает язык, не говорит с ним свысока – это было бы унизительно для него. Хотя, кажется, он не против, когда многие именно так с ним и разговаривают – свысока.

А также она не спросит об ожоге в области таза, только если он сам о нем не заговорит. Она старается не совать нос в вопросы здоровья Марио, только если он сам не заговорит, опасаясь, что это можно принять за вмешательство или назойливость.

– Я увидел у тебя свет. И подумал себе: почему Маман до сих пор здесь.

Она сделала вид, что схватилась за голову.

– И не спрашивай. Иначе предамся безудержному нытию. Завтра предстоит чертовски занятой день, – Марио не слышал, чтобы она попрощалась с человеком в телефоне, когда положила трубку – так, что антенна теперь показывает Марио в грудь. Она затушила бычок бенсони-хеджины о бывший держатель для сигарет, похожий на петушиный гребень, который он когда-то смял, нарубил ударами карате и выдавил дно, когда она сказала, что больше хочет пепельницу. – Для меня непередаваемое удовольствие видеть тебя погруженным в работу, – сказала она. – В исканиях, – она задавила отдельные искры в пепельнице. У нее была идея-фикс, что Марио переживает, когда видит, как она курит, хотя он никогда не говорил об этом ни слова. – Как бы то ни было, у меня завтра встреча за завтраком в 07, вот и выходит, что приходится канителиться с подготовкой к утренним занятиям заблаговременно, оттого я и перебралась сразу сюда, чтобы не утруждать себя лишний раз переноской пособий по туннелям.

– Ты устала?

Она только улыбнулась.

– Она выключена, – он показал себе на голову. – Я ее выключил.

Глядя на них – она сидит, он стоит, склонившись вперед, – трудно

было поверить, что эти люди родственники.

– Отужинаешь с нами? В мыслях не было ужина, пока не увидела тебя. Даже не знаю, что нас сегодня ждет на столе. Чудеса чудес ³¹⁹. Хрящи индейки. Твой спальник рядом с радио. Снова переночуешь у нас? Чарльз, насколько я понимаю, пробудет в кабинете допоздна.

– Из-за помоища на Эсхатоне и носа Потлера?

– Приехала женщина из журнала, чтобы сделать репортаж о твоем брате. Чарльз взял на себя роль ее собеседника, чтобы уберечь от нее студентов. По завершении можешь поговорить с ней об Орине, если пожелаешь.

– Орто сказал, она ищет Хэла.

В разговоре с ним Аврил часто как-то по-особенному наклоняла голову.

– Твой бедный дядя Чарльз сидит с Тьерри и этой журналисткой с самого полудня.

– А ты с ним говорила?

– Я пыталась застать твоего брата в течение всего дня. В твоей комнате его нет. Мэри Эстер перед началом Учебного часа видела, как этот самый Пемулис уезжал на их тягаче. Хэл с ним, Марио?

– Я не видел Хэла с обеда. Он сказал, у него зуб.

– До моего сведения только сегодня дошло, что он посещал Зегарелли.

– Он спрашивал, как мой ожог на тазу.

– Ожог, о котором я не стану расспрашивать, пока ты сам не будешь в настроении рассказать.

– Он нормально. Плюс Хэл сказал, что хочет, чтобы я вернулся ночевать к нему.

– Я оставила два сообщения на его автоответчике – просила дать мне знать, как его зуб. Золотце, я места себе не нахожу из-за того, что не могла его поддержать. Вечно у Хэла зубы.

– Ч. Т. рассказал, что случилось? Он расстроился? Это Ч. Т. был по телефону? – Марио не понимает, зачем Маман звонит Ч. Т. по телефону, если он всего лишь в кабинете напротив, у себя. Когда она не курила, то часто брала в рот ручку; Марио не знал, почему. В ее кружке с логотипом вуза на столе не меньше сотни синих ручек. Она любит основательно устроиться в кресле, сидеть очень прямо, держась за подлокотники в повелительной позе. В такой позе она кого-то напоминает Марио, но он никак не может понять, кого. В голове вертится слово «магнит». Он знает, что в повелительной позе она не пытается сознательно поставить себя выше него.

– Как прошел твой день, вот что мне любопытно послушать.

– Эй, Маман?

– Многие годы назад я заняла твердую позицию: я доверяю своим детям и никогда не позволю молве сторонних партий поколебать мое собственное отношение, когда, по счастью, моя коммуникация с детьми совершенно открытая и не омрачена осуждением.

– Звучит как очень хорошая позиция. Эй, Маман?

– Вот почему я не вижу никаких проблем в том, чтобы подождать, пока он сам не изъявит желание рассказать мне об Эсхатоне, зубах и моче, когда найдет это уместным.

– Эй, Маман?

– Что такое, золотце?

«Магнат» – вот слово, которое приходит на ум при виде ее повелительной позы: взявшись за подлокотники, с ручкой в зубах, как бизнесмен с сигарой. На ковре было много других отпечатков.

– Маман?

– Да.

– Можно спросить вопрос?

– Разумеется.

– Она выключена, – снова показывая на затихший аппарат на голове.

– Значит, сугубо конфиденциальный вопрос?

– Он не секретный. Мой день прошел так, что я много думал кое про что. В уме.

– Я всегда готова выслушать тебя в любое время дня и ночи, Марио, как и ты меня, как и я – Хэла, и мы все – друг друга, – она делает жест, который трудно описать. – Всегда.

– Маман?

– Я готова и вся обратилась в слух.

– Как определить, что у человека грустно на душе?

Быстрая улыбка.

– Имеешь в виду, грустно ли человеку.