Инженер. Часть 2. Поиск Южин Евгений

Глава 30

Ночью поднялся ветер. Я проснулся и лежал, слушая, как шуршит и хлопает полотно палатки. Вообще-то, ветер в Облачном крае редко бывает сильный. Однако на этот раз он что-то разгулялся. К счастью, оба самолета стоят, привязанные опорами за колья, забитые в расщелины скалы. Кроме того, стена, окружавшая макушку моей любимой скалы на краю гряды утесов, закрывала площадку, на которой мы разместились, со стороны, противоположной долине. Это немного защищало от ветра.

После того как меня почти убил человек отца Аны, я нуждался в восстановлении, и лучшего места, чем моя скала, придумать не мог. За время, пока я обретался в семье Садух, я перетащил на утес много чего. Полноценный домик я, правда, не построил, да для него и не было места. Но вот сарайчик с припасами на всякий случай пригодился. Хотя какой это сарайчик — скорее навес над скалистой расщелиной, снабженный дверью и крышей.

Вслушиваясь в хлопки и шелест палатки, я думал про Ану. Девушка была, с моей точки зрения, поразительно красивая и одновременно умная. Мой земной опыт говорил, что в том положении, в котором она сейчас, я имел все шансы, не сейчас, так вскоре, стать ей по-настоящему близким. Было очень странно, что при этом я чувствовал вину и беспокойство. Я был уверен, что мои поиски и приключения рано или поздно закончатся. И это будет не счастливый конец. Уже как минимум дважды я был на грани смерти. И оба раза, в той или иной мере, был обязан спасением моей скелле. Я чувствовал, что, связавшись со мной, она останется рядом до конца. Нас и так уже объединяло нечто гораздо большее, чем простая химия. Я был на краю. Еще шаг, и дороги назад не будет — я не смогу бросить эту женщину, отговорившись заботой о ее будущем, о ее семье. И я не смогу жить семьей — строить дом, растить детей, нянчить внуков. Я уже отравлен тайной, отравлен близостью к космическим загадкам, к неведомому. Один раз прикоснувшись к этому, становишься наркоманом, обреченным искать ответы на вопросы. Я мог бы остепениться в Облачном крае — Садух будет счастлив. Здесь я бы стал уважаемым человеком, да я уже и был им, построил бы собственный замок, флот воздушных судов, открыл бы аэропорт, сражался бы со скелле, посылая на их головы управляемые и неуправляемые снаряды, создавал бы магическую артиллерию, авиацию и ракетные войска. Может быть, сам стал бы аристократом — вот что было нужно моей скелле! А на самом деле вместо всего этого я попрусь на неведомый восток, за хребет, искать сам не знаю что. Хотя почему не знаю — знаю. Я хочу скакать по космосу между планетами, я хочу вернуться на Землю, не как беглец, а как исследователь, открывший новую Америку. Да какую Америку — множество Америк. Не нужен мне замок, когда рядом — космос.

И что же в итоге? В итоге я решил, как настоящий мужчина, переложить всю ответственность на женщину — надо быть честным с девушкой, и пусть она сама решает.

Кстати, где она? Я выбрался из палатки в темноту беззвездной ночи. Шумит ветер, темно. Показалось, что где-то на краю обрыва что-то тоненько подвывает. Я двинулся вперед, подсвечивая дорогу светодиодным фонариком.

На краю обрыва, над пропастью, распахнувшейся над долиной, сидела крохотная фигурка и, как мне показалось, плакала. Стоило мне подойти ближе, резкий голос девушки потребовал:

— Илья, немедленно уходи.

— Ань, что случилось? — я не останавливался.

Девушка почти закричала:

— Уйди, это опасно! Ты не понимаешь! Уйди!

— Хорошо, хорошо. Ухожу.

Вдогонку мне прилетело:

— Что бы тебе ни показалось, что бы ты ни подумал, не подходи. Ты не понимаешь, что происходит.

Не отвечая, я отошел к палатке и стал ждать. Рано или поздно, но она должна будет объясниться, если мы хотим доверять друг другу.

Несколько раз мне казалось, что я что-то слышал, какое-то подвывание, похожее на плач или стон. Несколько раз в той стороне, где сидела девушка, что-то происходило — какое-то потрескивание, шипение или тонкий, похожий на комариный, писк. Наконец, все утихло. Я терпеливо ждал.

Прошло довольно много времени, прежде чем из темноты появилась изящная фигурка, которая тут же, не говоря ни слова, нырнула в палатку.

— Ань? Что это было?

— Илья, иди спать.

— Думаю, что тебе все же надо бы объясниться.

— Зачем это? Илья, что бы ты себе ни придумал, все совсем не так. Я не обычная девушка, убежавшая от родителей, — я скелле. У нас все по-другому. Ты даже не представляешь, насколько.

— Ну, Михаил мне кое-что рассказал. Так сказать, по-дружески, чтобы я держался от тебя подальше.

Палатка зашуршала, в темноту просунулось что-то круглое — вероятно, голова девушки.

— Что он мог тебе рассказать? Он же ничего не знает!

— Ну, как тебе сказать — с одной стороны, конечно, не знает, а с другой — пожалуй, что и побольше, чем ты. Теоретически, конечно.

— Что Михаил может знать, даже теоретически, о скелле?! Он же книжный червяк!

— Именно! И как книжный червяк он, не по своей воле, между прочим, обязан был читать и переводить множество документов, в том числе и руководства по дрессировке маленьких несчастных девочек в скелле — разбираться с планами строительства интернатов, читать обзоры самых эффективных методов дрессуры, подшивать списки погибших. О том, как не дать маленькой девочке, а потом и девушке, убить себя и окружающих, он знает не меньше, чем сами эти девочки.

Ана выбралась из палатки и села рядом, подобрав под себя ноги и обхватив колени руками. Помолчав, сказала:

— Это такая процедура обязательная — скидывает накопившееся эмоциональное напряжение. Ее надо регулярно делать. Если пропустишь, то искажается восприятие, и можно, просто подумав об обеде, например, такого наворотить, — она хихикнула. — Я, когда маленькая была, несколько раз одежду на наставнице поджигала — всю.

Я усмехнулся:

— Хотелось бы посмотреть.

— Нечего там смотреть — она старая и чокнутая была, — девушка помолчала и добавила: — Но добрая, — еще немного помолчала. — Не хочу об этом сейчас! Пойдем спать!

— Спать! Спать! Я уже вторые сутки сплю! В меня уже не лезет!

— Тогда тащи свой контрабандный орешек — хоть что-то хорошее есть в этой дыре.

— О! Это дело! — я метнулся с фонариком в сарай со стратегическим запасом. Восстановление в присутствии скелле шло стремительно — кашель практически прекратился, о запястьях и лодыжках я уже и не вспоминал, вот, только спина еще болела и не позволяла свободно двигаться.

Вернувшись к палатке, я водрузил крошечный огонек на конек шуршащего домика и занялся разведением пастилы.

— Ань, а расскажи, как ты магию чувствуешь? Ну, как ты вообще ее обнаружила, как тебе она видится? — девушка молчала, и я поспешил объясниться: — Ты пойми, для меня важны все детали, все мелочи — мне нужно сориентироваться во всем этом. Никогда не знаешь, что окажется полезным.

На удивление, скелле не стала запираться:

— Это у всех по-разному. Есть девочки, которые обнаружили ее как запах, есть такие, кто познакомился с ней через тактильные ощущения, есть те, кто слышит ее. Я отношусь к самой многочисленной группе — тех, кто видит, — девушка приняла чашку с напитком из моих рук, отхлебнула и продолжила: — Сколько я себя помню, я еще маленькой видела всякие отблески, странный свет, светящиеся фигурки. Немного похоже на те цветные пятна, которые плавают у нас перед глазами, когда мы закрываем их в темноте. Самые искусные скелле получаются из тех, кто почувствовал ее как прикосновения, как какие-то невидимые, но ощущаемые объекты. Они легко обучаются, и они могут совершать очень точные манипуляции, — Ана еще выпила. — Вообще, чтобы ты знал, обучение в интернате — это главным образом развитие навыка абстрагироваться от магии, не видеть ее, не чувствовать. Для девочек, у которых дар проявляется через ощущения, это выглядит забавно — им связывают руки. У них вообще все проще, чем у остальных — они легче привыкают, учатся, легче манипулируют ей. Скелле с таким даром всегда заметны — когда они прибегают к магии, то шевелят руками, как будто ощупывают что-то, или даже делают какие-то манипуляции с чем-то невидимым. Те, у которых дар, как у меня, тоже заметны — мы часто закрываем глаза, когда прибегаем к магии, не всегда конечно, но всегда неосознанно поворачиваем голову и взгляд на объект приложения искусства. Хуже всего тем, кто магию слышит или чувствует как запах. Они, правда, самые безопасные — им легче всего не обращать на нее внимания. Кроме музыкантов — мы так называли тех, кто ее слышит — эти во сне могут натворить дел, и с ними тяжело работать. Искусство у них самое грубое, самое неточное — во врачи им точно хода нет — зато они часто бывают очень мощные, объемные. Среди боевых магов всегда много таких.

Ана отставила напиток и легла, вытянувшись, глядя куда-то в темноту над головой. Мне было дико интересно, и я не мог терпеть:

— Ну так расскажи о своих ощущениях — как ты это делаешь, что ты делаешь для того, чтобы бабахнуло, например.

Девушка тихо рассмеялась.

— Тебе бы только бабахать! Ты пойми, меня много лет не учили, а дрессировали — в буквальном смысле этого слова. Вырабатывали условные и безусловные рефлексы, чтобы я не могла пользоваться ею случайно, неосознанно. Чтобы мозг знал: начнешь гонять лепестки света в голове — будет больно! — она вздохнула. — Очень больно! А так — как тебе это объяснить? При желании я формирую из этих отблесков то, что мне нужно.

— Ну, хорошо. А откуда ты знаешь, что надо сформировать?

— Это проще. Этому уже учат. Все, что ты делаешь осознанно — всему этому можно учить. Гораздо тяжелей вырастить неосознанное!

— А какие еще есть девочки? Ну, там, с какими проявлениями восприятия магии?

Девушка опять села, взяла напиток, но пить не стала, крутя чашку в руках.

— На самом деле, чистых музыкантов, или видящих, или нюхачей нет. Всегда рядом с главным даром есть небольшие побочные ощущения. Например, я немного слышу мои огоньки. У них цвет и высота тона связаны. Мне это помогает быстро разбираться в сложных объектах — я их слышу как аккорд. Но манипулировать у меня получается только со зрением — композитора из меня не получилось.

— Ясно. А мужчины с даром рождались когда-нибудь?

— Конечно. Они и сейчас рождаются. Только он у них очень слабый и почти всегда связан со зрением.

— Видящие?

— Это, считай, элита! Самые сильные!

Ана посидела, попивая напиток. Я обдумывал ее слова, когда она с каким-то сомнением в голосе сказала:

— Вообще-то, магом можно сделать любого человека.

Я тут же вскинулся:

— Не понял!

— Небольшая инъекция, и ты — маг!

— Кто, я?!

Девушка опять рассмеялась:

— Ты, ты. Это еще древние знали. Они, вообще-то, побольше нашего знали.

Ана, похоже, дразнила меня. Я решил проявить выдержку и терпение.

— Дело в том, что практически это неприменимо. Получившие такую инъекцию начинают воспринимать магию ярко и ощутимо, но непредсказуемо. Если у человека, например, был слабый дар музыканта, то может обостриться тактильное восприятие или любое другое. Следовательно, навыки, выработанные предыдущим опытом, работать не будут. Кроме того, в любом случае такого человека надо будет помещать в интернат и выращивать из него скелле. Да, забыла сказать, эффект от укола полностью проходит в течение недели — после чего надо опять колоться. Делать такие эксперименты с детьми никто не позволит, а взрослые не годятся для интернатов. Что-то происходит с мозгом после взросления — очень трудно прививаются нужные рефлексы. В прошлом, древние много занимались этим, но, насколько я знаю, в конце концов отказались. Количество сумасшедших после первой же инъекции равнялось количеству погибших.

Ана помолчала. В темноте мне казалось, что она разглядывает меня.

— В любом случае, сегодня никто не знает, где взять или как получить то вещество, которое использовали для этих целей древние. Ну, удовлетворил свое любопытство?

— Угу. Понятно, что дар связан с наличием какой-то химии в клетках мозга. Понятно, что та бодяга, которую химичили древние — не одно и то же, что образуется в голове от природы. Непонятно, что это за вещество, и непонятно, почему оно накапливается неравномерно в разных отделах мозга. Если бы это была просто химия, то она бы попадала во все ткани, насколько я могу судить. Короче, тут для меня тупик. Я инженер, а не биолог или врач. Я даже в химии разбираюсь на уровне первого курса технического вуза. Из того, что я уже знаю об источнике — его проявления связаны с нарушениями однородности кристаллических веществ. В клетках человека, предположительно, это могут быть какие-то крупные молекулы, вроде белков или нуклеиновых кислот. Отсюда вывод — у меня и так загадок полно, не будем множить сущности. Древняя химия — не для меня.

— Ну, ты сказал! Я половину не поняла! Что за нукли — как оно там?

— Чтобы продать что-то ненужное, надо купить что-то ненужное! Чтобы объяснять, надо самому понимать! Это один мудрец на Земле сказал.

Ана произнесла с явной издевкой:

— Какой ты умный!

Я посмотрел на темный силуэт девушки:

— Так, Шарикову больше не наливать!

Глава 31

На скале мы провели три дня. Удивительно, но я чувствовал себя совершенно здоровым — ну, побаливает немного спина, больно смеяться и лежать в определенном положении. Но, господа, меня убивали четыре дня назад! Повязку я снял еще накануне и сейчас чувствовал себя готовым к новым приключениям.

Урухеле встретила меня, как будто так и должно. Скелле произвела на нее гораздо большее впечатление — она на мгновение замерла и тут же исчезла, как будто была лишь миражом. Мои попытки наладить отношения не привели ни к каким результатам — Урухеле боялась Ану до дрожи и категорически не желала добровольно приближаться к чудовищной опасности. Я не планировал оставаться надолго, поэтому решил не тратить время на воспитательную работу, а заняться тем, ради чего мы и прилетели на хутор.

Мне предстояло переделать в пожарном порядке активные ядра на приводах самолета, заменив их на то же самое, но в исполнении скелле. Созданные ею структуры не требовали вращения для генерации импульса и потому были намного надежнее моих творений. Хотя я и гордился по-настоящему тем приводом, который создал, я понимал, что достичь уровня скелле мне невозможно.

Кроме того, виденные мною проходы в горной системе на востоке располагались на больших высотах, и без создания искусственного климата в кабине самолета мы рисковали замерзнуть, покоряя горы. Было искушение поддерживать температуру исключительно усилиями скелле, но быстро выяснилось, что это будет настоящим испытанием для последней. Ана, конечно, с легкостью могла бы нагреть воздух внутри самолета, но ей предстояло делать это в течение многих часов подряд. Девушка демонстрировала уверенность в своих силах, но мой опыт подсказывал, что в подобной однообразной работе гораздо лучше положиться на технику. Лучше искусство скелле приложить один раз к какой-нибудь бронзовой болванке и потом наслаждаться регулируемым и предсказуемым теплом весь полет, чем рассчитывать на усидчивость, внимание, аккуратность и терпение человека — качества исключительно невероятные.

Скоро в моем распоряжении были: ведро обычное жестяное, длинное коромысло от старых весов с фиксатором на нем и набор бронзовых гирь от тех же весов. Фиксатор с укрепленным на нем грузом располагался прямо посередине коромысла. Ана мимоходом прописала активное ядро в груз на нем, а я пристроил пару линз с одной и другой стороны от фиксатора. Девушка несколько раз помогала мне сваривать бронзу, выполняя функции сварочного аппарата. На точно выверенных местах по концам коромысла мы приварили пару «чебурашек» из бронзовых гирь. Одна из них, горячая, должна была оставаться в салоне самолета, вторая, холодная — охлаждать окружающий нас мир. Регулировка температуры осуществлялась просто — фиксатор с активным ядром сдвигался в любую сторону, выходя из фокуса линз, «чебурашки» пропорционально теряли свою эффективность, а мы получали желаемый эффект вплоть до полного отключения нагревателя.

Оставалось установить агрегат на место так, чтобы горячая «чебурашка», а она нагревалась почти докрасна, не спалила нас прямо в воздухе. В полу в носовой части самолета у меня был устроен вентиляционный лючок. Я решил пристроить над ним мое ведро. Косо срезав стенки ведра и отогнув фланцы вдоль среза, я получил элегантный ящик, где планировал установить горячую «чебурашку». В дне ведра я прорезал щели для прохода воздуха, отогнув полоски металла между разрезами в одну сторону — получилось прекрасное жалюзи, предмет моей гордости. Нос летательного аппарата пришлось немного попортить, просунув коромысло холодной «чебурашкой» наружу.

В результате, в ногах между креслами пилота и пассажира из пола торчал скошенный срез ведра, украшенный настоящими жалюзи, а из носа самолета — устрашающее нечто, напоминающее моему земному взгляду ствол авиационной пушки с дульным тормозом.

На всю возню с переделками ушло два дня. Испытания показали отличную эффективность импровизированной печки. Немного смущала лишь соплеобразная сосулька, выраставшая под носом машины к концу полета.

Во время короткой посадки на берегу лесного озера, возясь с установленным агрегатом, я неожиданно наткнулся на простое и элегантное решение — случайно сдвинув фиксатор в другую сторону слишком далеко, я вывел активное ядро в положение, где линзы совпали с симметричной картиной теплых и холодных пятен. В результате ведро стремительно покрылось инеем, а сопля под носом самолета громко треснула и осыпалась вниз. Сам того не желая, я изобрел систему охлаждения для летающей машины. Теперь можно было не только греться, забравшись слишком высоко, но и наслаждаться прохладой в частенько душном и влажном климате Облачного края.

Вернувшаяся с прогулки вокруг озера Ана привычно забралась в кресло пилота — полеты для нее стали настоящей страстью, мы взлетели, и девушка ойкнула:

— Чего это? Илья, ты перепутал — оно холодное!

— Не, не перепутал, — гордо и как само собой разумеющееся, небрежно ответил я. — Наслаждайся прохладой! Когда надо, вот туда передвинем — и будет у нас печка.

Эффект был впечатляющим. Правда, скоро пришлось неловко наклоняться, чтобы отключить суррогатный охладитель — еще немного, и можно было бы устраивать импровизированный морозильник из самолета.

***

Шумел поток воздуха за лобовыми стеклами, из решетки в полу сквозило прохладным ветерком. За окнами проносились, исчезая под брюхом самолета, серые, серебристые и черные верхушки могучих деревьев. Земной планшет, установленный в качестве приборной панели, придавал кабине летательного аппарата солидный высокотехнологичный вид, хотя использовался только в двух качествах — как альтиметр и компас. Машина шла ровно, лишь слегка покачиваясь, когда внизу мелькало очередное озеро. Первая половина дня, привычный серый свет сплошного покрывала из облаков — хорошо, что нет дождя. Рядом в кресле пассажира — Ана, немного надутая и оттого молчаливая.

Только уже взлетев, я сообразил, почему замолчала девушка — я не пустил ее за рычаги. Точнее, я просто не подумал об этом, когда привычно уселся на свое пилотское место. С женщинами всегда так — надо предугадывать их желания, потом уже ничего не переиграешь, хоть тысячу раз предлагай ей пересесть. Для нее личная обида становится доминантой, и ты становишься бессилен что-либо изменить. Единственный способ преодолеть это — ждать. Во всяком случае, наименее затратный. Потихоньку химия обиды вымоется из крови, и она забудет о том, с каким эгоистом и сволочью приходится сидеть в одном самолете рядом.

Тем не менее, молчание сейчас было вполне уместно — мы оба наслаждались комфортным полетом и стремительно проносящимися видами. Первой не выдержала скелле:

— Я тебе говорила о новом смотрящем хранилища?

— Ну да.

— У него конек — изучение истории Великой катастрофы.

— Интересно. Сколько я ни расспрашивал — никто ничего не знает.

— Кого ты мог расспрашивать? Ты же вертелся среди самых низов. Даже если бы документы не уничтожались, они все равно ничему не учатся.

— Ну, ты знаешь, у нас на Земле на это смотрят по-другому. Мы считаем, что все определяется доступным человеку богатством — это я немного изменяю терминологию.

— При чем здесь богатство, какая еще терминология? — поморщилась девушка.

— Понимаешь, любой человек … — начал было я, но Ана меня перебила:

— Я тебе про историю катастрофы, а ты мне хрень какую-то про богатство! Ты слушать будешь?

— Молчу и слушаю!

— Так вот. Он мне сказал, что причиной катастрофы были боги.

— Не понял! Какие боги? У вас же они только в мифах остались?!

— Я его то же самое спрашивала, — Ана оживилась, похоже, обида потихоньку улетучивалась. — Он сказал, что до катастрофы и у нас, и на западе были особые служители, вроде жрецов или чего-то подобного, которые общались с богами.

— Ага. У нас таких до сих пор полно.

— Он говорит, что неизвестно, как на западе, но у нас перед катастрофой что-то произошло, и эти жрецы потеряли связь с богами.

— Это странно. Как можно потерять связь с тем, что находится у тебя в голове? Потерять связь можно с тем, что вне тебя и от тебя не зависит.

— Ты помолчишь? — девушка недовольно повернулась ко мне.

— Извини, просто очень интересно!

— Ну, так вот! Жрецы это скрыли, но при этом страшно поругались со своими коллегами с запада. Может, те тоже скрывали, что потеряли связь, но не говорили нашим. Из-за этого скандала история всплыла наружу, хотя обе стороны публично продолжали отрицать, что у них есть проблемы с богами. В общем, хранитель утверждал, что это была религиозная война и что первыми напали мы. Из того, что осталось, ясно только, что были два великих храма — один на Мау, один на западе. И первоначально мы потребовали допустить наших жрецов в храм на западном континенте, а когда нам отказали, то мы решили разрушить его. Что там было дальше, не вполне ясно. Точнее, документов полно, но они плохо связываются в логическую цепь. Скорее всего, как утверждает хранитель, событий было так много и они происходили так быстро, что распутать это возможно, только, исследовав сохранившиеся архивы обеих сторон. Вот!

Я на какое-то время замолчал, переваривая новую информацию. Пейзаж за лобовым стеклом медленно менялся: озер становилось больше, пару раз мы встретили довольно большие реки, местность вообще становилась более холмистой. Примерно в этом районе я впервые попал в этот мир. До подножия горного хребта оставался еще целый день полета и несколько посадок.

— Ты знаешь, Ань, на Земле в древности самые жестокие войны оформлялись как религиозные, но истинной причиной всегда оставался грубый и незамысловатый шкурный интерес. В рассказе хранителя все выглядит так, как будто боги древних были абсолютно материальны. Я вот сижу и думаю, что здесь, может быть, есть связь между твоей историей и моими загадками.

— Какими загадками? Ты несколько раз о них говорил, но ни разу не объяснился толком.

— Помнишь, я тебе говорил о проекте «Дорога домой», о знакомстве древних с эволюцией?

— О «Дороге домой» я сама тебе рассказывала, а что такое эволюция?

— Звезд во Вселенной гигантское количество — его даже трудно представить. Почти у каждой звезды есть планеты. Таких, которые пригодны для жизни людей, я думаю, тоже множество. Откуда древние знали, где ваш дом? Как ваши далекие предки сюда попали? Потом, эволюция — это история развития жизни на Земле. Вершина этого процесса, который продолжается до сих пор — это люди. Откуда древние знали об эволюции, если она происходила на другой планете, которую они покинули задолго до того, как осознали это явление?

— На что ты намекаешь? Что им кто-то сообщил об этом?

— Ну да.

— Кто? — почему-то понизив голос, спросила Ана.

— Откуда я знаю! Может быть, это те, кого древние называли богами?

Глава 32

Яркое солнце било прямо в глаза. Над нижним, плотным слоем облаков высоко в небе висела тонкая паутина прозрачных лепестков стратосферной облачности, которая пачкала первозданную голубизну неба, при этом совершенно не мешая солнцу, легко пробивавшему ее. Прямо под нами медленно двигались пушистые туманные громады, время от времени задевая летательный аппарат мутным холодным туманом. С востока не спеша надвигалась обширная горная страна, простиравшаяся с юга на север сплошной грядой, за которой теснились великаны со снежными вершинами.

Ведро в полу исправно поставляло тепло, но, несмотря на это, из всех возможных люков, лючков, отверстий и неплотно пригнанных дверей пробивались невидимые ледяные языки забортного воздуха, заставляя ежиться и кутаться в одеяла. Хорошо хотя бы то, что основная порция нагретого жаркого тепла доставалась лобовому остеклению, избавляя нас от необходимости постоянно протирать запотевающие стекла изнутри.

Я, как человек с Земли, конечно, много раз пролетал над горами на самолете, но есть неизмеримая разница между наблюдением фантастических видов из теплого и комфортабельного салона современного самолета и путешествием на созданной твоими руками самоделке сквозь холод и облака под слепящим солнцем в поисках проходов между вздымающимися над тобой в космос великанами. Если даже меня заворожила сказочная картина за бортом, то что было говорить о девушке, никогда в жизни до того не бывавшей в такой обстановке. Ана вообще перестала издавать какие-либо звуки и только потрясенно вертела головой.

Выбрав, как мне казалось, проход пошире между передовым строем горных вершин, я направил туда нашу машину. Масштабы горной страны скрадывали расстояния, и понадобился почти час для того, чтобы мы наконец-то вошли в широкую извилистую расщелину, которая повела нас вглубь. Самолет скользил над клубящимися облаками под нами, огражденными по сторонам уходящими ввысь склонами, как по грандиозной реке, текущей в небе. Торчащие из тумана склоны были безжизненны и пустынны. Они притягивали к себе взгляд в надежде высмотреть что-то живое или рукотворное, но тщетно. Горные вершины дальше, в глубине, были покрыты снегом и курились под ветром шлейфами сверкающей снежной пыли. Судя по всему, на большой высоте существовал мощный перенос воздушных масс с запада на восток и дул стремительный ветер. Я был не уверен, что наш аппарат смог бы преодолеть его, случись нам подняться повыше. Впереди по курсу вырастала из-под облаков темная громада, и река забирала влево, на север. У нас не было выбора, и мы следовали ее течению. Когда некоторое время спустя мы нырнули в тень огромной горы, показалось, что наш самолетик заскрипел и захрустел от холода. Стало страшно. Случись что, и все, что мы сможем — это попытаться совершить посадку на каменистый ледяной склон или рискнуть погрузиться в серую муть под нами в надежде не наткнуться, блуждая внизу, на скалу.

Я боялся, что река, русла которой мы были вынуждены держаться, упрется в склон очередного каменного исполина, и мы окажемся в ловушке, из которой надо будет выбираться, что называется, против течения, но нас ждало нечто гораздо более грандиозное. Прямо по курсу сходились склоны двух гигантов, и в месте, где они встречались, облака вздымались широким кипящим валом. Все это происходило в полной тишине, если не считать ветра за обшивкой и постоянного потрескивания корпуса. Медленно и неукротимо машина катилась прямо на этот бурлящий перекат. Некоторое время мы оцепенело разглядывали невероятную по масштабу картину, затем я схватился за рычаг вертикальной тяги и потянул его на себя. Самолет, качнувшись и затрещав при этом, как показалось, неохотно пошел вверх. Я следил за альтиметром. Понадобилось набрать почти триста метров, чтобы зрительно сравняться с гребнем облачного вала. Дождавшись, когда запас по высоте достигнет ста метров, я остановил подъем, так как возможностей нашей климатической системы в виде жестяного ведра с магическим нагревателем уже не хватало. Да и давление на этой высоте — а если верить альтиметру, то мы уже забрались почти на шесть тысяч метров, — для нетренированных людей было запредельным. Сердце колотилось от любого движения, хотелось спать и мучила зевота.

Надвинулся склон горы, испачканный пятнами снега, мутный серый язык тумана дотянулся до машины, мазнув по окнам летящей мглой, и мы рухнули вниз. Никаких привязных ремней в моей самоделке не было, и я впервые пожалел об этом, когда наши тела, воспарившие над креслами, рухнули обратно, выбивая остатки воздуха из легких.

— Держись руками за кресло! — крикнул я девушке, барахтавшейся рядом.

Ничего другого я сделать был не в состоянии — машину трясло и бросало, как если бы мы катались на американских горках. Размах взлетов и падений впечатлял — то мы взлетали над своими креслами, изо всех сил пытаясь вернуть наши тела обратно, то нас вжимало в них чудовищной тяжестью, мешая дышать и двигаться. Я с напряжением вслушивался в стоны конструкции за спиной. Если «чебурашка» была частью силовой конструкции и за нее я не волновался, то активное ядро было установлено на место моей самодельной кристаллической решетки и по первоначальному замыслу должно было вращаться, не испытывая больших нагрузок. Сорви его сейчас с места, или даже просто сдвинь ядро из фокуса линз, и нам обеспечен стремительный полет навстречу смерти. Каждый удар, каждый перепад ускорения воспринимался мною дважды — первый раз лично, собственными кишками и почками, второй — эмоциональным переживанием за то, пережил ли очередной удар привод.

Когда тряска утихла, я был совершенно обессилевший. Борьба с гравитацией и эмоциями утомленного недостатком кислорода тела отняла последние остатки сил. Наконец, немного отдышавшись, я направил аппарат вниз — облачная река, перевалив через преграду, растекалась широким простором далеко внизу.

— Ань, ты как? — поинтересовался я у такой же избитой девушки.

— Нормально. Давай пониже, дышать хочется, — как-то тихо и тускло ответила она.

Я и так уже сделал это, на ходу проверяя целостность конструкции. Аппарат, похоже, реагировал на управляющие действия — ускорялся и замедлялся, поворачивался и менял высоту. Это было удивительно, так как, создавая его, я рассчитывал на тепличные условия применения, и передряга, в которую мы попали, порядком меня напугала.

— Илья, ведро! — воскликнула приходящая в себя девушка.

Так, вот и первая поломка. Коромысло магической климат-системы сорвало с части креплений, и оно, коромысло, почти оторвало от пола ведро, служившее защитой корпуса от горячей «чебурашки».

— Ань, выключи его, — попросил я девушку.

Когда она справилась, я встал из кресла и полез вглубь салона за инструментом — ремонтироваться предстояло прямо на ходу.

— Замени меня, — бросил я скелле, и та с явным удовольствием пересела за рычаги.

Нос машины не имел остекления снизу, и пока я возился, устанавливая на место коромысло, прибивая свежими гвоздями к полу ведро и регулируя линзы, прошло не менее получаса. Выбравшись наверх, я огляделся и замер в восторге и испуге. Бесконечное облачное одеяло начало рваться на лоскуты, и сквозь обширные прорехи стала видна поверхность внизу. Мы уже давно летали на наших самоделках, но еще никогда не видели планеты с такой высоты. Даже когда мы поднимались очень высоко, облака препятствовали обзору. Сейчас они рвались и истончались, впереди еще виднелись высокие вершины, но местность в целом начинала понижаться, сохраняя изрезанный складчатый гористый вид. Не то чтобы дно глубоких узких долин, но и большинство вершин проплывало под нами. Можно было без опасений начинать спуск хотя бы до четырех тысяч метров.

— Ань, опускайся ниже облаков.

— Что это?! — прервала меня девушка.

Я сразу понял, о чем она. Впереди, между двух высоких вершин, над поредевшими облаками, перечеркивающими эту пару тусклой серой чертой, светилось синее нечто — далекий океан. Казалось, что он жил сам по себе, оторванный от поверхности планеты, парил выше облаков.

— Океан.

Я посмотрел вниз — на дне глубоких долин отчетливо выделялись темные, практически черные пятна — лес.

— Надо найти любое местное поселение, только не мун, и сориентироваться.

— Пошли сразу к океану!

— На побережье — цивилизация. А это — власть, скелле, какие-нибудь местные заморочки. Я думаю, начинать надо с глуши. Для местных ты в любом виде — скелле. А вот для местных скелле — ты чужая, иностранный шпион. Да и самолет, я думаю, до времени светить не стоит.

— В любом случае надо уже садиться.

Я вопрошающе посмотрел на нее и потом сообразил — мы были в полете уже около трех часов. Стоило привести себя в порядок, осмотреть машину, перекусить, немного отдохнуть.

— Ладно. Вон долина с речкой и лесом — опускайся.