Земля кочевников Брудер Джессика

Глава 7. «Рандеву туристов на резине»

Город Нидлз[150] был назван в честь нескольких острых гранитных пиков, вздымающихся вверх, как клыки. Когда Джон Стейнбек писал о нем в «Гроздьях гнева», то показал это место враждебным, под стать окружающему пейзажу. Семья Джоудов останавливается в палаточном лагере на реке Колорадо около Нидлз – и их оттуда гонит помощник шерифа. Называя их «оки», он рычит: «Мы таким не позволяем здесь задерживаться»[151]. Ма Джоуд грозит ему чугунной сковородой. «Мистер, у вас форменная фуражка и револьвер, – дерзко отвечает она. – Такие в наших местах кричать не смеют»[152].

Линда остановилась в Нидлз по дороге на РТР. Она приехала туда прямо со склада Amazon в Фернли, проведя восемь часов в дороге. Как и Джоуды, она была измотана и надеялась здесь поспать. Но в отличие от Джоудов, она стремилась не попасться полицейским. А значит, нужно было найти, где на ночь бесплатно припарковать восьмиметровый автомобиль, не привлекая к себе внимания. В Нидлз не было супермаркетов Walmart. Так что лучший вариант – найти какое-нибудь ночное заведение с парковкой. Свернув с легендарной «Исторической автомагистрали 66»[153] на другую улицу, Линда изучила часы работы местного торгового центра. Он закрывался рано, но примерно в сотне метров от него был круглосуточный спортзал. Выглядел он не слишком оживленным, но пришлось рискнуть. Линда припарковалась напротив входа и забралась в постель.

Линда проспала всю ночь. Наутро она проснулась с намерением сразу же выполнить одну важную задачу. Пока она работала в Amazon, истек срок регистрации ее автомобиля («Вот я дура!»). Прежде чем ехать дальше, Линде нужно было продлить ее. Она нашла адрес местного управления автомобильным транспортом. Навигатор подсказал ей ехать по дороге прямо, потом уйти на поворот в виде буквы U и проехать еще немного. Когда маршрут закончился, Линда очутилась там же, откуда выехала. Она попробовала еще раз, с тем же результатом, и решила уточнить на заправке. Служащий указал ей на офис на углу торгового центра. «Я всю ночь стояла напротив него, – со смехом вспоминает Линда. – Я его просто не заметила». Вскоре ее дом на колесах обрел регистрацию и покатил на юг. До Кварцсайта оставалось меньше двух часов ходу.

«Приезжайте на “Рандеву туристов на резине”, вы сможете посетить мастер-классы, многому научиться и даже завести хороших друзей, – так было написано в приглашении на сайте Боба Уэллса. – Мы, современные обитатели машин, во многом похожи на горцев прошлого: мы хотим быть одни и постоянно в движении, но нам порой нужно собираться вместе и общаться с единомышленниками, которые нас понимают»[154].

Линде, которой не хватало компании, всё это очень понравилось. Когда семь месяцев назад она пустилась в путь, заработок был не единственной ее целью. Она мечтала присоединиться к большому сообществу людей, которые готовы радикально поменять свою жизнь в стремлении отыскать счастье и свободу. На выходных в Amazon ей необходимо было восстановить силы, а такой отдых не способствовал активному общению с другими кочевниками. Как только в Неваде грянули зимние морозы и температура упала до минус двадцати, ее соседи предпочли укрыться в своих убежищах, а не слоняться по парковке. Но с CamperForce было покончено. Линда морально готовилась к теплому климату Кварцсайта, где днем температура доходит до плюс двадцати.

Конечно, это еще не гарантировало беззаботного времяпрепровождения. Линда никогда прежде не была на таких мероприятиях. Она не знала, как ориентироваться в раскинувшейся за городом пустыне. Она даже не представляла себе, как искать лагерь. В отличие от многих новичков, которые знакомились с ветеранами РТР в интернете на сайте Боба, Линда не принимала участия в беседах на форуме. Единственным знакомым ей человеком на РТР была Сильвиана (Джен и Эш отправились по другому маршруту и планировали прибыть только ко второй половине фестиваля). Поэтому Линда чувствовала себя девочкой, которая первый раз идет в новую школу. Она хотела познакомиться с новыми людьми, научиться новому. Но что если она не впишется в общую атмосферу? В конце концов, большинство участников – кочевники-минималисты. Как они посмотрят на ее громоздкий прожорливый грузовик?

Но Линда не стала тратить долгие часы на тревожные мысли. Она отправилась в интернет за инструкциями. «Привет, я в первый раз еду на РТР. Есть ли карта лагеря и календарь мероприятий? Буду рада любой помощи», – написала она в Facebook в группе фестиваля. Кто-то скинул расписание. Сванки Вилс добавила нечто, напоминавшее красочную карту сокровищ, на которой путь к РТР был обозначен желтым. В конце желтой линии красовались красный крестик и надпись «Мы здесь».

Так Линда отправилась на поиски тех, с кем надеялась стать единым племенем. Чем дальше она уезжала от города, тем сильнее машину трясло на асфальте, испещренном рытвинами и трещинами в лучших традициях постапокалиптического ландшафта. Кое-где дорога оказывалась настолько изрытой, что водители сдавались и толкали машины вручную. Справа тянулся Скаддан-Уош – открытый участок, где две-три недели можно жить бесплатно. По краю в ряд стояли гигантские автофургоны, и создавалось впечатление, что это не дикая пустыня, а место, где регулярно проводятся автошоу. Остатки асфальта заканчивались перед заграждением в оранжево-белую полоску. Там Линда повернула направо, на ухабистый гравийный тракт, и поехала на юг, мимо колючего кустарника, мимо толп приезжих. Спустя километр она увидела желтый знак.

На нем значилось «Рандеву туристов на резине», стрелочка указывала вправо. При дневном свете найти лагерь по этой подсказке было нетрудно. Но в темноте новичкам от него мало пользы. В мою первую зиму в Кварцсайте я попыталась как-то вечером туда приехать и быстро потерялась. Увидев вдалеке костер, я направилась туда, ожидая встретить кого-нибудь с РТР, но это оказалась тусовка «радужных» и краст-панков. Я сидела и слушала, как гитарист орал залихватскую песню Кимьи Доусон: «Хлебнула утром пива от “Бешеного пса” – и вдруг почти ослепла. Ну, хоть не до конца».

Линда медленно подъехала к лагерю. В пустыне маячило около полусотни транспортных средств – точно крошечные домики, выходящие на общий задний двор. Здесь были самые разные автофургоны: минивэны, грузопассажирские машины, микроавтобусы, фургоны с лифтом для инвалидных колясок, кузовы-фургоны. Один был прокатный, с логотипами компании по бокам. (Это, как Линда узнала позже, был временный дом начинающего кочевника, который прилетел из Чикаго в Финикс, а там снял машину на время фестиваля.) Рядом с фургонами стояли жилые прицепы и кемперы, а также несколько внедорожников и седанов, подготовленных к долгому проживанию. Один бродяга на мотоцикле обходился даже меньшим: двумя колесами и палаткой. В числе прочих наблюдались несколько экзотических транспортных средств, в том числе самодельная деревянная цыганская повозка вардо, выкрашенная в темно-бирюзовый цвет. Этот дом на колесах, выстроенный по всем канонам XIX века, когда повозки тянули лошади, катил вслед за пикапом и был приютом шестидесятипятилетнего кораблестроителя из Орегона, который победил рак почки и теперь существовал на ежемесячную пенсию в размере 471 доллара.

В центре вольного поселения находилось большое кострище, у которого собиралось все племя. Неподалеку росло несколько чахлых деревьев, рядом с которыми Линде удалось припарковать свой фургон. Она стала осваиваться в лагере.

Скопище мобильных домов – захватывающее зрелище, и Боб впоследствии выкладывал их фотографии на своем сайте.

Один из посетителей восхищался: «Если бы я не увидел комментарии к вашим фотографиям… я бы подумал, что это отчет из будущего фрилансеров… постэкономический кризис, когда все вынуждены жить в машинах»[155].

То был четвертый раз, когда Боб проводил фестиваль РТР. Быть гуру непросто. Много месяцев он занимался планированием и рассылкой информации. С началом фестиваля его работа стала более «материальной». Вдоль дороги он расставлял тяжелые шесты с указателями, которые он кувалдой вбивал в землю, чтобы их не опрокинули пустынные ветры. Он ксерокопировал календарь общественных мероприятий и расписание семинаров, которые планировал вести. Он поставил палатку-типи с двадцатилитровым ведром, мусорными баками, влажными салфетками и туалетной бумагой: в помощь новичкам. Он складывал дрова рядом с кострищем и расстилал на земле неподалеку синий брезент, прижимая края камнями. Это была зона фримаркета. Кочевники всегда избавлялись от скарба, чтобы в небольшом кузове оставалось больше пространства. Каждый день на брезенте появлялось что-то новое: одеяла, книги, большое соломенное сомбреро, автомобильные запчасти, шлепанцы, цифровая камера, колышки для палатки, пластиковые чашки, рекламная брошюрка из Йосемити, футболки, штаны и большой терракотовый цветочный горшок, в который новый владелец насыпал щепки, накрывал их решеткой и разогревал на нем суп. Линда часто искала там книги и забирала всё, что притягивало ее взгляд. Как-то она показала мне новую находку: книжку в тонкой обложке с названием «Тайные символы на долларовой банкноте: детальный разбор скрытой магии и значений денег, которыми вы пользуетесь каждый день»[156].

Боб не получал денег с РТР. Его великодушное гостеприимство притягивало людей, которые точно так же хотели поделиться своими навыками, ресурсами и опытом. Дипломированный косметолог стригла людей за добровольный взнос рядом со своим фургоном Chevrolet Astro, где она жила с мужем и двумя собаками. Другой кочевник открыл гавайский бар с неоновой вывеской, картонными фламинго и подсвечивающейся пальмой и устраивал там вечеринки. Сванки демонстрировала возможности своей солнечной печи – по сути, это коробка, где еда нагревается за счет отраженного от зеркал солнечного света, – когда пекла на всех брауни, банановый хлеб с орехами и черничные кексы. Механики обучали всех желающих основам ремонта автомобилей.

Плотники сколачивали каркасы кроватей и шкафы для недавно опустошенных фургонов. Люди с большими солнечными батареями делились электричеством, выводя удлинители наружу, чтобы любой мог зарядить свои гаджеты. Глухонемая женщина вела импровизированный мастер-класс по американскому языку жестов. Один парень показывал, как чинить шины. Он принес старую радиальную шину со стальным кордом, на которой участники могли попрактиковаться, снова и снова показывая, как обнаружить и заделать прокол, а также давал советы по поводу портативных воздушных компрессоров на 12 вольт. Эти навыки Линда особенно оценила и в свой следующий сезон работы смотрительницей применила их, чтобы помочь лесникам, у которых спустили колеса на пожарной машине.

Каждое утро на рассвете одна из кочевников, Лиза Несмит, поднималась, чтобы разжечь первый костер и приготовить черный кофе для каждого, кто проходил мимо с кружкой. Для Лизы это уже добрая традиция. Раньше, живя в Ричмонде, она просыпалась с утра в воскресенье, готовила кофе в кофеварке и открывала двери квартиры, чтобы соседи знали, что можно зайти и угоститься.

Иногда случались совместные обеды и ужины, когда все едят печеную картошку со своими добавками или готовят суп в огромном котле, куда каждый кидает свой ингредиент: напоминает похлебки хобо из времен Великой депрессии. Каждый вечер после заката кто-то разжигал большой костер, хотя зачастую все уже расходились в 9–10 часов, когда от сонливости начинали слипаться глаза, а пустыню окутывала ночная прохлада.

Коллективная гордость тоже была отличительной чертой этого племени. Почти все, кого я встречала, разделяли подход Ала Кристенсена, бывшего арт-директора рекламной компании, который предпочитал называть себя человеком без недвижимости, а не бездомным[157]. Ал тонко чувствует слова – профессиональная деформация. Он описывал, как на его глазах в течение нескольких лет вакансии в рекламной сфере резко сократились, а оставшиеся должности уходили к более молодым креативщикам. По его словам, раньше он работал в «виртуальном агентстве», а теперь стал «виртуальным безработным». Алу непросто было находиться среди такой толпы. Ему пришлось покинуть РТР на середине семинара по бюджетированию, чтобы в одиночестве восстановить душевное равновесие. Но через несколько дней он вернулся. Ему нравились люди, которые приезжали на фестиваль, и он чувствовал, что тот очень облагораживает кочевников, «представляет их в хорошем свете, как достойных уважения людей – а не просто скопище неприкаянных бродяг».

Линда была счастлива оказаться в такой компании. Она хотела узнать как можно больше и ходила на семинары, которые, как правило, начинались в десять утра. Большинство ветеранов РТР уже были знакомы с тем, чему учил здесь Боб: они либо дошли до этого сами, либо ходили на похожие семинары в прошлые годы, либо читали его книгу «Как жить в машине, автофургоне или грузовике… а также вылезти из долгов, путешествовать и обрести истинную свободу»[158]. Хотя книга Боба была посвящена материям вполне практическим, в ней также описывались некоторые упражнения для поднятия духа, граничившие с перформансом. «Практикуйтесь в своей квартире. Для начала переместитесь в спальню и перестаньте пользоваться другими комнатами». На следующем шаге предписывалось определить внутренние размеры будущего дома на колесах. Если вам достаточно, например, шести квадратных метров, то вы можете построить рабочую модель по этим параметрам. «Возьмите какие-нибудь большие картонные коробки и отгородите ими пространство два на три метра в углу спальни, – предлагается в книге. – И переезжайте в свой картонный “фургон”. Вместо спальни вы теперь будете жить в маленьком картонном грузовичке». (Тем, кого перспектива перебраться в автомобиль приводит в ужас, трудно представить, как тренировочное проживание в коробке из-под холодильника может на что-то вдохновить.)

Однако почти все, включая ветеранов, приходили на мастер-классы со своими стульями и внимательно слушали. Некоторые записывали. Другие ежились от холодного утреннего воздуха и грели руки в глубоких карманах кофт или потягивали горячий кофе из кружек. Кто-то пытался навести порядок в бродячей орде кочевничьих собак. Породы были самые разные – от чихуа-хуа до енотовой гончей и кроткого полуволка, – и во время семинаров все они слонялись поблизости, приветствовали друг друга, выпрашивали угощение, нюхали пепел в кострище, метили креозотовые кусты (и один раз мой диктофон) и порой затевали драки.

На одном из самых оживленных семинаров обучали искусству неприметной парковки. Занятия были ориентированы на городских жителей, которым приходится обходить законы. Им рассказывали о том, как слиться с местностью, чтобы в один прекрасный день не услышать зловещий «стук»: полицейской дубинки в дверь кузова, кулаков какого-нибудь забулдыги, молотящего по стенам, или ноготков любопытного прохожего, который, щурясь, заглядывает в окна с вопросом: «А тут живет кто-то?» Все знают, что такое «стук». Это общий враг[159]. Сванки он даже мерещился в кошмарах. «Иногда мне снится странный сюрреалистичный сон о том, как кто-то стучится ко мне, – писала она. – Обычно это происходит, когда мне не очень нравится место, где я припарковалась. Это просто вымораживает. Снаружи никогда никого нет. Ну, иногда кто-то есть, но если это полицейские или охранники, то они обычно РАЗГОВАРИВАЮТ».

Первый совет Боба – найти безопасную зону. Как человек, долгое время работавший в супермаркете и живший на парковке, он с большой теплотой относится к круглосуточным магазинам. Также он говорил, что в некоторых городах, где круглосуточные парковки у Walmart запрещены, кочевники могут найти приют у других крупных сетей, в том числе Kmart, Sam’s Club, Costco, Home Depot и Lowe’s. Обычно не отказывают в помощи организации, где можно поработать за бартер. Сеть ресторанов Cracker Barrel дружелюбно относится к кочевникам. Небольшие торговые центры или круглосуточные кафе – тоже вариант. Иногда лучше всего поставить своего железного коня между двумя организациями: в каждой будут думать, что вы приехали к соседу. Где бы вы ни парковались, разумнее всего вставать задом – тогда нос машины смотрит на дорогу и в случае неприятностей можно быстро уехать. А если вы какое-то время останавливаетесь на одном месте – особенно вблизи жилых кварталов, – то лучше иметь дневное и ночное пристанища. Днем стоит выбрать место, где можно заниматься своими обычными делами и подготовиться к вечеру. В ночное место вы едете только после наступления темноты и только затем, чтобы там поспать, а на следующее утро сразу же уезжаете. Если в ночном месте вам нужно освещение, то используйте красные лампы: они не такие яркие.

Боб также подчеркивал, что всегда нужно иметь наготове правдоподобное объяснение, почему вы здесь. Если припарковались рядом с больницей, то вы навещаете пациента. Если у автомастерской – ремонтируете двигатель. Но он советовал слушателям знать меру в создании алиби и не увлекаться художественным вымыслом. «Если рассказчик вы так себе, то не пытайтесь сочинять истории», – говорил он.

Еще один пункт – маскировка. Машина должна быть чистой, никакого грязного белья и хлама на пассажирском сиденье, стоит избегать украшений, которые могут привлечь внимание, вроде брелоков на антеннах и наклеек на стеклах и бамперах. (Последний пункт вызвал ироничные шуточки. «А как же наклейка “Спроси меня про Иисуса”? Разве она не отпугнет людей?» Один нерелигиозный кочевник прилепил такую наклейку на свой кемпер, чтобы пошутить и заодно провести эксперимент.) Боб советовал жителям грузовиков маскироваться под рабочих: оставлять на виду защитный жилет, крепить на крышу зубчатые рейки. Те, кто обитает в белых фургонах, могут сойти за местный сервис – сантехника или кейтеринг, – среди машин которых легко затеряться. Также не стоит задраивать все люки: при виде машины с плотно зашторенными окнами люди могут задуматься о том, что там происходит. И нужно оставаться незаметным, когда идешь мыться в общественных местах, например надевать охотничью или походную жилетку со множеством маленьких кармашков, в которых можно пронести предметы гигиены.

Боб подчеркивал: полиция не всегда враг. Некоторые кочевники вспоминали, как слышали «стук» местных офицеров, которые просто хотели узнать, всё ли у них в порядке. Одна кочевница из Огайо рассказывала о добром копе, который иногда угощал ее кофе. Заранее «прощупав почву» в городе и пообщавшись c местными, можно узнать, какая там обстановка. В спокойных местах лучше всего сразу же прийти в полицейский участок, рассказать свою печальную историю и спросить, где в городе можно спокойно припарковаться на ночь. И помните: какими бы изворотливыми вы ни были, скорее всего, местная полиция знает, что вы здесь. «Копы не дураки. Они поймут, что здесь что-то нечисто, если вы в течение последних шести месяцев “просто проезжали мимо”».

Но все признавали, что лучше вовсе избегать встреч с полицией. Некоторые делают это очень оригинальным способом. Один кочевник в Сети рассказал, что загрузил на смартфон приложение с настройкой на частоту полиции. Слушая, что передают по местным каналам, он мог узнать, донес ли кто-нибудь о его нелегальном проживании, и смыться до того, как приедут копы. У этого способа был еще один плюс. Если на горизонте показывались хулиганы, их можно было отпугнуть, включив полицейское радио погромче, со всеми тресками и помехами, чтобы все подумали, что эта машина – средство передвижения правоохранительных органов под прикрытием.

На другом популярном семинаре Боб рассказывал о бюджете. Большая роль отводилась оде минимализму и выпадам против культуры потребления. Боб говорил людям, что, будучи рабами рыночной экономики, они могут стать свободнее, урезав расходы и тратя меньше. «По общественным стандартам я нищий, но по стандартам кочевников я живу очень неплохо», – объяснял он. Боб советовал экономить бензин, по возможности подвозя друг друга до городов, избегая ненужных поездок и сверяясь с мобильными приложениями, с помощью которых можно найти дешевые заправки. Он настоятельно советовал откладывать определенную сумму на крайний случай – около 2000 долларов, – даже если копить ее придется постепенно: можно завести конверт и каждый день класть туда по 3 доллара. Боб сказал, что знаком с некоторыми людьми, которые живут на 250 долларов в месяц. «Кто из присутствующих живет в месяц на 500 долларов или меньше?» – спросил он. Несколько человек подняли руки. «А у кого нет долгов?» Несколько рук превратились в лес, послышались смешки и аплодисменты. Один человек встал, чтобы сделать фото. «Такого вы нигде в Америке не увидите!» – восхищался он.

Когда кто-то поднял вопрос о заработке в дороге, один путешественник рассказал, что работает крупье в казино за покерным столом. По всей стране казино нанимают временных сотрудников, там легко получать 30 долларов в час и кормят бесплатно. На своей первой работе в Лас-Вегасе он получил 11 000 долларов за семь недель. Наниматели не обращают внимания на возраст; устроиться могут в том числе и те, кому семьдесят-восемьдесят лет. Из минусов он назвал только два. Во-первых, начинающим нужно проходить обучение. В каких-то казино оно бесплатное, но в других может обойтись в несколько сотен долларов. Во-вторых, приходится мыться каждый день.

Линда рассказала мне, что после этой лекции вакансия крупье показалась ей великолепным вариантом: пока она не была уверена, что вернется обратно в Amazon. Она сразу же вспомнила те дни, когда работала продавщицей сигарет и официанткой в казино Riverside. «Я бы сразу туда пошла! – говорила она. – Я хочу работать крупье».

На других семинарах рассказывали об установке солнечных панелей, временных работах, готовке на маленьких кухнях и выживании на природе. Во время анонимной сессии вопросов и ответов участники писали на клочках бумаги мучившие их вопросы и бросали в жестяную банку. Ведущий вынимал их и зачитывал. «Что мне делать, если семья не примет мой образ жизни?», «Как найти партнера?» Не обошлось и без местной шутки: «Как заниматься сексом в фургоне?»

Боб также рассказывал, как дешево вылечить зубы в небольшом мексиканском городе Лос-Альгодонес, который в шутку называют «Молярный город», потому что около 350 практикантов ютятся там в одном районе. Линда собиралась как-нибудь туда съездить, чтобы починить протез верхней челюсти. Он выпал у нее из кармана рубашки, когда она наклонилась погладить Коко, и Линда случайно наступила на него. Боб впервые поехал в Лос-Альгодонес, когда увидел расценки на 2500 долларов у стоматолога в Неваде. Он не мог позволить себе такого. В итоге за те же услуги он заплатил 600 долларов. Разница не всегда такая впечатляющая, но в Лос-Альгодонесе цены на стоматологические услуги обычно вдвое ниже американских.

Боб стал каждый год ездить в Лос-Альгодонес на чистку за 25 долларов. Поскольку в городе также полным-полно дешевых аптек и оптик, Боб затарился безрецептурными препаратами на случай повышения давления, а также заплатил около 100 долларов за проверку зрения и новые очки. В одной такой ежегодной поездке я присоединилась к нему. Мы проехали 130 километров от Кварцсайта до Юмы (кто-то из нас всегда тащил на буксире машину второго ради экономии бензина), а затем чуть на запад, к небольшому приграничному поселению Андраде. Мы припарковались у казино, принадлежавшего местному племени квечан, и пересекли границу, проехав мимо таблички, на которой крупными буквами было написано «BIENVENIDOS»[160], а мелким шрифтом пониже – предупреждение для американцев: «В Мексике запрещено носить огнестрельное оружие».

Боб повел нас к новому на вид зданию со стеклянно-мраморным фасадом. Справа висела растяжка с фотографиями улыбающихся пациентов – по большей части белых – поверх картинки зубного импланта. Мы вошли в зеркальные двери. Персонал носил чистые серо-синие халаты. Нас попросили присесть в зале ожидания, где по стенам висели дипломы. Боб позволил мне пройти с ним в стерильно чистый кабинет, где на монитор вывели его предыдущие рентгеновские снимки. Когда я ушла осматривать город, он сидел в кресле пациента под ярким светом с открытым ртом, а стоматолог заглядывал внутрь.

Выйдя на улицу, я прошла мимо сувенирных и алкогольных магазинов, рекламных стендов со скидками на слуховые аппараты и аптекой, маркерная доска перед которой оповещала о скидках на виагру и таблетки для похудения. У окна на скамейке сидели два зубных техника; один был в маске и вырезал гипсовый слепок небольшой ножовкой. Седоголовые туристы сидели на верандах, ели тако с креветками, потягивали «Маргариту», некоторые танцевали под живую музыку. Гитарист наигрывал Desperado. За углом из бара доносились отзвуки Hotel California. Позже я прочла пост одного кочевника, который приехал в Лос-Альгодонес после РТР и которому чистили и делали снимки зубов под Take It to the Limit и Lyin’ Eyes. Кажется, здесь нет ни одного дома, где не играли бы песни Eagles[161].

Мы подождали, пока пройдет час пик (до трех дня), во время которого можно больше часа простоять в очереди на пропускном пункте через границу, а затем вернулись обратно в Аризону.

Линда наслаждалась своим первым РТР, когда мы с ней познакомились. Это произошло после семинара по бюджетированию. Я спросила, нравится ли ей фестиваль. «О! – сказала она. – Недавно, впервые за долгие годы, я ощутила счастье! Счастье! Это намного лучше, чем просто радоваться». В уголках ее глаз собрались улыбчивые морщинки, когда она рассказывала мне о поездке в город с Сильвианой. «Мы просто едем по городу в ее маленьком автобусе, ищем, где можно выкинуть мусор, я говорю: «Вот так мы живем. Это так замечательно – жить».

Спустя несколько дней Линда по-прежнему оставалась на волне светлых чувств. Она рассказала мне, как пыталась выжить, когда наткнулась на сайт Боба. «Теперь я не выживаю, я цвету! – восторгалась она. – А в этом, знаете ли, и весь смысл – в старости хочется цвести, а не мыкаться».

После месяцев беготни по складу она наконец-то смогла немного расслабиться. То, что раньше раздражало, теперь воспринималось со смехом, как, например, один коллектор, названивавший ей и искавший другую женщину, у которой раньше был нынешний номер Линды. Поначалу Линда обреченно объясняла ему, что произошла ошибка. Теперь она говорила: «Подождите, я позову ее!» – и переводила телефон в режим ожидания минут на двадцать. И хохотала до упаду.

Джен и Эш присоединились к Линде на РТР в середине января. Закончив работу на Amazon, они съездили к родне в Колорадо, прошли по южному краю Большого каньона и посмотрели на экодома в Нью-Мексико. Отыскав Линду, они припарковали свою машину сразу за ее фургоном. Они вовсе не удивились тому, что за это время она обзавелась компанией новых друзей.

Одной из них была Лоис Миддлтон шестидесяти одного года, припарковавшая поблизости свой трехметровый трейлер Aloha 1995 года выпуска, который она называла «Дом, милый дом» или просто «Милый дом». Как и Линда, Лоис когда-то была строительным инспектором. Более двух десятков лет отработав на этой должности в Ванкувере, в 2010-м она попала под волну сокращений. Ее жизнь пошла под откос. Умер отец. Машину отняли за неуплату. То же случилось с домом. Лоис объявила себя банкротом. Поначалу она еще надеялась переехать к сыну, но у него тоже отобрали жилье. Когда Лоис села в «Милый дом», она не знала, что будет дальше. Или, по ее словам: «План был в том, что плана не было».

Линда еще этого не знала, но она уже встретила женщину, которая станет ее лучшей подругой: Лавонн Элис, шестидесятисемилетнюю писательницу, которая с октября жила в дороге. Долгое время проработав в новостной журналистике, в том числе в качестве корреспондента ABC, в итоге она осела в Миннеаполисе. Новый руководитель распустил новостной отдел. Лавонн перевели в менеджеры, но эта должность была не по ней. Ее уволили. Лавонн думала, что быстро найдет новую работу, но в свои пятьдесят вдруг поняла, насколько жесток рынок. «Я была уже вроде как не в том возрасте», – вспоминает она. После переезда к сестре и долгой погони за работой ей наконец предложили место: читать тридцатисекундные транспортные отчеты за 10 долларов в час. Она согласилась, первое время работала в Лос-Анджелесе, потом в Сан-Диего. Жить приходилось скромно – особенно учитывая, что Лавонн была матерью-одиночкой и младший сын еще жил с ней, – но она справлялась до тех пор, пока не начались мигрени. Со временем она обнаружила, что очень чувствительна к ароматизаторам и химикатам. В доме она оставила только чистящие средства без отдушек, но из офиса уходила с пульсирующей болью в голове. Наконец она уволилась и стала жить на пособие по инвалидности. Иногда ей удавалось найти заказы в интернете, но дохода они приносили немного. В итоге она стала спать на кушетке в гостиной в квартире с одной спальней, в которой жили также ее сын и его жена. Ей была отвратительна мысль о том, что она их стесняет, но она не знала, куда пойти. Однако и жить так она тоже не могла. Потом она прочла книгу о жизни в автофургоне. И у нее появилась идея.

Летом 2013 года Лавонн арендовала машину и взяла напрокат палатку, чтобы съездить на мини-версию РТР под Флагстаффом. В своем блоге The Complete Flake она описала этот трансформационный опыт.

Я нашла своих людей: разношерстную компанию маргиналов, которые окружили меня любовью и принятием. Говоря «маргиналы», я не имею в виду «неудачники» или «отщепенцы». Это умные сострадательные трудолюбивые американцы, у которых с глаз спала пелена. После долгих лет погони за мечтой они поняли, что всё это обман[162].

Лавонн так всё это понравилось, что она купила фургон, коричневый GMC Safari 2003 года с 200 тысячами километров пробега. Она приобрела его за 4995 долларов на рынке подержанных машин в Эль-Кахоне и назвала «Лавэнн»[163]. Задние сиденья стали ее диваном и постелью. В задней части она устроила небольшую кухню. Лавонн собиралась раздать долги, выплатить всю сумму за машину, отложить на «подушку безопасности», живя на государственное пособие, и попытаться написать мемуары. За два месяца до встречи с Линдой она перебралась в Лавэнн и поехала повидаться с Бобом. Поначалу было сложно, особенно холодными ночами. Боб одолжил ей теплый спальный мешок и настоял, чтобы она оставила его у себя, сказав: «Мне он не нравится». Теперь Лавонн праздновала свой первый РТР в полностью укомплектованном фургоне. Два новых друга помогли ей установить солнечную панель на крышу. Она сама вызвалась вести общие утренние прогулки, которые начинались каждый день в 8:30 у общего костра. Однажды она пригласила всех желающих на завтрак с яичницей и картофелем. Я пришла с апельсиновым соком и яйцами. Лавонн смерила меня скептическим взглядом. Она сказала, что люди могут почувствовать себя некомфортно в присутствии журналиста. Они боялись, что я выставлю их «бандой бездомных бродяг». Я ответила ей, что у меня нет таких мыслей, и отошла поговорить с другими гостями.

Вскоре в лагере все только и говорили, что о мероприятии, которое пересекалось с РТР и на которое каждый год собирались тысячи кочевников: «Кварцсайт – спорт, отдых и автошоу». Название слишком длинное, поэтому все называли его «Большая палатка». Свои товары демонстрировали более двухсот участников – поэтому мероприятие напоминало огромный рекламный ролик. Зазывалы в наушниках рекламировали блендеры и резиновые щетки. В киосках выставляли весь спектр лекарств от всяческих болезней: от тревожности до артрита, болей в спине и шишек на пальцах, от подагры и пяточных шпор до боли в мышцах и ишиаса. Один сервис обещал помочь владельцам перевернувшихся домов на колесах, плакаты оповещали: «Мы решим ваши проблемы с выплатами за фургон». Здесь были стойки Американской ассоциации отдыха нудистов, автострахователя Twin Peaks и America’s Mailbox – сервиса, который обещал «доставку почты и услуги по прописке» временным работникам, которым срочно нужен был адрес в Южной Дакоте. На других стендах продавали ролики для чистки одежды, суперклей, ошейники для домашних животных, огнетушители и ортопедические подушки.

Здесь же располагались стенды компаний, нанимавших временных работников. Amazon отправила своих представителей, которые записывали желающих и раздавали сувенирные стикеры с улыбающейся эмблемой CamperForce. Не обошлось и без рекрутеров Лесной службы США, которые зазывали на вакансию смотрителя лагеря. Некоторые опрашивали кандидатов и утверждали их, не сходя с места. У одного представителя были с собой формы, которые он выдавал завербованным. Агентство по найму временных сотрудников под названием Express Employment Professionals искало сотрудников на ежегодный сбор сахарной свеклы. «Если вы готовы оставить заявку, то, считайте, вы уже наняты на грядущий сезон, – сообщил мне представитель. – Мы примем вас прямо сегодня».

Больше всего внимания привлекал к себе стол с подсвеченной вывеской Adventureland[164]. На трехэкранном дисплее всплывали фотографии седовласых работников парка развлечений в синих рубашках-поло с пластиковыми бейджами. Улыбающиеся люди сидели в первом вагоне на американских горках, катались на антикварном локомотиве, ели на фудкорте и держали в руках огромные плюшевые призовые игрушки. Помимо фотографий, здесь были рисунки – желтые смайлики и фигурки собак с высунутым языком, – а также слоганы:

Вновь почувствуйте себя ребенком!

Эй, трудопутник, время веселиться!

Кемпинг + работа + улыбки = веселье!

Парк Adventureland располагается в Алтуне. Его представителям было поручено набрать около трех сотен работников, которые бы развлекали посетителей за оклад 7,25–7,5 доллара в час. У парка есть собственная парковочная зона, где сотрудникам предлагают остановиться – за деньги. С июня по сентябрь стоимость парковки составляет 160 долларов в месяц; те, кто остается до конца сезона, могут не платить в августе и сентябре.

Менеджеры Adventureland уже двадцать лет нанимают возрастных временных работников и ценят их оптимистичный настрой. «Мне кажется, некоторые трудопутники могли бы разговорить столб линии электропередачи, у них есть дар убеждения, – распинался директор по кадрам Гэри Пардекупер во время видеоинтервью для Workamper News в 2012 году. – Нам это нравится, и нашим гостям тоже».

Я общалась только с одной бывшей работницей Adventureland. Мы познакомились, когда она трудилась на Amazon в Фернли. Ей там не понравилось. «Начальство было ужасное, публика отвратительная, погода мерзкая, и это в Айове, где очень жарко, – выпалила шестидесятидвухлетняя женщина, добавив, что многие ее коллеги ушли, потому что с ними плохо обращались. – Один мужик так разозлился, что прыгнул в свой фургон. Навес у него был раскрыт и прибит колышками, но он взял и уехал», – добавила она и со смехом рассказала, как тент хлопал на ветру.

Тогда я не знала, что на следующий год мне выпадет шанс в середине июля остановиться в Adventureland во время путешествия по стране. День был влажный, столбик термометра поднялся градусов до тридцати, воздух рябил от жара. Тематический парк казался красочным миражом посреди кукурузных полей и «Луговых прерий» (так назывался соседний ипподром, где можно делать ставки). Кемпинг для служащих был засажен ясенями. На многих фургонах красовались американские флаги, а номера были со всех центральных штатов: Айовы, Небраски, Миннесоты и Южной Дакоты. На заднем плане виднелась пара палаток. Среди кочевников были несколько постоянных жителей – их статус можно было определить по сорнякам, проросшим сквозь шины, и рослым кустам томатов, зеленеющих в двадцатилитровых ведрах.

Создавалось ощущение, что персонал парка поделен на две равночисленные группы: старшеклассники и пенсионеры. Кое-где попадались сувенирные лавки. В одной продавали футболки с надписями «Хочешь поговорить об Иисусе? Молись» или «Бог более велик, чем любой провальный план, долг, болезнь, армия или гора на твоем пути». В другом киоске продавщица лет шестидесяти восторженно рассказывала о недавнем повышении зарплаты, чем всех приводила в удивление. Теперь они получают 8,5 доллара в час. Она и ее коллеги говорили, что это произошло якобы из-за общественного давления: Walmart начала платить своим сотрудникам по 9 долларов. Она добавляла, что, хотя и приехала сюда поработать на неполную ставку, ее наняли на целый день из-за недобора сотрудников. Это объясняло, почему даже в разгар сезона по всему парку висели объявления: «Нанимаем сотрудников! Веселая летняя работа. Трудитесь вместе со всеми своими друзьями!» Я сменила тему и спросила, какой у нее любимый аттракцион. «Мой любимый аттракцион – когда кто-нибудь отвезет меня домой на гольфкаре», – отшутилась она.

Другая служащая семидесяти семи лет рассказала, что раньше она набирала сотрудников в Adventureland. Она гордилась тем, что почтенный возраст и сопутствующие болезни не стали камнем преткновения для ее коллег, и добавила, что сейчас она дружит с коллегой, которому восемьдесят. «Ко мне и восьмидесятишестилетние приходили, – говорила она. – У нас был инвалид-колясочник, который мог работать с пультом, и мы определили его в бассейн. Был однорукий мужчина, который присматривал за аттракционами». Работник на американских горках носил бифокальные очки в тонкой оправе и соломенную шляпу с широкими полями. Он сказал мне, что ему восемьдесят один.

Но даже самый оптимистичный настрой не мог предотвратить все беды. Менее чем через год после моего визита в Adventureland один трудопутник погиб в результате несчастного случая. Стив Бухер шестидесяти восьми лет, бывший почтальон и пастор, помогал пассажирам на водном аттракционе, когда транспортная лента с лодками запустилась раньше времени. Стоя одной ногой на лодке, которая поехала вперед, он упал с бетонной платформы на ленту и проломил себе череп[165].

Adventureland на следующий день вновь открыли аттракцион. Проведя расследование, государственные службы спустя два месяца выслали им уведомление о нарушении. Они потребовали усилить меры безопасности и назначили штраф в 4500 долларов.

После открытия «Большой палатки» атмосфера на РТР поменялась. До этого дни лениво текли. Теперь время понеслось вскачь. Многие стали уезжать в город на весь день. Когда они были в лагере, в воздухе витали вопросы вроде «Куда ты поедешь дальше? Когда я снова тебя увижу? Ты нашел работу?». Четырнадцатидневный срок бесплатной парковки подходил к концу, и в этот год нельзя было обойти запрет. В первый день фестиваля приехал сотрудник дорожной службы, выдал всем разрешения и записал все номера. Через некоторое время всем придется уехать минимум на сорок километров.

Скоро все разъедутся. Кто-то будет жить сам по себе. Другие объединялись в маленькие путешествующие группы. Через несколько лет наибольшей популярностью среди счастливчиков с паспортом и деньгами на бензин будут пользоваться пляжи Баха в Калифорнии. Иногда группы кочевников заезжают в Slab City – лагерь бродяг, непризнанных художников и перелетных пташек на месте бывшей военной базы у Солтон-Си, самопровозглашенный «Последний оплот свободы» (филиал участников РТР там носит название «Друзья Боба»). Другие поедут в окрестности Юмы. Один из популярных лагерей там носит название Fortuna Pond («Пруд Фортуны»). Днем там всё безмятежно, а ночью кажется, будто попал в мир «Сумеречной зоны»: поля отбрасывают зловещий зеленый свет под фонарями самолетов-опылителей, звучно гудящих в ночи.

По окончании РТР Боб снял знак при въезде. Сильвиана собрала то, что осталось на месте фримаркета – в том числе большое соломенное сомбреро, которое никто не взял, – чтобы сдать в местный комиссионный магазин. Линда сварила кофе, и я выпила с ней чашечку. Она показала свою новую электромагнитную катушку, которую друг помог ей установить. С ней она сможет заряжать аккумуляторы в машине прямо во время поездки, не перегружая счетчики. Скоро пришла весточка, что Боб уехал на новую стоянку в Эренберге. Всех желающих он звал за собой. Линда поспешила покинуть лагерь. Она обняла на прощание Джен и Эш. Девочки собирались отправиться на юго-запад, а затем вновь устроиться на временную работу на ранчо в долине Салинас или, выражаясь словами Эш, в «Страну Стейнбека». Ранчо участвовало в международной программе WWOOF («Всемирные возможности на органических фермах», ВВОФ) и предоставляло еду, жилье и стажировку в обмен на труд волонтеров, которые называют себя ВВОФерами. После этого они собирались двинуться дальше вглубь континента на оплачиваемую работу в качестве смотрителей лагеря в Национальном парке Секвойя.

Линда поехала на запад по шоссе к реке Колорадо, свернув с дороги прямо у калифорнийской границы. Далее она двигалась параллельно автостраде, мимо знака «Тупик». Пейзаж здесь был пустынный и глухой. Земля засыпана гравием. Растительности практически не наблюдалось; по сравнению с этим местом пустыня вокруг Кварцсайта выглядела Эдемским садом. В стороне от незаасфальтированной дороги притулились дряхлые потрепанные автофургоны. Глядя на спущенные шины и общее плачевное состояние железа, можно было сказать, что они прибыли сюда давным-давно и с тех пор не выезжали, их владельцы осели здесь надолго. Де-юре Bureau of Land Management ограничивало проживание здесь двумя неделями. Но это правило – как и вся территория – не привлекало внимания ни полиции, ни визитеров, возможно, из-за унылой местной атмосферы. Немногие кочевники захотели бы остаться здесь жить, а тем, кто искал уединения, это было только на руку. Сколько бы раз я сюда ни наведывалась, я ни разу не видела смотрителей и не слышала, чтобы кого-то попросили уехать.

Фургоны здесь парковали дальше друг от друга, чем на РТР. Интроверты восстанавливались после двух недель в обществе. Некоторые всё еще собирались по утрам попить кофе. После одной из таких посиделок я встретила Сильвиану, которая расположилась в своем фургоне вместе с кошкой Лейлой и читала книгу под названием «Мельница Гамлета: эссе, исследующее истоки человеческого знания и его передачу через миф»[166].

– Как по-вашему, сколько здесь людей? – спросила я.

– Никто не знает! – весело ответила она. – В этом всё и дело. Здесь теневая Америка.

Хотя кочевники рассеялись по пустоши и постоянно переходили с места на место, мне показалось, что их было около пятнадцати. Я также наткнулась на Лавонн. Здесь она вела себя дружелюбнее, чем на РТР, была не так напряжена. Она рассмеялась и пожала плечами, когда я ей напомнила об опасениях, что чужой человек может назвать ее друзей бандой бездомных бродяг.

«А почему идея бездомности вызывает такой эмоциональный отклик? – размышляла она. – Некоторые сочли бы меня бездомной. Но я так не считаю. У меня есть убежище».

В то же время, по ее словам, ей было стыдно, что она относит себя в другую категорию и тем самым, может быть, растравляет общественную язву.

К тому времени Линда и Лавонн сдружились настолько, что решили попробовать трудиться вместе. На следующую работу в качестве смотрительницы лагеря Sherwin Creek в Маммот-Лейкс Линда заступала весной. «Большая палатка» еще не закончилась, и там была стойка рекрутеров из California Land Management. По совету Линды Лавонн и еще одна кочевница – Триш Хэй пятидесяти девяти лет, жившая в Nissan Sentra, – собирались поискать через них работу.

В тот день я сидела рядом с Линдой, которая в чайнике грела воду для мытья посуды. Она объяснила, что вообще-то горячая вода у нее должна была быть и так, но кто-то в Неваде продал ей не тот аккумулятор – работающий от двигателя, а не от глубокого заряда, – чтобы производить электричество в фургоне, и заряда не хватало, чтобы качать воду в накопитель у раковины. Она с радостью поехала в Эренберг, но не хотела задерживаться там так же долго, как Лавонн, которая собиралась следовать за Бобом с небольшой командой, оставшейся после РТР. Тем временем Боб следовал своему обычному плану: оставаться в Эренберге, пока не наступит жара и гремучие змеи не выползут, а затем поехать в горы, в Коттонвуд и Флагстафф. Прежде чем заступить на новую работу, Линде нужно было еще решить несколько задач, в том числе поискать участок земли и опустошить старую ячейку в камере хранения. Поэтому она без долгих разговоров попрощалась.

После ее отъезда Лавонн выложила в своем блоге фотографию Линды и написала:

Еще один новый друг уехал, и мне опять грустно. Один за другим они отправляются в новые места. Я уверена, что с некоторыми из них еще увижусь, но эта грусть – неизбежная составляющая кочевой жизни. Люди приходят в твою жизнь и уходят. Не нужно цепляться за них.

На этой фотографии – Линда Мэй, вторая мать для всех, кто ее знает, которая кормила нас гренками и смешила. Среди нас не было никого, кто бы не любил Линду. Она уехала искать участок, где начнет строить самодостаточный экодом. Я пообещала помочь ей (насыпать землю в шины), так что у меня будет повод снова увидеться с ней[167].

Оставив друзей позади, Линда проехала 612 километров на юго-восток в пустыню в округе Кочис, где не было драконовских строительных норм, а земля стоила дешево. Она надеялась подыскать несколько гектаров для своего экодома, но после нескольких часов изучения местности осталась ни с чем. Место было слишком уединенное. После шумного РТР – с его теплой атмосферой общины и единства – жизнь отшельницы ее не привлекала. «Сюда никто не приедет меня навестить, – подумала она. – Я лучше найду участок там, куда семья сможет ко мне приехать, ведь в этом весь смысл: чтобы до дома можно было добраться и я могла приглашать гостей». Одну ночь она провела на парковке рядом с мексиканской границей. Потом снова вернулась на дорогу.

Линда отправилась в путь, чтобы освободить ячейку в камере хранения в пригороде Финикса, которую она арендовала четыре года. («Думаю, мне просто хотелось забросить всё это куда-нибудь», – вспоминала она.) Загрузив всё в свой фургон, Линда поехала к другу в Нью-Ривер. Она оставила памятные вещи: акварельный рисунок существа, отдаленно напоминающего кота, который ее внук Джулиан нарисовал в детском садике, и поздравительную открытку от младшей дочери Валери с девушкой в стиле пин-ап в купальнике с кактусами. «Ты всё такая же милая колючка!» – значилось на ней. Но от всего остального: старого патефона, набора стеклянных ламп с пушистыми колпаками, груды посуды – Линда собиралась избавиться. Она стала устраивать домашние распродажи. За вычетом перевозки хлама в Нью-Ривер в первую неделю она заработала 99,75 доллара. «Я больше никогда не буду арендовать ячейку», – клялась Линда. Вскоре она написала мне, поделившись цитатой, которую нашла в Сети и сочла поэтичной: «Столкновение с препятствиями неизбежно приводит к разочарованию, когда ты ломаешь оковы, мешающие выйти на свободу».

Тем временем племя РТР перекочевало из Эренберга, где жара становилась невыносимой, в Национальный лес Прескотт неподалеку от Коттонвуда, который располагался на девятьсот метров выше и где было градусов на десять прохладнее. Там кочевники разбрелись по местности. Кто-то остановился на открытом месте, чтобы любоваться видом плоских холмов, залитых солнечным светом. Другие устроились пониже, под сенью леса, где не дул ветер. Боб, Лавонн и Сильвиана тоже были там, вместе с другими новыми друзьями Линды. Среди них оказались Атли Поммер тридцати четырех лет, бывший водитель междугородного автобуса – он ездил на Chevrolet Astro, получившем прозвище в честь популярного певца 1960-х Донована, – и Самир Али шестидесяти пяти лет, лишившийся своей халяль-фермы на фоне резкого роста цен на сено из-за засухи на западе и теперь живший в фургоне вместе со своим чихуа-хуа, мистером Пико. (Правоверный мусульманин Самир служил своей вере с помощью приложения на телефоне, которое пять раз в день напоминало про молитву. В приложении также был компас, указывающий на Мекку, и Самир пользовался им во время парковки, чтобы фургон всегда стоял в нужном направлении. «Это универсальное приложение», – восхищался он.)

Когда домашние распродажи подошли к концу, завершался и март. Линда отправилась в Коттонвуд и приехала как раз к вечеринке с пиццей. Боб ухитрился накормить одиннадцать человек пирогами на общую сумму 28 долларов. Затем они сожгли калории во время прогулки под закатно-лиловыми небесами. В группе в основном были женщины – семь женщин, трое мужчин и один мальчик-подросток, – и позже Боб отмечал, что это хорошая тенденция для культуры, которая долгое время насмехалась над независимыми женщинами.

На следующий день в лагерь забрел лесничий. Он изумленно поинтересовался, состоят ли они в клубе («Думаю, да!» – ответил ему Самир), и спросил, давно ли они здесь. Боб невинно соврал, что они приехали четыре дня назад (на самом деле прошло больше двух недель). Лесничий записал их номера и ушел. Это значило, что пошел отсчет их сроку и нужно решать, куда отправляться дальше. Все сошлись на Национальном лесу Кайбаб рядом с Флагстаффом. На высоте 2100 метров намного прохладнее. А автофургон Линды был в плачевном состоянии. Она хотела подлатать его в тепле, потому что жидкий каучук лучше схватывается при высоких температурах. Еще один член племени РТР, профессиональный художник Уэйн, залез на крышу и длинной шваброй нанес герметик на швы. Они успели как раз вовремя.

Во Флагстаффе они встали в лесу среди высоких сосен. Линда выложила фотографии в Facebook, чтобы друзья и семья их увидели. «Мне и собакам здесь нравится, – написала она. – Сколько бы вы заплатили за такой дворик? А тут всё бесплатно». Линда отблагодарила Уэйна домашним ужином: стейк из фарша, пюре и соус, поданные на фарфоровых тарелках 1930-х с логотипом Канзасской железной дороги, которые Линда урвала на распродаже. Поскольку тарелки прожили три четверти века и не потрескались, Линда решила, что они достаточно прочные, чтобы поселиться в ее автофургоне. Она также подружилась с Лори Хикс, матерью-одиночкой с больным сердцем, которая жила со своим тринадцатилетним сыном Расселом и собакой Кайли в синем фургоне 1995 года выпуска, названном «Бейб» в честь быка Поля Баньяна. Вместе они исследовали новое место. Придя в гости к Линде, Рассел и Кайли нашли огромный лосиный череп. А Линда подарила Лори экземпляр книги «Путешествия Чарли в поисках Америки», которую Лори буквально проглотила. Очерк Джона Стейнбека о путешествии в кемпере по американским дорогам в компании французского пуделя пользовался популярностью среди кочевников, потрепанные книжки передавались из рук в руки[168].

Через несколько дней Линде нужно было трогаться с места. Скоро ей предстояло заступить на работу в качестве смотрительницы лагеря в Маммот-Лейкс в Восточной Сьерре. В первый день она проехала десять часов и остановилась на ночь в Тонопе. Линда вывела собак на прогулку. Уже в машине с Коко внезапно случился припадок. Собака вся сжалась и заскулила, а потом обмякла и перестала дышать. В панике Линда прижалась ртом к ее челюстям и вдохнула в нее воздух. Скоро Коко открыла глаза. Она не шевелилась, но дышала. Линда приложила к ее спине упаковку замороженных овощей – она слышала, что так можно смягчить собачьи судороги, – и позвонила дочери. Одра изучала эфирные масла и посоветовала ладан. Линда нанесла немного состава Коко на лапы. Мышцы расслабились. Вскоре она засопела. Линда еще долго сидела с ней, глядя, как тихо поднимается и опускается грудная клетка. На следующее утро Коко вела себя как ни в чем не бывало. Еще дрожа от волнения, Линда проехала последние 240 километров, отделявшие ее от Маммот-Лейкс.

В лагере Sherwin Creek было тихо, когда Линда приехала туда в середине апреля. Единственными гостями оказались олени и грузовик с ездовыми собаками, которых везли на съемки фильма. Через неделю грянули зимние холода. Сосульки длиной сантиметров тридцать повисли на ее кабине, а на крыше фургона вырос тяжелый сугроб – с такими ранее ее машинке сталкиваться не приходилось. Но внутри было тепло и сухо: недавно залатанная крыша не текла. Коко выглядела здоровой. Линда подумала, что жизнь в принципе хороша. Она отметила свой день трезвости 28 апреля – двадцать четыре года в ясном уме и трезвой памяти. «На глаза наворачиваются слезы благодарности, когда я пишу это, – заявила она в Facebook. – Моему старшему внуку двадцать один, и всю свою жизнь он видел трезвую любящую бабушку. Разве это не чудо? Молитвы были услышаны… Я счастлива, довольна и свободна».

Линда как-то пошутила, что поздравлять алкоголика с завязкой – всё равно что поздравлять страдающего геморроем ковбоя с тем, что он не ездит на лошади. Но на ее страницу посыпались радостные комментарии от семьи и друзей, отмечавших новую веху. «Спасибо, что поборола зависимость и светом и осознанностью изгнала болезнь, которая много поколений терзала нашу семью, – написала Одра. – Я очень тебя люблю».

Денег уже было в обрез, но ничто не могло испортить настроение Линды. Она растягивала скудные припасы, готовила чилакилес из зачерствевшей тортильи и французскую запеканку из старого хлеба. Непортящиеся продукты почти кончились. В холодильнике оставалось четыре яйца, два литра молока и заправки (кетчуп, майонез, горчица и джем). Линда шутила, что это «еда, которую кладут на еду». Затем ей пришла пенсия, и она заново наполнила холодильник.

В конце мая мы с Линдой общались по телефону. «Такой чудесный день! В лагере полно народу», – радостно сообщила она. Я спросила, как дела с поисками участка. Линда ответила, что последняя разведка не удалась. Теперь она изучала территорию вокруг Джулиана, в часе езды на восток от Сан-Диего. «Это в горах, старый городок, где раньше добывали золото, и там очень красиво, – рассказала она мне. – А на крайний случай, про который всегда думают выживальщики, рядом есть водоем. Если начнется страшная засуха, можно будет принести воды. С погодой никогда не угадаешь». Линда также надеялась, что скоро у нее будет больше денег на свой проект: она собиралась работать смотрительницей лагеря до ранней осени, а потом снова присоединиться к CamperForce. Травмированное в прошлый раз запястье не зажило, но, поскольку до нового сезона оставалось еще несколько месяцев, Линда была настроена оптимистично. Несколькими неделями ранее она ободряла подругу, которая тоже хотела присоединиться к CamperForce, но боялась, что не выдержит изнурительного графика. «Не бойся, – ответила Линда. – Мы будем помогать друг другу».

А мне Линда сказала, что всё замечательно. «Вся моя жизнь состояла из взлетов и падений, – говорила она. – И лучше всего она стала, когда у меня осталось совсем мало вещей». Мы поговорили о ее собаках, о том, как она надеется обновить свою машину. Но вскоре ей пришлось извиниться («Кажется, ко мне идет кто-то из лагеря!») и вернуться к работе.

Глава 8. «Хален»

К тому времени, когда Линда начала работать в Sherwin Creek, я уже полгода опрашивала трудопутников. Параллельно я шерстила СМИ – в Сети, печатные и радио – на предмет любой информации об этой субкультуре. По некоторым источникам создавалось впечатление, что кочевой образ жизни светел и приятен и даже может сойти за эксцентричное хобби, что это вовсе не стратегия выживания в эпоху, когда непомерные цены выжили американцев из обычных домов и они вынуждены искать способы существовать на гроши.

Один выпуск популярной новостной радиопрограммы начинался со следующих слов корреспондента: «Конечно, Санте нужны эльфы, чтобы доставлять подарки вовремя. Amazon.com необходимы работники!» Репортер представлял одного из участников CamperForce, жившего на парковке в Коффивилле. Почти все три минуты выпуска они обсуждали, как весело путешествовать по стране и заводить новых друзей. Четыре раза диалог прерывался взрывами смеха[169].

Другие истории были менее восторженными, но в них всё равно подчеркивались радостное ощущение от дороги и товарищеские отношения внутри субкультуры, а трудности, которые многих заставили переосмыслить свою жизнь, оставались за кадром. С одной стороны, уж не мне судить репортеров за те же впечатления, что сложились и у меня во время первых бесед. Журналист, который забегает на вечер, чтобы взять короткое интервью, редко так сближается с респондентами, чтобы услышать правду. Когда я впервые заговорила с трудопутниками, на меня обрушили поток банальных оптимистичных фраз. Были и предупреждения. Один участник CamperForce согласился со мной побеседовать, но попросил, чтобы я не изображала его и его товарищей людьми в состоянии тяжелого кризиса. «Есть много ленивых нытиков, дармоедов и бездельников, которые готовы жаловаться на что угодно, и их найти нетрудно, – с гордостью писал он. – Я не из их числа».

Подобное настроение «нет нытью» я видела и в Workamper News – журнале для кочевников[170]. «Вам нужно сменить отношение?» – спрашивал один заголовок. В статье грустным работникам с проблемами советовали искать решение во внутреннем мире. «Подумайте, можете ли вы поменять свое отношение к этому и не позволять мрачным мыслям расстраивать вас, успокаивая себя следующими утверждениями, – писал автор. – Мы не будем здесь вечно. Этот путь конечен. Мы пускаемся в путешествие, проводим время в исследованиях (или с семьей) и живем жизнью мечты».

Эта пламенная речь далека от реальности, но удивляться ей не стоит. В конце концов, позитивное мышление – национальный американский защитный механизм, практически народная забава. Писатель Джеймс Рорти отметил это во времена Великой депрессии, когда путешествовал по стране и опрашивал людей, вынужденных искать работу в дороге. В своей книге 1936 года он растерянно описывал, что многие из его респондентов оказались непоколебимо жизнерадостными. «За 15 тысяч миль я не встретил ничего более отвратительного и отталкивающего, чем американское пристрастие к выдумке», – писал он[171].

Я не настолько цинична. Это вполне в духе человеческой природы – в неспокойные времена надевать радостную маску и демонстрировать ее чужакам, но среди кочевников происходило кое-что еще. Думаю, истина в том, что люди могут одновременно бороться за жизнь и оставаться оптимистами, даже в самых тягостных испытаниях. Это не значит, что они закрывают глаза на реальность. Скорее, это подтверждает удивительную человеческую способность адаптироваться к любым условиям и в несчастье искать смысл и собратьев. Как отмечает Ребекка Сольнит в своей книге «Рай, построенный в аду: необычные сообщества, возникающие в результате бедствий»[172], люди во время кризиса не только приободряются, но и живут с «ошеломляющей, яркой радостью». Можно переносить трудности, которые испытывают нас на прочность, и радоваться, когда вы все вместе сидите у общего костра с такими же трудопутниками под бескрайним звездным небом.

Иными словами, кочевники, которых я опрашивала в течение нескольких месяцев, не были ни беспомощными жертвами, ни беспечными искателями приключений. Истина оказалась куда тоньше, но как мне было ее поймать? К тому моменту я уже не брала короткие интервью. Я много недель провела рядом с кочевниками, записывая их истории в пяти разных штатах, а потом жила в палатке в Кварцсайте, когда ночные температуры стремились к нулю во время зимних посиделок. Но я всё еще не видела ситуацию настолько глубоко, насколько мне бы хотелось: я не подобралась достаточно близко, чтобы ухватить суть их жизни. Для этого требовалось полное погружение: проводить с ними целые месяцы, день за днем, стать завсегдатаем в каком-нибудь из их лагерей.

В своей палатке я могла быть дикарем в пустыне, но на окраинах штатов, где большинство тех, о ком я пишу, живут в машинах. Жить в палатках разрешено только в определенных зонах. Поэтому я спала в шести с половиной километрах от места проведения РТР и каждый раз ездила туда. Чтобы присоединиться к кочевникам, мне требовался продуманный мобильный дом – где я могла бы писать, готовить, спать и где было бы хоть какое-то подобие туалета. Выражаясь языком кочевников, моя машина должна была быть «самодостаточной».

Несколько месяцев я искала объявления о продаже подержанных автофургонов. Многие поначалу выглядели привлекательными, но на поверку оказывались ржавыми и разваливающимися, в том числе один древний RoadTrek, хозяин которого сказал мне, что провел в нем много веселых лет. Наконец подвернулось кое-что подходящее: белый GMC Vandura 1995 года выпуска со стильной сине-зеленой полоской. (Позже друг заметил, что похожий автомобиль был у мистера Ти из сериала «Команда “А”», так что, возможно, ностальгия сыграла свою роль.) Для фургона, тарахтевшего несколько десятилетий, он был в отличном состоянии и всего с сотней тысяч километров пробега. Большую часть жизни он стоял «на якоре» у побережья Калифорнии, не видел суровых зим, а внутри всё было устроено для отдыха на природе.

Когда я впервые зашла в фургон, он показался мне больше, чем снаружи, словно он как-то нарушал законы физики, как TARDIS[173] из «Доктора Кто». Стены были обиты бледно-голубым бархатом. В задней части небольшой обеденный столик складывался в кровать. Здесь также имелся мини-холодильник на 12 вольт, маленькая плитка на пропане и переносной биотуалет: нужные удобства для жизни в глуши. На крыше был люк. Когда я открыла защелки и подняла крышку, то смогла выпрямиться, но с этого ракурса все мои представления о незаметности испарились: снаружи казалось, будто брезентовую палатку поставили на машину.

Фургону нужно было имя. Пообщавшись с кочевниками, я уже знала, как они любят всякие каламбуры в названиях. Мне уже встречались Vansion, Van Go, DonoVan, Vantucket и Vanna White. Друг предложил назвать мой фургон «Бетховен», в честь калифорнийской группы Camper Van Beethoven. Но мне вспоминалась песня Чака Берри «Посторонись, Бетховен» – не лучший настрой для водителя. И я назвала машину «Хален»[174]. Я родилась в конце 1970-х, когда рок был на пике популярности, и постаралась украсить фургон соответственно: портрет Эрнеста Хемингуэя на черном бархате, который я нашла на фримаркете в Кварцсайте, и череп белки, который Линда обнаружила в одном из лагерей, где работала. Нитка с синими стеклянными бусинами «от сглаза», которую я получила в подарок, болталась на зеркале заднего вида как единственное подобие сигнализации у меня в машине.

«Халена» мне продал житель Калифорнии. Мой лучший друг, журналист Дейл Махаридж, вместе со мной приехал его забрать. Вместе мы отправились на ферму его дяди в каньонах на севере округа Сан-Диего. Я сидела за рулем «Халена», пытаясь привыкнуть к этому шестиметровому двухтонному бегемоту. Это всё равно что управлять лодкой: фургон постоянно заносило в разные стороны, его приходилось выравнивать. (После такого вождения у меня первое время по несколько часов ныли плечи.)

Когда мы приехали, то припарковали «Халена» во фруктовом саду и принялись за работу. Проще всего было его отмыть: отскрести застывший кленовый сироп, пролившийся на мебель, и убрать ржавчину, проступившую на спицевом колесе.

Труднее всего было установить солнечную панель на 100 ватт. Многие кочевники устанавливают солнечные панели с помощью грузовых решеток с боковыми креплениями. С люком «Халена» так не выйдет, поэтому пришлось сделать то, от чего мне стало не по себе: просверлить две дырки в задней части крыши. Они были нужны, чтобы установить металлический каркас, на который крепится солнечная панель и который можно будет приподнять под углом, чтобы ловить больше солнечных лучей, когда фургон будет стоять на парковке. Закрепив болты, я тщательно промазала дырки водоотталкивающим герметиком, молясь, чтобы крыша не протекла. Затем мы с Дейлом установили внутри контроллер заряда. Мы провели провод от солнечной панели через него к двум шестивольтовым батареям, которые установили под обеденным столом. Теперь у меня всегда будет электричество. Последним мы установили инвертор, тоже под столом, чтобы от тока в 110 вольт я могла заряжать ноутбук и камеру.

Поначалу я боялась, что все эти приготовления излишни, но на протяжении двух последующих лет упорной работы мне не раз пришлось жить в «Халене» и быть в дороге по два месяца подряд, и я поняла, что зря беспокоилась. Во время своих путешествий я проезжала более 24 тысяч километров, от границы до границы («Хален» повидал и Мексику, и Канаду) и от побережья до побережья.

Оказавшись в дороге, я сразу поняла, что, хотя я уже опросила десятки кочевников, я вообще ничего не знаю о жизни в машине. Учебный путь был тернист, и ровных участков не попадалось, поскольку обстоятельства постоянно менялись. Во время поездок по пустыне «Хален» два раза застревал, колеса прокручивались в сыпучей почве, пока добрый самаритянин, проезжавший мимо на джипе, не вытащил нас. Высоко в горах я попала в метель, туалет и насосы для воды замерзли. Поздно ночью на пустынной дороге в Техасе перегрелся генератор. Приборная панель потускнела, и «Хален» лишился электричества, остановившись прямо перед тем участком, где я собиралась расположиться на ночь.

Как-то раз вблизи Форт-Уэрта я припарковалась, чтобы купить кофе, и вдруг небо позеленело и взвыли сигнализации, предупреждавшие о торнадо. Бариста посоветовал: «Если видишь торнадо, прячься в подвале». Я указала на окно «Халена» – в фургоне, разумеется, подвала не было, – и мы рассмеялись. В тот день я укрылась в «Халене» во время ливня и с ужасом смотрела, как вода просачивается в щель у задней двери и течет внутрь, превращая в болото мои кровать и кухоньку. В другой раз, уже на пути домой, я вернулась на парковку и увидела, что фургон ограбили. Кто-то запустил в боковое стекло камнем размером с большую картофелину, вся кабина была в осколках. К счастью, красть было нечего, кроме портрета Эрнеста Хемингуэя и бутылки качественного острого соуса. Ничего не пропало.

«Халену» со мной пришлось нелегко: я наезжала на булыжники, уезжала со стоянки с поднятым люком и колесила по улице, не подозревая, что в ходовой части застрял и теперь волочится по земле большой дорожный конус. Однажды, припарковавшись у Starbucks в погоне за Wi-Fi, я попыталась установить сигнализацию сразу на случай пожара и утечки газа. (Правило кочевой безопасности 101: в любом обитаемом транспортном средстве должны быть огнетушитель и сигнализация на случай утечки газа.) Но каждый раз, когда я пыталась установить ее на стену, механический женский голос громогласно оповещал: «ПОЖАР! ПОЖАР! НА ВЫХОД! НА ВЫХОД!» Мой секретный план провалился; прохожие останавливались и глазели на меня, потягивая латте.

Во время одной долгой поездки мне понадобилось купить рецептурное лекарство. Мой врач позвонил в аптеку. Позже он сказал мне, что, когда фармацевт попросил назвать мой домашний адрес, он растерялся и выпалил: «Она живет в машине!» Фармацевт деликатно не стал развивать тему, но этот эпизод заставил меня задуматься. В Америке ты никто, если у тебя нет домашнего адреса.

Когда я жила в «Халене», мой адрес был повсюду. Я спала на грузовых стоянках, на парковках Walmart и казино, на покинутой заправке, в безжизненной пустыне, в горной глуши и на пригородных улицах. Хуже всего были жилые кварталы, потому что любопытные соседи могут доставить неприятности. Однажды ночью я втихаря устроилась на ночь в Мишен-Вьехо и утром проснулась от жужжания газонокосилки. Садовник работал в нескольких метрах от меня. Я лежала в спальном мешке, неподвижно и почти не дыша, пока он не ушел. Позже в тот же день Линда и Лавонн посмеивались над моей паранойей.

Подобные случаи – фоновая музыка для моего журналистского исследования. Думаю, что, не живи я в «Халене», я бы никогда не смогла прочувствовать истории этих людей. Но справедливости ради отмечу, что поначалу я не возлагала больших надежд на этот эксперимент. Я понятия не имела, во что ввязываюсь, хотя мне хватало здравого смысла, чтобы слегка опасаться этой затеи.

Несколько дней мы с Дейлом промучились с солнечной панелью, прежде чем она заработала. Когда фургон был полностью оснащен, оставалось только пуститься в путь. Было уже темно, когда Дейл обнял меня на прощание. Я села на водительское сиденье «Халена» и потихоньку стала выезжать с фермы, мимо тусклых силуэтов фруктовых деревьев. Дорога резко пошла под уклон. Двухтонный фургон вдруг стал невероятно тяжелым. Я вцепилась в руль и жала на тормоз до самого конца склона. Внизу глаза мне внезапно застлали слезы, и я вытерла их рукавом, размышляя, удастся ли мне когда-нибудь приноровиться к езде на «Халене», не говоря уже о жизни в нем.

«Сейчас тебе необходимо сосредоточиться на дороге, – сказала я себе. – У тебя полная чашка кофе, навигатор в смартфоне и готовый маршрут, по которому ты уже давно мечтала проехать». Так мой фургон медленно покатил по каньонам навстречу Линде.

Как раз перед Рождеством 2014 года Линда жила в маленькой квартирке, которую ее дочь и зять вместе с детьми арендовали в Сан-Клементе. Заднее окно выходило на базу морской пехоты «Кемп-Пендлтон». На закате слышны серии выстрелов, а иногда и в ночи доносится треск артиллерии. (Родня Линды еще не переехала в следующий свой дом в Мишен-Вьехо, где Линда жила на момент покупки гостиницы «В тесноте» и переезда в нее.)

Фургон Линды был припаркован на улице и обрастал штрафными бумажками. Еноты прогрызли дыру в шланге для бензина. Линда поняла это, когда попыталась заправиться: она удивленно посмотрела вниз и увидела, как у ее ног расползается лужа. Она надеялась в этом сезоне вновь вернуться в Фернли на склад Amazon, но запястье по-прежнему было в плачевном состоянии, и ей пришлось отказаться от своих планов. Деньги вновь подходили к концу.

В тот вечер, когда я приехала, Линда, несмотря на мои протесты, уговорила меня поужинать в мексиканском ресторане вместе с ее семьей. Когда мы уходили оттуда, уличная музыкантша играла популярный в то время хит Lorde – Royals. Ее футляр лежал открытый на тротуаре, и Линда дала своим внучкам по доллару, чтобы те положили их туда. В квартире мне сказали, что я могу переночевать у них. Но диванчик уже был занят Линдой. Одна из ее внучек разместилась в гардеробной. С таким видом, будто уже тысячу раз так делала, я сказала, что буду спать в машине, которую припарковала неподалеку от их дома. Линда повела на вечернюю прогулку своих собак и Гизмо, чихуа-хуа ее дочери. Вместе мы прошлись по парковке. Когда мы подошли к «Халену», я занервничала. На тот момент я всего один раз ночевала в машине – на ферме в Сан-Диего, – и там не было ни прохожих, ни проезжающих машин. В ту ночь я впервые припарковалась на открытом месте. «Что, если соседи вызовут полицию? Что, если ночью кто-то попытается вломиться внутрь?»

Жгучая боль отвлекла меня от тревожных мыслей. Гизмо вцепился зубами в мою правую икру. Я попыталась по-доброму от него отвязаться. Одра раньше говорила, что он «любитель икр», но я подумала, что это ласковое прозвище, а не предостережение. Рана сильно болела. Я старалась не накручивать себя, но паника всё равно охватывала меня. «А что, если собака не привита?» Я не хотела никого оскорбить таким вопросом.

Я попрощалась, скользнула в фургон и опустила занавески, прежде чем распотрошить аптечку, которую дал мне друг из Лос-Анджелеса. Между маленьким американским флагом и куском мыла торчали бинт и тюбик неоспорина. Я сняла джинсы, ожидая увидеть кровоточащие точки на коже. Но ранок не было – только болючий синяк. Это должно было бы меня успокоить, но не успокоило. Я почистила зубы и забралась в спальный мешок, думая о строчках из книги Боба Уэллса. «Для большинства людей ночевка в машине – радикальный выход из зоны комфорта, и вам может быть очень тяжело, – писал он. – Ваш страх усилит каждый звук (а их будет очень много), и вам вряд ли удастся выспаться. Когда наутро вы проснетесь, то растеряетесь и не сразу поймете, где вы»[175].

Я думала, что эти слова относятся и ко мне. В конце концов, я просто писатель с цифровой камерой, диктофоном и блокнотом и не собираюсь капитально менять свою жизнь. Я планировала прожить в машине несколько месяцев, а не лет.

Автомобили проносились мимо парковки, пронзая Халена огнями фар. При их приближении по стенам плясали ярко-белые блики, окрашивавшиеся в красный, когда они проезжали дальше. По фургону кружили тени. «Тот водитель остановился? А он припарковался не слишком близко? Они знают, что я здесь?» Я закрыла глаза и попыталась расслабиться, но сон пришел только спустя несколько часов.

Я резко проснулась от стука в окно. Было утро. Знакомый голос позвал: «Приве-е-ет!» Линда снова выгуливала собак. Дома у нее был готов горячий кофе. Я кое-как оделась и пошла вслед за ней в квартиру. Указав на душевую, Линда протянула мне полотенце с розовым узором. «Вот, только что с сушилки, – сказала она. – В горошек, потому что ты любишь горошек».

Мы выехали на прогулку в «Халене». Линда позволила угостить ее буррито в ее любимом уличном кафе. Мы пошли на пляж, где ели и болтали, глядя на прыгающих по волнам серферов. Уже в машине она преподала мне короткий урок по парковке. Линда, которая легко управляла шестиметровым грузовиком благодаря своему опыту дальнобойщика, сразу увидела, что я еще некомфортно чувствую себя за рулем. Потом она повела меня в секонд-хенд, чтобы помочь оборудовать кухню. Пока я рылась в контейнере с посудой из разных наборов, Линда раздобыла мне жаровню и кофейник со скидкой. Вечером того же дня мы попрощались.

Следующей моей остановкой был Кварцсайт. Я планировала жить в пустыне несколько месяцев, в том числе во время РТР. Но до фестиваля оставалось еще несколько недель. Я понятия не имела, где припарковаться на это время.

В Facebook мне пришло приглашение на ужин в складчину. Его прислала Шарлин Сванки, семидесятилетняя гуру кочевников, более известная в узких кругах как Сванки Вилс. В прошлом году мы успели познакомиться, я читала о ее приключениях на сайте Боба. Я очень обрадовалась. Лагерь Сванки – отличный вариант для остановки. К тому же она эксперт в области выживания, у нее многому можно научиться.

«Хватай Линду и привози ее с собой», – шутила Сванки. Я объяснила, что это невозможно: Линда на мели, без собственного транспорта, и она вежливо отклонила мое приглашение отвезти ее. Тогда Сванки попросила меня вместо нее привезти хот-догов.

Прибыв в лагерь, я увидела, что Сванки не впервой обучать новичков. На текущий сезон она уже нашла себе протеже, двадцатисемилетнего Винсента Мосманна. Его не нужно было долго упрашивать рассказать свою историю.

Еще два месяца назад Винсент жил со своей мамой в Биллингсе. Хотя он очень хотел жить отдельно, снимать квартиру было не по карману. На нем висело 25 000 долларов невыплаченного кредита на неоконченное образование, хотя во время учебы он работал – лаборантом и бариста, – чтобы были наличные, а большой сэндвич из Subway растягивал на два дня, когда приходилось совсем туго. За время его трехлетнего обучения родители развелись. Когда Винсенту потребовалось переоформить документы на пособие, понадобилась подпись отца, которого нигде не могли найти. И Винсенту пришлось уйти из колледжа. Вернувшись домой, он устроился работать в пансионат для страдающих аутизмом взрослых, но там платили мало. Винсент решил, что у него осталась только одна возможность жить самостоятельно. Он купил мамин автофургон, Plymouth Grand Voyager LE 1995 года выпуска. Прибрался в нем, поклеил линолеум, повесил полки, занавески и поставил кровать. Он назвал его Тилли, в честь персонажа мультфильма «Паровозик, который смог», говорившего: «Я думаю, что я смогу. Я думаю, что я смогу». И Винсент отправился в путь.

«Я вышел на дорогу, чтобы узнать, как мне самому встать на ноги», – объяснил он.

Винсент должен был поехать в Кварцсайт. Там он собирался встретиться со Сванки, с которой подружился в группе кочевников в Facebook. Она пригласила его остановиться рядом с ней – не вместе с ней – в пустыне вокруг Кварцсайта, где позже я присоединилась к ним.

Сванки после своего великодушного предложения впала в грусть и меланхолию. Она так ценила свое уединение, что даже купила флаг с черепом и скрещенными костями, чтобы вывешивать его, когда не хотела никого видеть. Винсент же был суперэкстравертом. Сам он говорил, что у него СПЩ – синдром потерянного щенка.

Винсент прибыл за день до Хеллоуина и припарковался у высохшего русла реки, прямо напротив стоянки Сванки, которая была похожа на гостиную посреди пустоши: резиновый коврик, стулья, трейлер и навес от солнца. Рядом стоял ее фургон, оборудованный кроватью, компьютерным столом, холодильником и микроволновкой, которая работала от инвертора, подключенного к двигателю автомобиля. На крыше были закреплены лодка и солнечная панель. На задней двери красовалась наклейка «Планеты Фитнес» – сети клубов, куда Сванки ходила, чтобы принимать душ.

Сванки одолжила Винсенту лишнюю палатку, чтобы хранить там еду и вещи. Он помог ей установить в трейлер шкаф, который должен был выполнять функцию буфета. Она проинструктировала его, как устанавливать солнечную панель. Когда Винсент прикручивал ее на крышу, то пользовался просверленными монетками вместо шайб – так дешевле. Сванки также позволила Винсенту воспользоваться ее арендованным почтовым ящиком. Это был широкий жест. Она сказала, что ее семья больше не получит ее почту. Для Винсента, мужчины-транссексуала, крайне важно было иметь свой почтовый адрес. Он должен был каждые две недели колоть себе тестостерон в бедро. Ампулы приходили по почте. Как и другие нужные вещи, например рождественский подарок от матери: коробка домашнего печенья и крохотная модель кирпичного камина, вырезанная из упаковки от крекеров, с малюсенькой елкой на полке.

Сванки и Винсент были колоритной парочкой. Яркая седовласая кочевница была почти на голову выше своего бородатого ученика, у которого на запястье вытатуирована молекула тестостерона и который улыбался озорной улыбкой, так что была видна дырка между зубами справа. Винсент сказал мне, что удалить зуб стоило 250 долларов, а коронка бы обошлась в тысячу. Для многих моих знакомых кочевников потеря зуба была клеймом бедности, которой они очень стыдились. Некоторые не улыбались, когда я вытаскивала камеру, или просили меня не выкладывать фотографию, где видны дырки. (Грустно – хотя и неудивительно, – что зубы стали символом статуса в стране, где у одного-двух человек из трех нет стоматологической страховки, потому что стандартная страховка ее не включает[176].)

Но Винсент называл свою дырку «отверстие для соломинки». Он гордо демонстрировал ее. «Если кому-то это не нравится, то с таким человеком я всё равно дружить не захочу», – объяснил он.

У Винсента и Сванки была одна общая черта: они не выносили снобов. Сванки вспоминала один вечер в пустыне, когда она мило общалась с людьми, жившими в элитных домах на колесах. Они спросили у нее, на чем она ездит. Она ответила, что в автофургоне. Всю приветливость как ветром сдуло. «Они встали и ушли от собственного костра», – рассказывала она, качая головой. В другой раз Сванки вступила в одно интернет-сообщество, где отказались разместить ее блог в списке участников группы. Причина? В ее блоге была подробная инструкция о том, как пользоваться ведром в качестве туалета. И она ушла[177].

Как и Винсенту, Сванки были не нужны такие друзья. Ее лагерь разрастался. В свою первую ночь после ужина я отправилась спать в свой фургон. Так же поступили Кэт и Майк Валентино (обоим было по сорок семь лет), жившие в синем Ford 1991 года выпуска по имени «Катвэнду» со своим девятилетним сыном Алексом и ручным хорьком Ронни. Несколько месяцев назад они жили в Вашингтоне, но Кэт, ветеран армии, лишилась работы в качестве представителя компании Albertson в больнице после того, как ей поставили диагноз «рассеянный склероз». Она еще пыталась бороться с болезнью, которая развивалась в течение трех лет. Майк работал за 9,4 доллара в час на фабрике, производившей замороженные овощи, но его контракт подходил к концу. Оба со страхом думали о будущем.

Кэт долгое время шерстила сайты, посвященные жизни на колесах. Она написала в Facebook: «Я даже не знаю, радоваться или грустить из-за того, что СТОЛЬКО людей, с которыми я общалась в группах, работают полный день из-за финансовых трудностей. И смешно, и грустно. Новая свобода… возможность жить и перестраивать себя. Какое счастье, что есть такие разные и интересные племена, которые всегда готовы поделиться знаниями, советом, вещами или просто выслушать. А что, если это эволюция бывшего среднего класса? Может, мы свидетели появления нового класса охотников-собирателей?»

Семья Валентино какое-то время жила в грязных мотелях. Кое-кто из соседей торговал наркотиками и собой. Детям там было не место. В итоге они купили машину и выехали на дорогу за пару недель до того, как началась одиссея Винсента. Пока всё шло неплохо. Кэт рассказала, что Алекса учат «в дороге» – аналог привычного домашнего обучения. Это был замечательный любознательный ребенок, с утонченным для его возраста чувством юмора, но из-за синдрома Аспергера ему было непросто освоиться в обществе, в школе его постоянно травили. Теперь он говорил всем, что хочет основать собственное демократическое государство. Столицей будет «Город кочевников».

Тяжелые времена наступили, когда ночные температуры в Кварцсайте опустились до минус семи. У Кэт и Майка кончался бензин, который уходил на обогрев машины; датчик расхода топлива сломался, так что они не видели, как быстро пустеет бак. В это время они припарковались рядом со Сванки и Винсентом, которые испытывали те же трудности. Я следовала их примеру, отключая двигатель «Халена» в пользу отопления и забираясь в спальный мешок. Я просыпалась через несколько часов, замерзшая, и повторяла процедуру. В ночи я слышала перекличку машин, которые ненадолго оживали и затем вновь затихали.

В итоге я купила пропановый обогреватель, но по ночам от него было мало толку – небезопасно оставлять такой агрегат без присмотра. В маленьких жилищах неполное сгорание газа во время отопления или готовки – вкупе со слабой вентиляцией – может привести к смертельной концентрации угарного газа, который не имеет запаха. В машине такое может случиться незаметно. Один раз, когда я только включила обогреватель и задремала, в ночи раздался пронзительный писк. Сработала сигнализация. Я плохо проветрила обогреватель. Я распахнула двери и окна и вышла в пустыню, дрожа в своей пижаме, пока не решила, что достаточно всё проветрила и могу возвращаться.

Утром, когда у Валентино отопление «съело» весь бензин, Винсент отвез их в город, где они набрали канистру топлива. Вернулись они даже с большим уловом, чем планировали: с трофеями от банка еды в Кварцсайте, в том числе яблоками, сосисками и пакетом салата размером с подушку.

Через два дня после Рождества был десятый день рождения Алекса. Сванки организовала ему вечеринку с мороженым. Примерно в то же время Винсент устроился на временную работу за 9 долларов в час. Также он продавал фартуки и экосумки, которые шил на своей машинке: она у него работала от педальки, а не на электричестве. Один фартук он подарил Алексу вместе с экземпляром «Властелина колец». Алекс был в восторге. А Винсент вдруг показался нам таким взрослым.

Позже Кэт письменно поблагодарила нас всех за «продуманные подарки и море смеха»: «И ведь мы с вами познакомились каких-то два месяца назад. Я растрогана, смущена и поражена. Как будто мы одна семья…»

Эти строчки перекликаются со словами Сванки. «Если ты остался в лагере Сванки больше чем на двенадцать часов, – сказала она мне, – то ты уже член семьи». Она всегда знала, как ввести новичка в свой круг. Однажды она повезла нас всех смотреть петроглифы, вырезанные на скале неподалеку. В той поездке было что-то замечательно веселое, когда наш караван вился вслед за ней. Сидя за рулем «Халена» и глядя, как пыль поднимается из-под колес впереди, я чувствовала себя частью отряда, пустившегося покорять пустыню на лошадях. В тот же день, когда кто-то из нас застрял в канаве, Сванки вытащила его при помощи собственной машины и куска нейлоновой тесьмы.

Близился РТР, и мы переехали на территорию фестиваля. Во второй раз я оказалась здесь. Я стала подмечать детали, которые в прошлом году мне не бросились в глаза, – особенно то, что кочевники называют невыносимой белоснежностью фургоньей.

Сванки и раньше шутила, что РТР – «собрание белых фургонов». В принципе, так оно и было. Большинство машин были покрашены в белый и блестели под ярким пустынным солнцем. Поскольку коммерческие организации часто используют белые машины, подобный транспорт можно встретить где угодно. Их легко купить с рук и затеряться в любом районе, поэтому они и пользовались такой популярностью у кочевников. Но жизнь в белом фургоне имеет свои трудности: один парень с РТР назвал их «фактор страха» – местные суеверия связывают их с детскими маньяками и всякими жуткими хищниками. Пятидесятитрехлетний подрядчик из Салема рассказал мне, что после того, как его бизнес рухнул, он перебрался в белый Ford E150, и друзья стали дразнить его «маньяком» и выпрашивать конфетку. Они не хотели его обидеть, но шутки были неприятными.

Кочевники – независимо от цвета машины – также нередко сталкиваются с оскорблениями или нападками прохожих. Те уверены: от бродяг хорошего не жди. Буквально сейчас, когда я пишу эти строки, один человек на форуме рассказал, как ночью проснулся из-за того, что на его машину напали, хотя он не сделал этим людям ничего плохого. Они раскачивали автофургон и орали: «Выходи, мерзкий извращенец! Мы вытрясем из тебя всё дерьмо!»

Но я обращала внимание не только на белые машины. Я отметила кое-что еще, о чем думала еще долго по окончании РТР. Это всплывет и позже, когда я покажу снимки другу, фотографу-афроамериканцу, чьи работы связаны с расовой дискриминацией и колониализмом. Он сказал: «Почти все люди на фото – белые». Ему было интересно, почему.

Я тоже обратила на это внимание. К тому времени я проехала от побережья до побережья и познакомилась с сотнями кочевников: трудопутниками, бродягами и обитателями фургонов. И хотя среди них были и «цветные», они явно составляли меньшинство в этой субкультуре.

Так почему почти все кочевники – белые? Они и сами задавались этим вопросом. На официальной страничке CamperForce в Facebook на фотографиях в основном запечатлены белые работники, что дало повод одному чернокожему кочевнику написать комментарий: «Я уверен, что афроамериканцы тоже подавали заявки на эту работу. Я не вижу их на фото»[178].

Я задумалась, связана ли эта «одноцветность» с тем, что выезды на природу по большей части интересны белым. Эта тенденция подтверждена исследованиями Лесной службы США. Возможно, это особый вид привилегии – рассматривать жизнь «дикарем» как отдых. Один сатирический сайт (Stuff White People Like) рассказывает об этом так[179].

Если вы вдруг окажетесь в чаще леса без электричества, водопровода и машины, то, скорее всего, скажете, что попали в «кошмар» или в «худший жизненный сценарий, за исключением крушения самолета и чего-то вроде этого». Белые люди называют это отдыхом на природе.

Или, может, проблема в расизме? Я спрашивала у своих знакомых, сталкивались ли они с дискриминацией в общине. Большинство ответили, что ничего такого не замечали. Но одна кочевница вспомнила, как завсегдатай РТР оскорбил ее темнокожую подругу. Другие осадили хама, но девушка уже обиделась и покинула фестиваль. Остался неприятный осадок, и семена тревоги взросли. Главное правило на форуме Боба Уэллса гласило: «Никогда никого не критикуйте, не унижайте и не обижайте». Что, если кочевники не способны соблюсти это правило во временной общине, которую они создали в реальном мире?

Эш, подруга Линды по Amazon, писала в Facebook: «Большинство из нас, кочевников, белые. Причины могут быть как очевидные, так и не очень, но есть еще вот это». Дальше идет ссылка на статью, в которой описывается опыт путешествий «если ты черный». Я тогда подумала: в Америке в принципе тяжело вести кочевой образ жизни, независимо от расы. Особенно непросто тем, кто тайно паркуется в жилых кварталах. Часто им приходится нарушать местные запреты на ночевку в машинах. Избегать неприятностей – стычек с копами и подозрительными прохожими – в любом случае трудно, даже если у белых есть свои привилегии, которыми они могут воспользоваться, как карточкой в «Монополии». А в эпоху, когда полиция стреляет в безоружных афроамериканцев во время остановки движения, жизнь в машине может оказаться особенно опасной для любого, кто подвержен расовой дискриминации.

И я подумала обо всех случаях, когда могла бы попасть в беду и не попала. Один раз меня допрашивали ночью, когда я брала интервью в Северной Дакоте. Копы спросили, откуда я, порекомендовали некоторые местные достопримечательности и отпустили, ограничившись предупреждением. В принципе, на меня никто косо не смотрел, когда я ездила на «Халене». Хотела бы я списать это на хорошую карму или какое-нибудь космическое благословение, но факт остается фактом: я белая. Разумеется, это играет свою роль.

После РТР я последовала за племенем в Эренберг. Однажды вечером, когда мы ужинали в соседнем трейлере, я поняла, что поднос с едой стоит на туалетном ведре хозяйки – закрытом и запечатанном. Дома мне стало бы не по себе от такого импровизированного стола. Здесь это просто мелкая деталь интерьера. У нас было мало места, и мы использовали его как могли.

Через две недели, сделав всё необходимое, чтобы оставить «Халена» на долгой парковке, я вылетела домой, в Нью-Йорк. Было странно вернуться в мою квартиру в Бруклине. Когда живешь в маленьком кузове, клаустрофобия постепенно сходит на нет, на ее место приходит ощущение своей уютной норки. Стены близко, окна закрыты, до всего необходимого можно рукой дотянуться. Ты как будто в лоне матери. С утренним пробуждением приходит ощущение безопасности, даже если ты не сразу вспоминаешь, где вчера припарковался.

Из-за этого мое возвращение оказалось не таким гармоничным, как я предполагала. Несколько дней я просыпалась по утрам и не понимала, где я. Обычный матрас казался слишком широким. Стены были слишком далекими, потолок – слишком высоким. Из-за этого пустого пространства я чувствовала себя беззащитной и растерянной. Солнечный свет, струившийся в спальню, казался слишком ярким. Один раз, еще в полусне, я сначала приняла свое окно за заднее стекло фургона.

После первой недели дома смятение прошло. Но на его место пришло кое-что другое. Я скучала по «Халену» и кочевникам. Я хотела вернуться на дорогу.

Глава 9. Опыт просвекления

Кемпинг в глуши был только началом. Скоро мой фургон освоил новые территории. Во время моей последней поездки в пустыню я посетила «Большую палатку» – автомобильное шоу, где рекрутеры ищут желающих на сезонные работы по всей стране. Улыбающаяся женщина вручила мне листовку с надписью «Испытай вместе с нами опыт просвекления!».

Ежегодный сбор сахарной свеклы давно уже приводил меня в недоумение. Судя по описаниям, для пожилых людей это тяжелый труд, и реклама подобных вакансий на мероприятии, где собираются седовласые зрители, казалась неуместной. Я внимательно прочла листовку, где красовалась цитата неизвестного, который описывал свою работу как «немного изматывающую, но без перенапряжений». Мне это почти ни о чем не говорило. О сборе свеклы я знала в основном по отзывам людей, собравшихся в Кварцсайте.

«Было холодно. Шел снег. Было мокро», – говорила мне Гретхен Эрб, когда мы сидели в ее фургоне Fleetwood Bounder RV 1999 года. Во время ночной смены в Миннесоте она работала на улице при минусовой температуре, собирая документы у водителей грузовиков и «принимая образцы»: кладя в плотные мешки по четырнадцать килограммов свеклы и перетаскивая их на «станцию», откуда их забирали в лабораторию, где замеряли уровень сахара в клубнях.

Другой работник, шестидесятидвухлетний Брайан Гор, рассказал мне о сборе урожая в Монтане, где он водил грузовик с отломанной дверцей. Через отверстие его закидывали свеклой – некоторые клубни достигали размеров грейпфрута, – которая свалилась с неисправной транспортной ленты. «От этой свеклы у меня синяки были!» – возмущался он, добавляя, что это было похоже на обстрел из свекломета. Но, по его словам, он всё равно может туда вернуться, потому что нуждается в деньгах. «Работа недолгая, так что вытерпеть можно, – говорил он. – А вот если представить, что и в далеком будущем так же придется свеклой швыряться, то и с ума сойти можно».

И я записалась на сбор свеклы. «Почему бы нет?» – подумала я. Я столько часов расспрашивала кочевников о сезонных работах, но мой личный опыт в этой области равнялся нулю. Я не строила иллюзий: поработав на плантации, я не превращусь в трудопутника, как по мановению волшебной палочки. Но, по крайней мере, такое погружение поможет мне лучше прочувствовать образ жизни, о котором я столько слышала.

Спустя несколько месяцев мое заявление приняли Express Employment Professionals – агентство по найму временных работников, сотрудничавшее с производителями сахара. И я углубилась в тему. США – один из крупнейших мировых производителей сахара, и сахарная свекла составляет 55 процентов сырья (оставшиеся 45 – сахарный тростник). Более половины плантаций сахарной свеклы – около 275 000 гектаров земли – находится в долине Ред-Ривер, расположенной между Миннесотой и Южной Дакотой. В этом регионе выросла компания American Crystal Sugar, самый крупный производитель сахара в стране. Этот регион – своего рода национальная аномалия, по официальным данным здесь нет безработицы, следовательно, свободных рабочих мест мало (конкуренция была еще сильнее во времена расцвета нефтяной формации Баккен). Поэтому American Crystal Sugar ищет временных рабочих, которые вместе со своими домами готовы приехать издалека на осенний сбор свеклы.

Вооружившись этой информацией и парой плотных рабочих перчаток, в конце сентября я приехала в Drayton Yard – огромный склад свеклы и зону подготовки продуктов в Северной Дакоте, рядом с канадской границей. Для производителей свеклы в долине Ред-Ривер первые две недели октября – гонки с природой. Они называли это мероприятие кампанией – как в армейском жаргоне. Битва начинается в полночь 1 октября. Фермеры лихорадочно выдергивают свеклу из земли, пока она не замерзла, надеясь, что температура не поднимется и урожай не начнет гнить. Двадцать четыре часа в день грузовики отвозят на склад по несколько тонн свеклы. Кузова набиты до отказа. На обочинах дорог валяются упавшие клубни. Измученные водители курят сигарету за сигаретой, чтобы не заснуть. На дороге возникают пробки. Происходят аварии[180]. Некоторые местные жители винят в авариях государственное законодательство, которое разрешает неумелым фермерам водить перегруженные грузовики без соответствующей лицензии. В разгар сезона приемные склады American Crystal Sugar (а их более тридцати) ежедневно принимают около пятидесяти тысяч поставок в день.

Меня поставили на двенадцатичасовую смену к «первому погрузчику». Наша станция была в «сарае» – большом охлаждаемом помещении, которое походило на открытый ангар для самолета с бетонным полом. Груда свеклы уже доходила до потолка; по словам нашего куратора, весила она около двадцати тысяч тонн, причем это был «предварительный» урожай. Он добавил, что в этом году свекла уродилась лучше, чем в прошлом; кое-где попадались клубни размером с баскетбольный мяч.

Многие другие станции располагались под открытым небом. Нам сказали, что нам повезло, потому что у нас есть защита от дождя и снега. Но у нашей удачи была обратная сторона: шум и вонь. В «сарае» приторный запах грязной свеклы смешивался с запахом пыли и бензина.

Когда грузовики прибывали на Drayton Yard, их взвешивали на специальной платформе, после чего они выстраивались у нашей станции. Мы махали водителям, чтобы те останавливались рядом с укладочным механизмом. Это огромное лязгающее приспособление, напоминающее маленький завод на гусеницах. Огромный кузов каждого грузовика откидывался, и оттуда выкатывались тонны свеклы. Клубни поступали на конвейерную ленту и в барабан, где сбивалась лишняя грязь, и падали вниз. Затем свекла ехала наверх по длинному желобу, напоминавшему стрелу подъемного крана, и падала на верх кучи размером с трехэтажный дом. В пик сезона эта куча станет еще больше. Чтобы ей было куда расти, погрузчик иногда отъезжал чуть назад. К концу сбора урожая свекольные груды в длину равны примерно двум Boeing 747, а в ширину – размаху их крыльев. Благодаря системе приточной вентиляции свекла будет в полузамороженном состоянии, пока ее не отправят на завод.

Рабочий процесс был оглушительно громкий, суетливый и до дрожи беспорядочный. Мы были на подхвате: вилами и лопатами забрасывали рассыпавшуюся свеклу – а некоторые клубни были размером с индейку – обратно в барабан. (Если кто-то ненадолго останавливался отдохнуть, это активно осуждалось. «Раз можешь стоять, можешь и кидать!» – такова была любимая присказка одного менеджера.) Когда работать лопатой становилось уже совсем невмоготу, мы отставляли инструмент в сторону и собирали маленькие клубни руками. Если мы действовали недостаточно быстро, наша надсмотрщица – она приходила на работу в боевом раскрасе и розовых сапогах на высоком каблуке, – стоявшая на приподнятой платформе, дула в трубу, звук которой напоминал военный сигнал подводных лодок времен Второй мировой, как будто объявляя торпедированную атаку, и, глядя на нас через окно, изображала, будто кидает что-то лопатой. Тем временем с конвейерных лент над нашими головами сыпались комья грязи, пачкавшие наши желтые жилеты и зеленые каски. Когда я махала коллеге, чтобы показать, что к нам подъезжает новый грузовик – за гулом двигателей кричать было практически бесполезно, – меня в руку больно ударила упавшая свекла размером с яблоко. Также в наши обязанности входило убирать с пола плотную склизкую грязь снеговыми лопатами, которые вечно застревали. Приходилось наваливаться на них всем телом, чтобы сдвинуть с места. И нам нужно было брать образцы – об этом рассказывала мне Гретхен. Она не упомянула, что придется держать мешки открытыми под «дулом» ближайшего погрузчика: клубни с большой силой летели прямо в него, и приходилось напрягать все мышцы, чтобы остаться на месте. Я как будто ловила мячи наволочкой.

Сложнее всего было чистить погрузчик. Наш начальник немного опускал огромную конструкцию, чтобы мы могли залезть внутрь и очистить от земли основной желоб. Грязь была такой плотной, что еле поддавалась и откалывалась кусками толщиной с покрышку. Надсмотрщик орал, чтобы мы «напряглись», и говорил, что у нас на всё про всё пятнадцать минут. Простой стоил дорого.

После двух дней стажировки наступила двенадцатичасовая смена. Когда она закончилась, я в темноте поехала обратно на свою стоянку, мимо знака «ОПЫТ ПРОСВЕКЛЕНИЯ», зазывавшего новых сотрудников. У меня болело всё тело, особенно спина; у старых травм и растяжений, о которых я давно забыла, открылось второе дыхание. Меня это удивило: мне было тридцать семь, и я не жаловалась на свою физическую форму, а на некоторых станциях работали люди, уже вышедшие на пенсию. Я надеялась на горячий душ – нам обещали, что будет доступ к водопроводной воде, – но эта часть лагеря только строилась. Я приготовила ужин и легла спать с раскалывающейся от боли головой. На следующий день я проснулась, чтобы заступить на еще более насыщенную смену. Вместе с собранной свеклой к нам приехал двухметровый металлический шест, отломавшийся от комбайна. Его засосало в погрузчик. К тому времени, когда начальник экстренно остановил работу, шест проехал половину первого конвейера и приближался к барабану, который сбивает землю со свеклы. Если бы он туда попал, то мог бы серьезно повредить механизм – и, возможно, тех из нас, кто стоял поблизости. В тот же день мой коллега поскользнулся на полу, и ему пришлось заполнять отчет о происшествии, потому что у него распухло колено.

В числе моих соседей на стоянке был Дэн шестидесяти девяти лет, который в 2006 году по медицинским показаниям ушел со своей работы водителя фуры Walmart. Дэн рассказал мне, что ему пришлось умолять своего начальника не ставить его в ночную смену, потому что он был слеп на правый глаз и мог работать только при дневном освещении. Его жена, Элис, тоже жила с ним в фургоне, но в январе ей диагностировали боковой амиотрофический склероз, и она не могла работать. На стоянке жили люди старшего возраста, но были и пятидесятилетние, и мои ровесники, и люди помладше. Справа от меня в матово-черном легковом грузовике с номерами из Нью-Джерси жила парочка краст-панков двадцати с небольшим. Питались они лапшой и спали в водительской кабине. Также я познакомилась с одним работником с козлиной бородкой, который гонял по стоянке на своем мотоцикле и называл себя Форсаж. Он немного рассказал мне о своей философии. «Когда с утра идет дождь, можно проснуться и сказать: “Фиговый день”, а можно сказать: “Отличный день”, – вещал он. – Я предпочитаю второе».

Больная, измученная и грязная, я тем не менее чувствовала себя обязанной людям, с которыми познакомилась, и хотела стойко продержаться до конца «кампании». Но сколько бы времени я ни провела на сборе свеклы, этот опыт всё равно не стал бы для меня посвящением в трудопутники – в итоге я вернусь домой и сяду писать книгу. Однако теперь я увидела – и прочувствовала – достаточно, чтобы заключить: мои знакомые не преувеличивали, когда рассказывали о своей работе. Однажды вечером я сказала своей начальнице, что больше не приду. Она не выказала удивления; к текучке здесь привыкли. Спустя несколько дней я узнала, что большинство моих товарищей по работе тоже ушли. А на соседней станции женщина сломала запястье. Ощутив легкий укол совести, я порадовалась, что это была не я.

Я уехала из Drayton Yard после наступления темноты, мимо меня в противоположном направлении тянулась колонна рабочей техники. В зеркале заднего вида, в дыму, поднимавшемся вокруг завода, неоновым светом сияла вывеска фабрики: American Crystal Sugar. В ту ночь я заселилась в гостиницу в Гранд-Форкс. Там я насладилась горячим душем, выкурила сигарету с травкой и уснула перед включенным телевизором. Как оказалось, в тот вечер я совершила большую ошибку.

Я отправила заявку в CamperForce примерно в то же время, что и на сбор свеклы. Прежде чем получить работу у Amazon, нужно было сдать тест на наркотики. Это правило всегда казалось мне некорректным и унизительным. Не абсурд ли, когда по всей стране пожилые кочевники сдают всевозможные анализы, чтобы устроиться на опасную, низкооплачиваемую, временную работу?

Из интернета я уже немного знала о тестах, которые проводит Amazon: некоторые говорили о скрининге. Этот метод выявляет большинство наркотиков – включая легкие, – если их принимали в последние несколько дней. Я решила, что всё в порядке, поскольку сообщила Amazon, что смогу приступить к работе только в ноябре.

Вернувшись домой, я обнаружила у себя в почте письмо от CamperForce, где сообщалось, что я должна приступить к работе 4 ноября на складе Amazon в Хаслете, рядом с Форт-Уэртом. Еще через два дня, после того как меня проверили на наличие криминального прошлого, я получила следующее письмо: у меня семьдесят два часа на то, чтобы пройти тест на наркотики в лаборатории на Атлантик-авеню, рядом с моим домом. Легко, подумала я. Но в письме меня ждал неприятный сюрприз: надо сдать мочу.

Это означало, что результаты моей ошибки будут выявляться в анализе даже через месяц, поскольку продукты распада остаются в жировых тканях. Мой тест был назначен через полторы недели после того, как я покурила в Северной Дакоте. Для скрининга этого было бы достаточно. В случае с мочой я могла так легко не отделаться. Я заказала на Amazon упаковку тестовых полосок и провела эксперимент. Полоска, показывающая отрицательный результат, появилась, но была удручающе бледной. В инструкции говорилось, что для успешного прохождения достаточно любой полоски, независимо от оттенка. Но моя была едва заметной. Я не хотела так рисковать.

Был один надежный способ сдать тест: подмешать чистую мочу. К счастью, у меня еще оставалось девять тестовых полосок. Я раздала их друзьям и близким. Вскоре нашла донора, который обеспечил меня чистым образцом. Я хранила его в маленькой бутылочке из-под шампуня. В день, когда нужно было сдавать тест, я спрятала бутылочку в белье и надела обтягивающие джинсы, чтобы она не выпала. Когда всё было сделано, лаборант сказал мне, что результаты будут через сорок восемь часов.

Из лаборатории мне так ничего и не пришло, но через несколько дней я получила еще одно письмо от CamperForce: я была чиста и могла приступать к работе. Вскоре я села в свой фургон и выехала в Хаслет.

Стажировка началась в среду утром, в комнате на складе Amazon собралась группа из тридцати одного человека. «Вас ждет напряженная физическая работа, – предупредил нас инструктор. – За день вам придется приседать по шестьдесят раз, я не преувеличиваю. Стальные ягодицы, мы идем! Верно?»