Земля кочевников Брудер Джессика

Глава 10. Слово на букву «Б»

Через несколько недель после того, как Линда переехала в гостиницу «В тесноте», Лавонн в одиночестве припарковалась в Сан-Диего. Она тайком жила здесь. После нескольких тяжелых месяцев она была в мрачном настроении. Ее прежний дом – коричневый GMC Safari 2003 года по имени «Лавэнн» – сломался после последнего РТР, и она осталась в Эренберге без денег на ремонт. К тому же она всё еще должна была выплатить несколько тысяч долларов за сломавшуюся машину, которая и раньше несколько раз глохла. Она решила остаться на месте и подождать, когда придет пенсия. Лори – женщина, которая жила с сыном в джипе, – ездила с ней по магазинам. Лавонн также нашла утешение в своем новом попутчике – невоспитанном щенке по имени Скаут, которого недавно родила собака Лори.

Лавонн прожила в сломанном фургоне полтора месяца, а температуры за окном повышались, и племя покидало Эренберг. Наконец она смогла заплатить за то, чтобы ее машину отвезли к мастерской, где починка двигателя стоила 3000 долларов. Лавонн такая сумма была не по карману. Выгуливая Скаута, она заметила неподалеку почти новый Chevrolet Express на двенадцать человек, выставленный на продажу. Из офиса вышел сотрудник. Он сказал, что может договориться о кредите, несмотря на плохую историю Лавонн. Тут нет ничего удивительного: в последнее время автокредиты стали обыденностью.

Лавонн не была уверена, что это выгодно, но что ей оставалось делать? «Если бы я не купила его, я осталась бы без дома», – позже вспоминала она. Она назвала автомобиль «Лавэнн Второй»[182].

И тут всплыло неприятное слово на букву «Б»: бездомный. Большинство кочевников бежали от этого ярлыка как от огня. У них просто нет недвижимости. «Бездомные» – это другие, не они.

Но даже когда Лавонн сбежала из Эренберга и вернулась в Сан-Диего, назойливое слово продолжало ее преследовать. В своем блоге она писала:

– Если ты живешь в машине в черте города, люди считают тебя бездомным.

– Когда люди считают тебя бездомным, ты начинаешь чувствовать себя бездомным.

– И ты начинаешь прятаться ото всех… из кожи вон лезть, чтобы выглядеть «нормальным»…

– И когда явно бездомный человек, который на твоих глазах прятал свою сумку со всяким мусором в кустах рядом с твоей машиной, каждое утро улыбается тебе и здоровается, как старый знакомый, это как минимум выбивает из колеи.

– Ведь ты понимаешь, что присоединился к многочисленной армии тех, кто живет на улице, и на самом-то деле между вами двумя не так уж много разницы[183].

Спустя несколько дней Лавонн выложила признание, пронизанное чувством вины. Она написала, что брала микрокредиты, чтобы доживать до конца месяца, каждый по 225 долларов, и за неделю к ним прибавлялись 45 долларов процентов. Ей было грустно и стыдно. Самир, ее друг по РТР, который путешествовал со своим чихуа-хуа мистером Пико, быстро откликнулся:

Мне очень жаль, сестра, что я сейчас не рядом с тобой и не могу тебя обнять. Я бы очень хотел, чтобы ты почувствовала, что не одинока. Я помню, как мы с мистером Пико сидели в лесу в Долорес, за восемь дней до выплат, и стрелка на приборной панели показывала, что бензобак почти пуст. Пять дней мы еще ели, еще два сидели на воде…

…Непросто принять бедность и тот факт, что тебя можно счесть обездоленным. Нам говорили, что эта жизнь волнующая и полна приключений; так и есть. Но правда в том, что большинство из нас встают на этот путь из-за проблем с деньгами… Вот совет от твоего брата Самира… Уезжай из Калифорнии, покинь улицы Сан-Диего, где тебя считают бездомной. Помнишь, как ты останавливалась в лесах и пустыне… Приезжай в лес или пустыню и живи с твоим народом, который тебя любит и позаботится о тебе.

Твой брат Самир

Самир и Лавонн не были наивны. Они знали, что в глазах закона они бездомные. Но кто смог бы жить под гнетом этого ярлыка? Слово «бездомный» разрослось за пределы буквального значения и стало страшной угрозой. Оно шепчет: «Изгнанники. Падшие. Другие. Те, у кого ничего не осталось». «Неприкасаемые в нашем обществе», – написала Лавонн в своем блоге.

«Поначалу я боялся, как люди воспримут то, что я живу в машине, – сказал мне Самир во время интервью. – Я не хотел, чтобы меня называли бездомным». Это слово было ему неприятно. Однажды он поехал в своем фургоне к своей сестре на Рамадан. В итоге она выставила его, сочтя «бездомным бездельником», который подаст плохой пример ее детям. «Я считаю, что моя семья могла бы быть добрее». Он немного помолчал, потом продолжил: «То, как мы определяем себя, действительно важно: если ты едешь по дороге, называя себя бездомным или еще каким-нибудь негативным словом, то ты в беде. Пол Боулз писал об этом в книге “Под покровом небес”[184]. Он говорил о разнице между туристом и путешественником».

Самир помолчал. «Я путешественник». В своей книге Боб Уэллс проводит четкую границу между обитателями машин и бездомными. Он считает, что кочевники – люди, сознательно вышедшие из прогнившей, нефункциональной системы общественного строя. Возможно, они и не выбирали такой образ жизни, но они его приняли. С бездомным всё иначе: «Он может жить в машине, но оказался там не потому, что ненавидит законы общества. Нет, у него только одна цель: вернуться под ярмо этих законов, где он чувствует себя комфортно и в безопасности»[185].

Оказывается, идея выбора собственной судьбы здесь крайне важна. Я раз за разом это слышала: какими бы ничтожными ни были варианты, главное – сама возможность выбора. Ghost Dancer, который вел свою группу кочевников на Yahoo, так говорил мне во время интервью: «Экономическая ситуация не улучшается. У тебя есть выбор: быть свободным или бездомным».

Общественная язва – только часть проблемы. С теми, кто выбрал кочевой образ жизни, могут случиться неприятности – нечто похуже оскорблений. В последнее время Америка крайне недоброжелательно относится к тем, кто отказывается от традиционного жилья. В 2016 году в New York Times можно было прочесть следующее.

Пакет законов, криминализирующих отсутствие жилья, начинает активно действовать в стране, в том числе в таких местах, как Орландо, Санта-Крус и Манчестер. К концу 2014 года в более чем ста городах сидеть на тротуаре стало преступлением; это на 43 процента больше по сравнению с 2011-м, согласно исследованию 187 самых крупных городов Америки, проведенному Национальным правовым центром по бездомности и бедности. За тот же период число городов, запретивших ночевку в машинах, возросло с 37 до 81. Подобные меры внедряются вместе с программой реновации, которая проходит в таких городах, как Нью-Йорк, Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Вашингтон и Гонолулу, способствуя увеличению цен на жилье и росту числа бездомных[186].

Такие законы ставят собственность выше людей. Они говорят кочевникам: «Ваша машина может находиться здесь, а вы нет». По всей стране этот процесс, который сигнализирует о мрачном смещении общественных ценностей, обычно замалчивается.

И это происходит не только в городах. «Экономическое профилирование» ведется и за их пределами. В Национальном лесу Коконино в Калифорнии лесники требовали у приезжих в фургонах назвать свой домашний адрес. Любого, кто выдаст свою принадлежность к кочевникам – наклейка из поселения в Кварцсайте уже считается доказательством, – могут оштрафовать и выгнать за «постоянное проживание» в лесу[187]. А в Statesman Journal недавно писали, что Лесная служба США разрабатывает приложение для смартфона, с помощью которого местные жители смогут доложить властям о предполагаемых длительных стоянках[188].

К бродягам давно относятся с неприязнью. В 1930-х, когда начался бум на трейлеры, СМИ описывали их обитателей как растущую угрозу благосостоянию среднего класса. Это перемещающаяся опасность. Тунеядцы. Халявщики. Разносчики болезней. Безродные. Бродяги. Бездельники. Паразиты. Трутни.

«Цыгане на машинах платят за социальные услуги меньше, чем любой другой гражданин в современных одержимых налогами США», – сокрушалась редколлегия New York Times в 1937 году[189].

«Кто должен нести ответственность за бродяжек, которые живут то там, то здесь, точно скваттеры, ни к чему не прикреплены, как перекати-поле, не платят никаких налогов и творят новые трущобы на колесах?» – вопрошал в тот же год журнал Fortune[190].

Одна компания, Caravan Trailer, высмеяла эти возмущения, дав негласное название своей бюджетной модели трейлера трех метров в длину и стоимостью 425 долларов: «Неплательщик»[191].

Мода на трейлеры 1930-х прошла. Большинство ее последователей вернулись в лоно восстановленной экономики. Но многие из современных кочевников, с которыми я общалась, говорят, что никогда не вернутся. У них нет планов вновь замуровать себя в традиционных домах. А это значит, что многим придется жить скрытно, в бегах, до самой смерти.

Той весной, когда Лавонн скрывалась в Сан-Диего, она один раз услышала «стук». Всё могло закончиться гораздо хуже. Офицер Нуньес оказался дружелюбным. По его словам, он хотел убедиться, что она жива. Он должен был проверить, не варит ли она наркотики. Лавонн понимала, что ей повезло. Ее машина была новой и чистой. Собака – прелестной. Сама она – белая. Он не выписал ей штраф. Но офицер Нуньес записал ее имя, номера, марку и модель «Лавэнна Второго». А это значило, что ее засекли и скоро нужно будет уехать[192].

Глава 11. Домой

Через две недели после того, как я покинула CamperForce в Техасе, наступил День благодарения. Я позвонила Линде, чтобы поздравить ее с праздником и узнать, как она.

Новости были неутешительные. Ее семью выселяли из арендованного дома в Мишен-Вьехо. Ее зять перестал получать временное пособие по инвалидности, которое ему назначили после того, как из-за головокружений и мигрени он был вынужден оставить работу в офисе. Они не могли больше оплачивать аренду, и Линда отдала им свой старый фургон, который отдыхал на стоянке (она едва не продала его летом, но сделка не состоялась). Линда была рада, что ее восьмиметровому El Dorado нашлось применение, но боялась, что в нем не хватит места двум взрослым, трем подросткам и четырем собакам. Предполагалось, что ее дочь Одра и зять Колин будут спать в спальне, внук Джулиан – в отсеке над кабиной водителя, внучки Габби и Джордан – на разложенном обеденном столе, а собаки – где найдут место.

Семья собиралась продавать всё свое имущество, освободив дом площадью 185 квадратных метров и гараж рядом с ним. «Они были похожи на барахольщиков, которых показывают по телевизору», – рассказала мне Линда. Всем детям Одра раздала по контейнеру. Всё, что они хотели забрать, должно было туда поместиться. Линда помогла организовать масштабную распродажу во дворе. Здесь были коробки с одеждой и книгами, скейтборды и каркасы кроватей. Платья аккуратно висели на заборе с краю лужайки. Джулиан, талантливый музыкант, расставался почти со всеми своими инструментами, в том числе с любимым аккордеоном. Джордан, подающая надежды визажистка, отдала большую часть своего обширного гардероба. («Она всё еще не может с этим смириться», – коротко сообщила Линда.) За две недели распродажи они выручили 1000 долларов. Несколько покупателей видели припаркованную рядом гостиницу «В тесноте» и спрашивали, сколько она стоит. Их интерес льстил Линде, но она сказала, что трейлер не продается.

Хотя внешне Линда не унывала, кризис подкосил ее. «Я ужасно утомилась, – говорила она мне. – Я по-прежнему помогаю им, но уже не так активно». Однако традиционный ужин в День благодарения состоялся – в опустевшем доме. В ближайшем супермаркете закончились индейки, но они обошлись и ветчиной.

В конце декабря мы с Линдой снова созвонились. Она рассказала мне, что Лавонн приехала в Мишен-Вьехо и помогает ей устроить семью в фургоне. После этого Линда готова была вернуться на дорогу. Все расстроились, что она не останется на Рождество. Одра расплакалась.

Из Мишен-Вьехо Линда и Лавонн направились в Slab City – растущее поселение бродяг и кочевников у Солтон-Си. Они давно слышали об этом месте и хотели увидеть его своими глазами. Когда они приехали, было слишком темно, чтобы осматривать окрестности, и они легли спать. Наутро они увидели вокруг горы мусора. В машине Лавонн они поехали подыскивать участок получше. Одна знакомая Лавонн из Facebook жила в Slab City. Когда они встретились, та будничным тоном сообщила, что они ночевали там, «где тусуются нарики». У Линды душа ушла в пятки. Гостиница «В тесноте» и ее джип всё еще были там. Что, если кто-то вломился внутрь? Они бросились обратно. С домом Линды всё было в порядке, но тревога не прошла. Она и Лавонн сразу же уехали, чтобы присоединиться к племени РТР в Эренберге.

После стольких напряженных недель было особенно здорово встретиться с друзьями. Линда и Лавонн решили остановиться в городе на какое-то время и арендовали почтовый ящик. (Линда объяснила, что они поровну оплатили счет со своих кредиток, и сказала, что у Лавонн нельзя брать взаймы, поскольку она никогда не примет деньги обратно, хотя сама всегда рада поделиться: «Если кому-то нужны 50 долларов, а ей только что пришла пенсия, она обязательно одолжит их».) Излив друг другу душу по поводу несчастий бедной жизни, обе выложили в Facebook цитату из романа Курта Воннегута «Бойня номер пять».

Америка – богатейшая страна мира, но народ Америки по большей части беден, и бедных американцев учат ненавидеть себя за это. …У всех других народов есть народные предания о людях очень бедных, но необычайно мудрых и благородных, а потому и больше заслуживающих уважения, чем власть имущие и богачи. Никаких таких легенд нищие американцы не знают. Они издеваются над собой и превозносят тех, кто больше преуспел в жизни[193].

Однажды вечером Лавонн не могла найти в фургоне свой кошелек. Удивительно, как легко теряются вещи в небольших помещениях (некоторые ее знакомые называли это явление «черная дыра фургонов»), так что Лавонн просто пожала плечами и пошла в гостиницу «В тесноте» поболтать с Линдой, которая угостила ее шоколадом. («Я люблю Линду. Она – друг, которого я всю жизнь мечтала найти: никаких осуждений и споров, только дружба, любовь и поддержка. К тому же она меня кормит», – писала позже Лавонн в своем блоге.) Внезапно забеспокоившись, Лавонн пошла к себе. Худшие опасения подтвердились: дверь захлопнулась, она осталась снаружи. Ключи были в зажигании, а ее пес Скаут сидел внутри. Лавонн и Линда попытались открыть дверь, но безуспешно. Они пошли к Бобу, но тот тоже не знал, как им помочь. Они позвонили в аварийную службу, но диспетчер отказалась посылать специалиста за город. Поскольку у Скаута были вода и еда, они решили подождать и решить проблему при свете дня. Лавонн уснула на крошечном матрасе гостиницы «В тесноте» рядом с Линдой, которая записала на диктофон ее храп. Наутро она включила запись Лавонн – «звучит как мяуканье!» – а вскоре пожарные освободили Скаута из заточения. Бедный пес везде нагадил, так что большую часть дня Лавонн провела в прачечной[194].

Накануне Рождества на вечеринку в складчину пришло около двадцати человек. Линда познакомилась со Сванки Вилс. Киндал, которая стригла участников РТР, повеселила друзей забавной инсталляцией «Камневик» – горкой камней с носом-морковкой. Лавонн и еще несколько человек обсуждали возможную поездку в Лос-Альгодонес. (Линда тоже хотела к ним присоединиться, но для этого требовался паспорт, а чтобы его получить, нужно было продлить истекшую в июне водительскую лицензию по новому адресу в Эренберге.)

Рождественским утром Киндал и ее муж раздали подарки – упаковки влажных салфеток, украшенные праздничными рисунками, и сладости, – а Линда приготовила для Лавонн особый завтрак: тыквенные блины с клюквенным соусом по рецепту Сванки.

Линда о многом мне рассказала в тот раз, когда мы созвонились в декабре. Она заплатила 30 долларов за индикатор оксида углерода, но уронила его в туалетное ведро. Она только что закончила читать мемуары певицы Синди Лопер.

А в Кварцсайте на долговременной стоянке один кочевник и две его кошки чудом выжили после пожара, случившегося из-за возгорания плитки. Машина и всё имущество сгорели.

Линда хотела узнать, приеду ли я на РТР в 2016-м. До него оставалось недели две. Она будет там, в первый раз после своего дебюта в 2014-м, когда мы познакомились. Я сказала ей, что не упущу такой шанс.

В темноте, окутывавшей гравийную дорогу, я заметила вдалеке мерцающие красные огни. Линда зажгла аварийные сигналы, чтобы я смогла в ночи найти стоянку РТР. Было уже десять часов, когда я подъехала на «Халене», но она вышла на улицу, чтобы выключить огни и поздороваться. Мы пошли в гостиницу «В тесноте», и Линда налила мне воды. Один из ослепительно ярких фонарей не желал выключаться. «Положи его в холодильник!» – пошутила я. Линда так и сделала.

Я приехала в Кварцсайт в середине января. К тому моменту половина мероприятий РТР уже завершилась. Из-за дождей начался фестиваль вяло: по такой погоде общаться проблематично, кочевники чаще укрывались в машинах. Но затем погода улучшилась. Вскоре гостей прибыло в четыре раза больше, чем в 2014-м; позже Боб говорил, что в тот раз на фестивале было около 250 человек. Несколько ветеранов и матерых интровертов предпочли остаться в стороне – их пугали внезапно нахлынувшие толпы. А один кочевник решил воспользоваться наплывом людей и предложил всем вместе поучаствовать в лотерее Powerball. Выигрыш в 1,5 миллиарда долларов должен был стать самым крупным в ее истории[195].

Многие из старых семинаров проводились повторно, появились и новые мероприятия, в том числе лекция о маленьких машинах как более дешевом и неприметном варианте домов на колесах. Среди выступающих был Дэвид Свонсон шестидесяти шести лет, в прошлом профессиональный гончар, который заработал себе артрит в обеих руках и теперь получал выплаты по инвалидности. Восемнадцатью месяцами ранее он переехал в Prius 2006 года, над которым долго издевались и который списали до того, как он купил его за 6000 долларов.

«Для меня в жизни важнее всего готовка и сон, и чувствую я себя авантюристом пенсионного возраста, – говорил он своим слушателям. – Я езжу по миру! Я отлично провожу время! Пока я могу готовить, пока у меня есть кровать, я не ощущаю себя бездомным, хотя мог бы им стать».

Дэвид продемонстрировал, как на место переднего пассажирского сиденья он поставил добротный рабочий стол: столешницу толщиной в пять сантиметров от его старого тикового стола, на котором он слепил сотни тысяч горшков. Теперь он установил на ней индукционную плитку, подключив ее к инвертору, работавшему от аккумулятора машины. На ночь столешница превращалась в платформу для надувного матраса и спального мешка. Чтобы можно было уединиться и закрыться от яркого света, Дэвид использовал темные шторы: по краю он пришил петли и повесил занавески на крючки над окнами. Чтобы увеличить пространство, он поднимал заднюю дверь и устанавливал в задней части машины палатку.

Также Дэвид заострил внимание на главном достоинстве Prius в качестве дома на колесах: исключительно умном генераторе. Даже ложась спать, он мог не отключать отопление и кондиционер от встроенного аккумулятора, поскольку двигатель сам включался пару раз в час, чтобы подзарядить его.

Стоит только привыкнуть – и жизнь в Prius покажется вполне комфортной. Так считал Дэвид. «Когда утром я подъезжаю к Starbucks и подключаюсь к их Wi-Fi, то кофе мне готовят быстрее, чем если бы я зашел внутрь и отстоял очередь», – объяснял он со смехом. А по вечерам, по его словам, он сидит на водительском кресле, прикрепив планшет к солнцезащитному щитку, и смотрит фильм, как в кино.

Через несколько дней после семинара по маленьким машинам РТР ожидало новое событие: местное шоу талантов. Линда зажгла свечи внутри пакетов из коричневой бумаги, придавленных к земле камушками, – получились импровизированные огни рампы, озарявшие сцену теплым светом. Действо началось на закате. Были музыкальные номера: одна кочевница сыграла на барабане джембе, другой – на тибетских поющих чашах, а один гитарист исполнил песню группы Bottle Rockets[196] со словами «За тыщу баксов тачка – хоть сразу в печь. Ты можешь взять эту тыщу баксов и просто сжечь». Были юмористические номера: про осьминога, влюбившегося в волынку, и серия коротких юморесок в стиле «Кочевничество – дорогой способ стать бездомным». Голый по пояс акробат сцепил руки за спиной, а потом вывернул плечи и пронес руки над головой так, что они оказались спереди. Профессиональный каратист одной рукой разбил напополам деревянную дощечку. Какой-то шумный пьяный постоянно всех перебивал и орал: «Хулио! Хулио!» – обращаясь к собаке, которая пыталась укусить танцора за ноги. Зрители неприязненно на него поглядывали, а когда поняли, что это не сработает, то шикнули на мужчину и увели со сцены его собаку.

Атмосфера была бодрая, но чувствовалось какое-то подспудное напряжение, которого я прежде не ощущала. На одном семинаре Боб рассказал о программе, усилившей стандарты безопасности при получении водительских прав. Много лет кочевники в качестве адреса постоянного места жительства использовали адреса местных сервисов по пересылке почты. Теперь сотрудники дорожной службы стали отслеживать адреса по интернету. Если те были зарегистрированы на юридическое лицо, то они требовали адрес фактического места жительства. Программа, нацеленная на борьбу с терроризмом, ставила палки в колеса кочевникам, которым приходилось изобретать обманные схемы: говорить, что они живут с семьей или друзьями, или называть адрес какого-нибудь выставленного на продажу дома. «Власти хотят, чтобы мы жили в домах, – предупреждал Боб своих слушателей. – Они знают, чем мы занимаемся, и с каждым днем сильнее сжимают свои тиски».

Примерно тогда я задумалась: что ждет всех этих людей? В частности, мне было интересно, горит ли Линда по-прежнему своей идеей экодома. Несколько месяцев назад она упомянула, что снова поменяла место поисков (Видал, рядом с рекой Колорадо), но на РТР она об этом не распространялась. Когда я спросила напрямую, она слегка отстраненно сообщила мне, что во время недавней распродажи в Мишен-Вьехо избавилась от нескольких книг об экодомах.

За эти годы я не раз слышала, как кочевники обсуждали план покупки общего участка земли. Но, видимо, их надеждам не суждено осуществиться. Я знала нескольких людей, которые сошли с дороги благодаря взрослым детям: те либо пустили их к себе, либо арендовали для них квартиру. Но не у всех есть дети. А у нового поколения имеются свои финансовые проблемы. Некоторые взрослые дети едва способны обеспечить себя, о родителях и говорить нечего.

Я слышала о доме престарелых в Техасе, где привечали кочевников, которые уже не могли водить машину. Он находится рядом с большой парковкой для автофургонов в городе Ливингстон. Постояльцы жили в своих домах на колесах. Но аренда места стоила 850 долларов в месяц. За уход нужно доплачивать еще 200 долларов в неделю. Большинство из тех, кого я встречала, не могли себе этого позволить.

Иногда мне рассказывали действительно страшные истории. Айрис, кочевница с говорящим попугаем, вспомнила, как ее знакомый по имени Рон допился до смерти, живя на парковке Walmart в шестидесяти километрах от Кварцсайта. Его тело нашли только спустя месяц. Бекки Хилл, волонтер в миссии Исайи, упомянула о восьмидесятилетнем старике, который жил у них три месяца. Потом его нашли мертвым в фургоне в пустыне около Эренберга. «Некому было ему помочь», – вздохнула она.

Работница CamperForce, которую я опрашивала четыре года назад, умерла в феврале. Когда я познакомилась с Патти Дипино, ей было пятьдесят семь и она раскладывала товары в ночную смену на складе Amazon в Коффивилле. Она пригласила меня поболтать в свой Ford Montera 1993 года.

Патти рассказала мне, что была бухгалтером в строительной компании в Денвере, но осталась без работы, когда компания закрылась в 2009-м. Примерно в то же время из-за сумбурного бракоразводного процесса она лишилась дома. Тогда Патти переселилась в фургон и попыталась снова влиться в ряды постоянных работников. Уверенная, что тридцать лет трудов в офисе что-то да значат, она несколько лет рассылала по разным сайтам тысячи резюме. Но рынок труда неблагосклонен к пятидесятилетним безработным женщинам. Никто не откликнулся.

Патти налила мне чашку черного кофе. Она говорила о Самми, своем любимом двухкилограммовом чихуа-хуа, о том, как побывала на фестивале в Кварцсайте, о своих планах устроиться на работу в Adventureland. Она рассказала анекдот: «Бухгалтеры не умирают, их просто сбрасывают со счетов». Рассказала о своем хобби: вязать пледы для солдат-инвалидов, которые лишились конечностей в Афганистане (одна из ее дочерей, служившая на море, предложила распространять их в Калифорнии).

Патти радовалась, что может заработать 10,5 доллара в час на складе Amazon, но не хотела тратить сбережения там же. «Я говорю людям: “Знаете что? Не ходите в Walmart, не покупайте на Amazon. Идите на улицу, купите у местных торговцев, ударьте по карманам большим братьям”, – рассказывала она. – Ведь богатые становятся богаче, пока мы беднеем».

Патти не хотела кочевать всю оставшуюся жизнь. Она мечтала о постоянном месте жительства. «Я бы хотела, чтобы в каком-нибудь округе пожилым гражданам разрешили разбивать собственные сады, а также получать газ, топливо и всё такое, – говорила она. – Кухня у меня есть, так что готовить – не проблема. Люди не понимают, сколько ресурсов у нас имеется. Если есть сад, то есть и еда, потому что многие из нас умеют за ним ухаживать. Мы научились этому много лет назад».

Патти умерла в возрасте шестидесяти лет. Я выяснила, что она лечилась от рака и проходила курс химиотерапии. На ее страничке в Facebook кто-то из друзей оставил памятную надпись, прочтя которую я чуть не расплакалась:

Ты наконец свободна от долгов и живешь в нетленном доме! Больше никаких холодов канзасской пустыни! Больше никакой тесноты. Как я всегда говорил, вешая трубку: «Я люблю тебя, Патти. Я буду очень скучать».

Как-то раз я спросила таролога Сильвиану о ее долгосрочных планах. «Кажется, я буду всегда так жить, – ответила она. – Пусть даже в итоге всё выйдет как в “Тельме и Луизе” и мне останется только пустить машину под откос».

Я спрашивала и у Айрис. «Ищите меня мертвой в пустыне, – был ее ответ. – Засыпьте меня камнями и отпустите».

У Боба были более прагматичные планы на старость: «Я выкопаю большую длинную траншею, куплю дешевый списанный школьный автобус и засыплю его целиком с одной стороны, а с другой окна будут выходить на юг. Развалюху можно купить за 500 долларов. Железо там прочное, простоит долго». А когда так жить станет невозможно, он собирался уйти в глушь и пустить себе пулю в лоб. «Мой долгосрочный план медстраховки – побелевшие кости в пустыне», – сказал он[197].

Этот мрачный конец говорил еще кое о чем: Боб не верил в счастливое будущее цивилизации. Он считал, что человечество придет в упадок под натиском надвигающихся экологических и экономических катастроф. Он предчувствовал кризис, по сравнению с которым «Великая депрессия покажется солнечным деньком».

Пока Боб размышлял о судьбах перенаселенной планеты, кое-кто из читателей его блога беспокоился, что даже кочевничество становится слишком популярным. Они хотели, чтобы Боб и другие проповедники перестали говорить об этом образе жизни. Ведь если привлечь к ним еще больше внимания, оставаться в тени не удастся и полиция займется ими.

Как-то раз я подъехала к палатке с тако в Кварцсайте, которую держал некто по прозвищу Грампи Гринго. Он уже больше года пытался продать бизнес, постепенно снижая цену, но желающих не находилось. Когда я заказала буррито, он рассказал, что хочет написать сценарий к фильму о пожилых, приезжающих в Кварцсайт умирать. Заметив мое изумление, он пояснил, что за прошлый год в городе насчитывалось пять или шесть случаев самоубийства. «Тут ничего нет», – мрачно заключил он. Я взяла свою еду и ушла.

Вернувшись на РТР, я пересеклась с Питером Фоксом шестидесяти шести лет, с которым познакомилась в прошлом году. Тогда он только примерялся к жизни кочевника и приехал на арендованном фургоне Westafalia. Проработав двадцать восемь лет в Сан-Франциско в сфере пассажирских перевозок (водителем, диспетчером и менеджером), он в итоге остался ни с чем из-за политики Uber. «Теперь у нас экономика совместного потребления – экономика “пройди-по-головам-маленьких-людей”, – хмуро говорил он. – Я дошел до того, что уже не мог платить и за еду, и за жилье». Он попытался продать свою лицензию, рассчитывая получить за нее 140 000 долларов и жить на проценты. Но город контролировал продажи, и спрос был низкий. Питер все еще ждал откликов. За последние полгода он переехал в белый Ford Е350 на двенадцать человек, который назвал «Пеликан» («Потому что они летают низко и медленно», – пояснил он). Внутри у него стояла статуэтка Ганеши – индуистского бога, устраняющего препятствия.

Питер надеялся найти временную работу, и мы на прицепе добрались до «Большой палатки». Я наблюдала за ним, когда он подошел к одной палатке, где набирали смотрителей лагерей – «Меня выгнали на пенсию, мне нужны деньги», – и оставила его проходить собеседования.

Быстренько пообедав в городе, мы пустились в обратный путь. «Примерно в это время я каждый раз осознаю, что это не отпуск и не поездка, – сказал он мне. – Это конец».

Через пару дней мы сидели и болтали на брезенте за его машиной. «Мне всё еще то страшно, то весело», – признался он. Мы заговорили о будущем. «Куда отправляются люди, когда становятся слишком старыми, чтобы кочевать и жить в машинах?» – размышлял он. Он рассказал мне, что благодарен медсестре с РТР, которая вскрыла ему нарыв на пальце. Он подумал, что было бы хорошо, если бы организовали мобильные команды врачей или какие-нибудь медпункты для кочевников, особенно в государственных парках и других местах, где собираются люди. Он также полагал, что хорошо бы основать некоммерческий фонд для стареющих кочевников. Может, кто-нибудь захочет внести пожертвование? Он хотел назвать его Hello in There[198], в честь одноименной песни автора-исполнителя Джона Прайна. Я ее не слышала, так что он вытащил гитару, ноты и заиграл. На припеве его голос резко усилился: то была мольба об общечеловеческой теплоте и поддержке, которые облегчат стариковское одиночество.

Я спросила, какие у него планы.

«Не умирать. Не стареть, – ответил он. – Я не знаю». Если всё будет совсем плохо, добавил он, то племянник и племянница готовы приютить его.

В конце РТР кочевники сделали маленький автофургон из картонной коробки с логотипом Amazon. Все на нем расписались. Ночью они бросили этот символический предмет в костер. Новый ритуал они назвали Burning Van[199] и сопроводили его песней на мотив Little Boxes – сатирической оды мещанскому традиционализму, написанной Мальвиной Рейнольдс в 1962 году.

Кочевникам понравилась церемония, они решили сделать ее ежегодной традицией. Кто-то предложил в следующем году собрать машинку из фанеры, чтобы она дольше горела.

Линда получила сообщение от семьи. Ее внуки теперь жили в палатке рядом с фургоном. Во время грозы тент сорвало, и они промокли. Вода прибывала и снизу. Одна из внучек Линды пыталась пропылесосить пол палатки, но не знала, что пылесос втягивает песок и в ткани образуются крохотные дырочки. Они заклеили всё скотчем. Они старались как могли.

У Линды тем временем появились новые проблемы. Она сказала мне, что по ночам, сидя за рулем, она стала видеть перед глазами черное пятно. Приборная панель на джипе перестала работать; она заметила это, когда ехала по пустыне вдоль реки Скаддан-Уош по дороге из города. «Без спидометра мне кранты. Блин, – сказала она. – Вечно что-нибудь случается».

Она и Лавонн пытались найти временную работу на весну. Линда надеялась, что California Land Management оставит за ней еще один лагерь. Когда я собиралась уезжать с РТР, Линде позвонили: ей сказали, что вакансия закрыта.

Я думала, что на этом история закончится: Линда останется на РТР, начав новый цикл своей кочевой жизни в племени, которое стало ее семьей. За эти несколько недель ее дружба только укрепилась, и Линда вместе с некоторыми кочевниками отправилась в Эренберг. Там она свалилась с жутким бронхитом. Пока она лежала в гостинице «В тесноте», слишком слабая, чтобы готовить, ее временные соседи приходили к ней с едой: вареными яйцами, помидорами, сосисками. Подобное участие я видела год назад, когда кочевница Бет споткнулась, выходя из фургона (по имени «Чудовище»), и сломала левую руку. Двое из ее племени устроили ей «реабилитацию по-кочевничьи», помогая делать то, что для человека с одной рабочей рукой невозможно: от завязывания шнурков до застегивания лифчика, пока она не выздоровела.

Через пару месяцев после болезни Линды мы созвонились, и у нее было чем меня удивить. Она нашла участок для своего экодома.

Она увидела на Craigslist объявление о продаже участка в два гектара у приграничного города Дугласа в Аризоне, на западной границе пустыни Чиуауа и в четырнадцати километрах к северу от мексиканской границы. Эту территорию она рассматривала и раньше, после своего первого РТР. Тогда она решила, что этот регион слишком далекий и изолированный. Теперь она думала иначе. «Часики тикают, – сказала она мне. – Сколько еще времени я буду достаточно сильной и здоровой, чтобы осуществить свою задумку? Будет так досадно: не пожить в доме, который я строила для себя». Я спросила, не боится ли она одиночества. «По этой дороге ездят многие друзья, они будут меня навещать, – сказала Линда, имея в виду свое кочевое племя. – Я не останусь там совсем одна».

Участок находился в сельской местности. Те, кто получал больше полутора гектаров земли, освобождались от строительных норм. Иными словами, это была одна из тех зон, которые изобретатель экодомов Майкл Рейнольдс называл «островками свободы»: места, где нет бюрократии, где процветает экспериментальная архитектура. К тому же высота над уровнем моря была здесь 1280 метров – значит, летом не будет изнуряюще душно. А если станет слишком жарко, то можно пойти поработать смотрителем какого-нибудь лагеря в горах вокруг.

«Необработанная свободная земля, всё по закону, никакого электричества, отстойников и септиков», – значилось в объявлении, к которому прилагались фотографии бесконечной дикой пустыни без каких-либо домов поблизости. О недостатках в объявлении также упоминалось. Дороги поблизости заросли мескитовыми деревьями. Одна шла через высохшее речное русло, которое затапливалось во время грозы.

Линда соблазнилась ценой. Продавец хотел за участок 2500 долларов, которые можно вносить крохотными долями: двести сразу и двести каждый месяц, без процентов, пока не выплатишь всё. Год назад, работая в лагере в горах Сан-Бернардино, Линда читала книгу по саморазвитию, написанную предпринимателем и называвшуюся «Воплощение идей. Как преодолеть разрыв между видением и реальностью»[200]. Я спросила ее, зачем ей это. Линда рассказала, что сначала дала ее почитать зятю, но тот не заинтересовался, и она решила углубиться в нее сама. «У меня есть буксующий проект: экодом, – сказала она. – Почему у меня такой разрыв? Из-за финансов. Но насколько эта причина существенна?»

Она помолчала, глубокомысленно затянувшись сигаретой. Позже она сообщила, что может рассказать о своем проекте на РТР. Может, люди захотят ей помочь. «Хотите остановиться на моей земле? Цена: одна набитая землей шина в день! – со смехом говорила она. – Конечно, я заставлю их укомплектовать побольше шин, когда они приедут».

Когда Линда увидела это объявление, она работала в лагере в Национальном лесу Секвойя, более чем в двенадцати часах езды оттуда (ее снова наняли California Land Management; вакансия, которую ей обещали раньше, закрылась, но потом открылась другая). Линда не могла сама поехать и посмотреть участок. Поэтому она зашла на налоговый сайт округа и ввела номер участка: указанные долготу и широту она пробила по картографическому сервису MapQuest. На изображении со спутника появился участок цвета верблюжьей шерсти, поросший колючим кустарником. Повсюду струились пересохшие русла, напоминавшие линии на ладони.

Заплатив первый взнос, Линда написала в Facebook, что купила землю.

«ДА!!! Ты идешь к мечте, – написала Эш, одна из ее друзей по Amazon CamperForce. – Пиши, когда понадобятся рабочие на стройке!»

«Круто! Круто! Круто! Я завидую! Мы будем рады заехать и чем-нибудь помочь!» – написала Венди, еще одна кочевница, которая жила вместе с парнем и собаками в «крошечном доме на колесах»: бывшем школьном автобусе, который они оборудовали биотуалетом и печкой-буржуйкой.

Линда собиралась съездить на участок, когда закончится ее работа в лагере и перед тем, как начнется следующая – в Amazon. Ее коллега в лагере, кочевник по имени Гэри, также участник РТР, тоже хотел посмотреть ее землю – за это время они крепко сдружились. Он тоже собирался поработать в Amazon. Гэри как будто увлекся Линдой, но она сама не знала, хочет ли романтических отношений.

Я спросила, могу ли поехать с ними. Линда согласилась, и я забронировала рейс до Финикса. Но буквально перед самым отлетом в середине июля я узнала, что их планы поменялись. У Гэри случился микроинсульт. Вместе с племенем РТР они с Линдой укрылись во Флатстаффе, где он восстанавливался. Они решили отложить поездку. Помимо здоровья Гэри, Линде внушала опасения летняя жара. Она думала, что в июле на ее участке будет около двадцати пяти градусов. Прогноз передавал, что ожидается все сорок. Кондиционер в ее автомобиле не работал. И ко всему прочему, Amazon назначила начало работ на 1 августа, и они должны были ехать на склад в Кэмпбелсвилле, чтобы присоединиться к CamperForce – в этом году их должно было собраться более 500 человек. Линда и Гэри планировали ехать медленно и отдыхать во время сильной жары. «Мне очень обидно, что я не могу съездить на свой участок», – поделилась Линда. Голос ее звучал изможденно.

Я всё равно решила не сдавать билет. Я уже забронировала место. Гектары Линды не были огорожены, кто угодно мог туда прийти. И я подумала, что визит туда даст мне ответ на насущные вопросы. Сможет ли будущее, которое Линда уже рисовала в своей голове, воплотиться на этом бесплодном участке пустыни? Или ее мечте не суждено стать реальностью?

Июльским вечером, в разгар сезона муссонных дождей в Аризоне, мой самолет приземлился в Финиксе. Когда мы вышли наружу, все телефоны – в том числе мой – писклявым хором оповестили о тревоге. На экранах высветилось предупреждение Государственной метеорологической службы о том, что на нас движется песчаная буря. Такие бури называют «хабубы» – к прискорбию некоторых жителей Аризоны, которые несколько лет назад требовали запретить метеорологические термины с арабскими корнями. «Меня оскорбляет, что на местном телевидении этот шторм теперь называют хабубом, – написал в Arizona Republic некий мужчина из Гилберта. – Как, по их мнению, должны чувствовать себя наши солдаты, которые возвращаются в Аризону и слышат, что сугубо местные явления называют такими именами?»[201]

Воздух был спертым, сухим и горячим. В темнеющем небе вились частички пыли и песка. Они летали над белыми огнями на взлетной полосе, отчего те как будто окутывались молочным ореолом.

Я отрегулировала зеркала в арендованной Toyota Corolla («Хален» остался на востоке с семьей). Линда написала мне. Она только что остановилась на ночь в Эль-Рено, пригороде Оклахома-Сити, в 563 километрах от предыдущей стоянки в Тукумкари. Она хотела договориться о разговоре на завтрашний день.

Линда по-прежнему желала увидеть свой участок, но, поскольку она не могла поехать туда вплоть до января, когда закончится работа в Amazon, мы придумали новый план. Проведя ночь в Дугласе, я поеду в пустыню и подберусь как можно ближе к ее гектарам. Оттуда я пойду пешком с ноутбуком и смартфоном и с помощью GPS найду точное местоположение. Если сигнал будет хороший, мое видео в реальном времени будет транслироваться на телефон Линды. Она сможет смотреть и давать указания, говорить, что ей хотелось бы рассмотреть поближе. Точно пилот, издалека управляющий действиями низкобюджетного марсохода.

Разобравшись с разницей во времени, мы договорились начать на следующий день в час дня по моему времени и в три – по ее. Линда уже предвкушала дистанционный осмотр.

«Если успеешь, съезди посмотри на гостиницу Gadsden в Дугласе, – посоветовала она. – Там мраморные колонны и витражи, еще с того времени, когда туда все стекались на медные рудники». Затем она написала: «Ты сейчас в пути?»

Я ответила, что нет. Машина стояла на месте: я не писала сообщения за рулем.

«Хорошо, – ответила она. – В Дугласе есть Super Walmart, не забудь запастись водой».

Вода, солнцезащитный крем и шляпа, подтвердила я.

«Если ты там застрянешь… я могу связаться с человеком, у которого купила участок, – написала она, потом еще добавила: – Не застревай».

Если дорога окажется слишком мягкой, я просто припаркуюсь на асфальте и пойду пешком, ответила я ей. По-видимому, Линду это устроило.

«Ладно, не буду отвлекать, завтра поговорим, – написала она. – Ты сумасшедшая. Поверить не могу, что ты это делаешь!» И, наконец: «Спокойной ночи».

К девяти вечера воздух очистился, ветер стих. Я выехала из Финикса по автостраде 10 и после полуночи была в Дугласе. На следующее утро я зашла на тот самый сайт и посмотрела спутниковый снимок прямоугольного участка Линды. Потом нашла тот же участок на Google-картах и пометила каждый угол виртуальной булавкой. Когда они сохранились на карте, то превратились в маленькие золотые звездочки. В пустыне материализовалось золотое прямоугольное созвездие почти в 14 километрах к северо-востоку от моего текущего местоположения, отмеченного на экране синей точкой.

Я пополнила запасы воды и выехала в жаркое утро. Сначала я остановилась на центральной улице Дугласа, где располагалась величественная историческая гостиница, о которой говорила мне Линда. Однако антураж вокруг нее пышностью не отличался: заброшенные здания, отслаивающаяся краска, крошащиеся фасады и заколоченные окна. По улице никто не ходил. С трудом верилось, что когда-то это был самый большой город в Аризоне[202]. Основанный в 1901 году в качестве плавильного центра, где перерабатывалась руда из близлежащих медных шахт, Дуглас процветал десятилетиями. Но расцвет не длился вечно. Во второй половине XX века Америка осознала, какие риски для здоровья и окружающей среды несет с собой загрязнение воздуха. В 1955 году были проведены исследования, в 1963-м принят Закон о чистом воздухе[203]. Однако местный металлургический комбинат, Douglas Reduction Works, находившийся во владении Phelps Dodge Corporation, ухитрялся вплоть до 1980-х обходить новые федеральные стандарты. К тому времени он стал основным производителем диоксида серы в Америке, ежегодно выбрасывая в воздух около 950 тонн токсичных веществ, из-за которых шли кислотные дожди. Дым был таким плотным, что один врач запретил своим пациентам физические нагрузки, боясь последствий, если они начнут тяжело дышать. «Когда совсем плохо, легкие как будто покрываются слизью», – сообщил Associated Press владелец кофейни, который увез свою семью оттуда[204].

Агентство по охране окружающей среды предписало Phelps Dodge установить оборудование для регулирования выхлопов стоимостью полмиллиарда долларов. Компания предпочла закрыть комбинат[205]. В середине января 1987 года четверо рабочих выгрузили последнюю партию меди. Гигантские трубы перестали извергать клубы ядовитого дыма. Смог над долиной рассеялся. По грязному воздуху никто не скучал, но появились другие потери: 347 рабочих мест с общей оплатой в 10 миллионов долларов, почти четверть местного бюджета. Это взбесило жителей Дугласа, даже тех, у кого была работа. «Хотел бы я, чтобы они отправили всех этих козлов, которые закрыли комбинат, куда-нибудь в Россию или Канаду, – сообщил Boston Globe один работник пивной индустрии. – Насколько мне известно, это всё происки коммунистов»[206].

Дуглас по-прежнему пребывал в упадке. Единственная в городе больница закрылась летом 2015 года, еще семьдесят человек лишились работы[207]. Агломерации Дугласа и Сьерра-Висты, еще одного металлургического города, недавно вышли на четвертое место в списке самых быстро уменьшающихся городов Америки[208]. С 2010 по 2015 год население Дугласа убывало быстрее, чем в двух других столицах промышленного пояса: Флинте и Янгстауне.

Когда я шла по центральной улице, на моих глазах разверзлась пропасть между золотым веком Дугласа и современностью. Напротив гостиницы Gadsden стоял столетний торговый центр, чья неоклассическая отделка (лепнина, орнаменты и зубчатые карнизы) теперь придавала заколоченным витринам неестественную торжественность. Рядом на козырьке опустевшего кинотеатра значилось «СЕГОДНЯ В ПРОГ ММЕ». Во время его открытия в 1919 году в рекламе этого кинодворца на 1600 мест его называли «лучшим кинотеатром между Сан-Антонио и Лос-Анджелесом», расхваливая такие его преимущества, как орган для сопровождения немых фильмов, чайная и кондитерская. В этом кинотеатре также выступали знаменитые артисты, от Джинджер Роджерс до Джона Филипа Сузы. Но расцвет телевидения в середине XX века привел к упадку пышных кинотеатров, и в 1958 году кинотеатр в Дугласе закрылся. Крыша впоследствии обрушилась. На руинах выросли деревья. В начале 1980-х энтузиасты купили здание за 1 доллар, но реставрация потребовала бы около 9,5 миллиона, и проект был заморожен. В 2000-х у заброшенного кинотеатра появилась хотя бы одна функция: жуткий дом на Хеллоуин. Чтобы скопить денег, волонтеры стали каждый год показывать здесь страшные представления, например сюжет про лабораторию с мумиями, построенную реально существующим похоронным бюро, или сценку из «Кладбища домашних животных», которую разыгрывали ученики старших классов[209].

Линду заинтересовало легендарное прошлое Дугласа, но нынешний упадок города ее не печалил. Для разного рода «переселенцев» это было подходящее место. Низкие цены на недвижимость уже приманили нескольких предпринимателей и деятелей искусства – от Роберта Уриба, который приехал в Дуглас из Манхэттена, открыл здесь кофейню и спустя четыре года был избран мэром города, до Гарольда Бланка, режиссера из Беркли, который строил музей творчески модифицированных транспортных средств. В их числе уже были катафалк с витражными окнами и готическими шпилями и мопед, украшенный 1045 пластиковыми лошадьми. Последний был творением вьетнамского ветеринара-алкоголика, который во время лечения приклеивал к мопеду лошадь каждый раз, когда хотел выпить[210].

Но сейчас в Дугласе были и другие неурядицы. Линда, искавшая информацию об окрестностях своего нового дома, наткнулась на нечто зловещее. «Там серьезные проблемы с контрабандой наркотиков, потому что Дуглас расположен рядом с мексиканской границей», – рассказала она мне вскоре после того, как уплатила первый взнос. Она добавила, что почерпнула эту информацию из книжек о Дугласе, но не знала, насколько она актуальна теперь. Может, с тех пор ситуация улучшилась?

Читая о контрабанде, Линда узнала о самом знаменитом случае изъятия наркотиков. Это случилось в 1990-м, когда полицейские обнаружили почти стометровый туннель под границей[211]. Через него контрабандисты поставляли кокаин; укрепленный бетонными плитами туннель уходил под землю на три этажа и начинался в доме в Агуа-Приета, где вход был тщательно замаскирован. Гидравлический лифт запускался с помощью водопроводного крана, он поднимал бильярдный стол – вместе с плитой под ним, – и внизу открывался проход с лестницей. Туннель был полтора метра в высоту, оборудован кондиционерами и электрическим освещением, а также насосом на случай затопления. По металлическим рельсам туда-сюда ездила тележка, вторая станция находилась в Дугласе под складом площадью в 186 квадратных метров, замаскированным под автомойку. Там груз поднимали на поверхность с помощью лебедок, а рабочие перемещали его в грузовики. Полицейские были в восторге: наркокоридор оказался хитроумным сооружением «в духе фильмов про Джеймса Бонда». Главарь группировки Хоакин «Эль-Шапо» Гузман хвастался тем, что его подчиненные построили «чертовски крутой туннель».

Линда с интересом об этом прочла, но информация не умерила ее желание поселиться в этом районе. «Бывший пограничник писал, что людей, доносивших в полицию, убивали. Информаторов, – будничным тоном пояснила она. – Да, контрабандисты убирают информаторов. Но я-то ни с кем из них не связана». Повесив трубку, я задумалась, не пытается ли Линда успокоить себя. Или меня. Или нас обеих. В любом случае она не преувеличивала, когда говорила, что Дуглас расположен прямо на границе. Через двенадцать домов от кинотеатра город – и страна – резко заканчивается у двух параллельных заборов, между которыми тянется залитая цементом канава, похожая на высохший ров (по официальным источникам, она называется «Международная траншея Дугласа»). Один забор – тот, что на стороне США, – сделан из сетки-рабицы, покрашенной в непритязательный песочно-бежевый цвет. Забор со стороны Мексики, отмечающий официальную границу, похож на те, что можно увидеть в фильмах о тюрьме. Громоздкое заграждение из тяжелой стали поднимается вверх на пять с половиной метров и уходит под землю еще на два – два с половиной метра, чтобы исключить подкопы. Решетки черные, кое-где поеденные ржавчиной, их разделяют десятисантиметровые прорехи, в которые можно увидеть соседний мексиканский город Агуа-Приета: широко раскинувшийся промышленный мегаполис, раз в пять превышающий размеры Дугласа. Многие его жители работают на экспортных предприятиях, которые производят что угодно – от автомобильных запчастей и лекарств до штор, электроники и одежды.

Что касается контрабанды, то книга Линды не лгала. Неудивительно, что таможенники в Дугласе находят пакеты с травкой в панелях в задней части кузова или запасных шинах въезжающих автомобилей. (Реже это другие наркотики.) Недавно они поймали шестнадцатилетнего мексиканца, который пытался с помощью ремня безопасности перелезть через забор в Дугласе. Его задачей было собирать мешочки, уже переброшенные через забор со стороны Агуа-Приета, и класть их в курьерскую машину. За эту работу ему обещали 400 долларов; деньги ему были нужны, чтобы кормить маму и девятерых младших братьев и сестер[212].

Таможенники рассказывали и о более экзотических ухищрениях. Например, некоторые контрабандисты сами скручивали канаты, чтобы перетягивать по ним свои пакеты – по принципу вагонетки на канатной дороге[213]. Другой курьер с нестандартным мышлением попытался проникнуть в Дуглас через канализацию. Полицейские открыли люк и увидели, что на нем маска, баллон для дайвинга и черно-фиолетовый костюм для подводного плавания. Снаряжение и груз он бросил и убежал назад в Агуа-Приета[214].

Уже после полудня я выехала в сторону земли Линды, в долину Сульфур-Спрингс. Эта засушливая степь, граничащая с пустынями Сонора и Чиуауа, растягивается на полторы сотни километров на территории юго-восточной Аризоны и северной Мексики. В нижней части расположились многочисленные горные цепи: горы Драгунские и Мул на западе, горы Чирикауа, Свиссхелм, Педрогоса и Периллы на востоке. Участок Линды был у подножия Перилл. Она говорила мне, что найти работу смотрительницы лагеря можно будет к северу от ее дома, в Чирикауа, что считается территорией Национального леса Колорадо.

Я миновала казавшиеся бесконечными заросли колючих кустарников, вокруг не было ни души. Асфальт впереди казался поблескивающей водной гладью: мираж, который рассеивался при приближении. Иногда среди кустарника попадались невысокие фермерские домики. Некоторые выглядели давно заброшенными: на месте дверей и окон зияли провалы, а балки торчали в прогнивших крышах, точно ребра скелетов. По левую сторону дороги показалось маленькое белое святилище, убранное искусственными цветами, а чуть подальше – одинокий новенький автофургон. Издалека этот пейзаж напоминал кадр из сериала «Во все тяжкие».

Несколько раз свернув не туда, я нашла проселочную дорогу, уходившую на восток, как и говорилось в объявлении Линды. Был уже час дня, и я написала ей, что я минут на десять запаздываю. Пришел ответ: «Я готова».

Дорога была узкая и неровная, но красноватая почва оказалась плотной. Я нервничала, волновалась и, возможно, ехала слишком быстро. «Что, если я наткнусь здесь на что-нибудь плохое? Что, если Линде не понравится увиденное?» Машина подскакивала на кочках, распугивая птиц, сидевших в густых кустах по обе стороны дороги. Через дорогу метнулся чернохвостый кролик с карикатурно большими ушами. Вскоре показался перекресток, отмеченный официальными дорожными знаками. В этой местности я впервые увидела их: странная формальность в глуши. Я снова повернула и проехала около километра. Слева появилось нечто, похожее на дорогу, поросшую мескитовыми деревьями. На кусте болталась выцветшая на солнце розовая маркировочная лента.

Я сверилась с картой. Синяя точка разместилась рядом с созвездием, отмечавшим участок Линды. Сигнал был хороший, так что я подключила ноутбук к Wi-Fi с телефона и позвонила Линде в видеочате. Сначала ответа не было, но я перезвонила, и Линда взяла трубку. Она улыбалась, вокруг глаз за бифокальными очками с розовыми стеклами залегли морщинки. Я подождала знакомого протяжного приветствия.

«Приве-е-ет!» – воскликнула Линда. Я видела серию застывших кадров, точно в рисованном мультфильме. «Ты пропадаешь», – сказала я. Но звук был чистый, связь не прерывалась, и мы решили попробовать так. Держа ноутбук перед собой, я направилась на запад. «Я вижу облака!» – заявила Линда. Я слишком сильно наклонила камеру, и она показывала небо над головой. Пытаясь отрегулировать угол наклона, я продемонстрировала Линде вид своих ноздрей снизу. Наконец у меня получилось.

«Ого! Это дорога?» – недоверчиво спросила она. И добавила, что ее участок должен быть отмечен столбиками из пластиковой трубы. Мне ничего такого не видно? Пока нет, ответила я. Что я видела? Сухую красноватую землю, силуэты гор Мул вдалеке. «А вид замечательный, правда?» – восхищалась тем временем Линда. Потом она закричала тому, кого я не видела: «Гэри, иди сюда и посмотри!» – «Я не могу сидеть», – послышался невнятный голос. «Ну, обопрись о дерево», – сказала Линда.

На экране появился пожилой мужчина в очках в пластиковой оправе. Его лицо маячило за плечом Линды, и он сдвинул брови, вглядываясь в экран. Волосы на макушке поредели, на лице запечатлелось вежливое любопытство.

«Облачно сегодня», – заметил он. А потом: «Посмотри на эту траву!» Когда Линда рассмеялась, Гэри широко улыбнулся. «Тебе может потребоваться газонокосилка», – невозмутимо сказал он.

Вдалеке показался белый шест, издалека похожий на щепку. «Видишь трубу?» – спросила я. «Нет», – ответила Линда. Она наклонилась и прищурилась. Я шла вперед. Она напомнила мне, что надо быть осторожнее. «Смотри, куда ступаешь, – предупредила она. – Внима-а-ательно смотри, чтобы не было змей». Гремучие змеи водились в лагере в Национальном лесу Секвойя, где работали Гэри и Линда, и она знала, что здесь они тоже обитают.

Наконец мы подошли поближе. Полутораметровая труба торчала рядом с кучкой камней и арматурным стержнем. «Да, вижу! – обрадовалась Линда. – Что показывает твой навигатор?» Синяя точка – мое местоположение в пустыне – стояла поверх звезды, отмечавшей северо-восточный угол участка Линды. «Совпадает!» – сказала я. Линда издала победный клич. «Куда ты хочешь пойти? – спросила я. – Можем двинуться в любую сторону».

Линда хотела посмотреть на пересохшее русло. Оно проходило через северо-западную часть участка. Продавец сказал ей, что другие покупатели видели эту расщелину и уходили. Но Линда подумала, что от нее может быть польза, если использовать ее как резервуар для дождевой воды после гроз. «Знаешь, я постоянно думаю: “Нужно больше воды”», – сказала она мне.

Мы перебрасывались шутками, пока я шла на запад, держа ноутбук перед собой, как волшебный жезл. «Если увидишь где-нибудь змей, скажи мне!» – взмолилась я. Линда, отметившая неполадки видеосвязи, была настроена скептически. «Ага, с такой задержкой это тебе поможет», – хмыкнула она и замолчала. Я спросила, как с погодой у них – к западу от Джоплина, на пути к Кентукки. Тридцать пять градусов, как и здесь, но только солнечно и влажно. «Я вся в поту!» – пожаловалась Линда. Перед этим она носилась по автостраде 44, чтобы найти стоянку под раскидистыми деревьями, где можно отдохнуть в изнуряюще жаркий летний полдень. (Потом она объяснила, что «носилась» значило «ехала со скоростью сто километров в час в гостинице “В тесноте”». Стоило чуть прибавить, как она начинала невыносимо трястись.)

Обойдя оживленный муравейник, я направила на него камеру. «О-о-ой, милые муравьишки!» – прокомментировала она. Потом они с Гэри стали расспрашивать меня, какая здесь земля. Гэри хотел знать, много ли вокруг камней. «Не очень, но попадаются», – ответила я. Линде было интересно, какая земля по составу: песчаная и зернистая или плотная и рыхлая. Она хотела установить трубы охлаждения – систему климат-контроля, при которой трубы зарывают на полтора – два с половиной метра под землю, где температура понижается до 12 градусов, – и так вентилировать воздух в доме и теплице. Чтобы их установить, придется много копать.

«Она сыпучая, – ответила я, набрав горсть сухой жесткой земли и показав им, как она струится между пальцами. – Видите?» «Такую легко копать, – заключил Гэри. – Это огромный плюс». Линда согласилась. «Похоже, закопать трубы будет несложно. Это хорошо. Ура».

Мы шли дальше к руслу реки, и Линда восхищалась местной флорой. Во время летних дождей пустынная флора оживает и разрастается. Между глянцевыми листьями каучука виднелись нежные желтые цветы. Акации с белыми шипами были усыпаны крохотными пушистыми соцветиями. Юкка уже отцветала. Иссохшие стебли, увенчанные увядшими цветами, торчали из скоплений веток с длинными острыми листьями. Мы прошли мимо загадочного кактуса с длинными волнистыми стеблями, похожими на шипастые щупальца. Он был усыпан красными шишкообразными плодами, напомнившими мне опунцию. Но Линда знала, что это какое-то другое растение. «У опунции плоские листья. Это другой кактус, – сказала она и добавила: – Но, скорее всего, он съедобный». (Позже я выяснила, что это был ночной цереус, чьи цветы открываются только раз в году.)

После того как я свернула не туда и вернулась обратно, впереди показалось высохшее русло. «Это настоящее русло или просто канава? – спросила Линда. – Оно глубокое?» Я поставила ноутбук на край русла, направила камеру вниз и спустилась на дно, чтобы она видела. Кое-где берег был мне по бедро, где-то – по плечи. Глубина – метр или чуть больше.

«Оно далеко идет?» – спросила Линда. Я ответила, что нет. Оно отсекало треугольник с северо-западного края, не очень большой. Этот угол также был отмечен трубой, так что я перешла русло и пошла ее искать. На этот раз Линда увидела отметку сразу. «О, вот она, смотри! – воскликнула она. – Ура!»

Потом я направилась к первой отметке. «Ну, что ты думаешь?» – спросила я у Линды.

«Здесь лучше, чем я предполагала, – ответила она и принялась восхищаться красивым видом на горы и качеством почвы. – Я думала, что в итоге останусь с кучей камней, в Эренберге, а всё вышло гораздо лучше». Она имела в виду гравийные насыпи, где останавливалась после РТР. Та местность была похожа на лунный пейзаж, буквально ни росточка. Линде также понравилось, что участок был размечен. «Оказалось, выгодная сделка, – заключила она. – Особенно за такую цену!»

В течение трех с половиной лет – с самой нашей первой встречи – Линда показывала мне картинки своего любимого экодома модели «Наутилус», в основе которого лежала последовательность Фибоначчи[215]. Я представляла, как он возводится на этом клочке земли, с покатыми кирпичными стенами, повторяющими очертания гор на горизонте. «Я пытаюсь представить, как экодом будет здесь смотреться», – сказала я. «Да, это будет красиво, верно?» – радостно откликнулась Линда. Она собиралась приехать сюда, когда закончится работа в Amazon и жара спадет. Она решила, что определится с расположением дома, когда увидит всё сама. «Я просто посижу там немного, и место проявится», – сказала она.

В течение получаса я шла и разговаривала под пасмурным небом, и тридцатиградусная жара не казалась такой изматывающей. Теперь вышло солнце, и пустыня раскалилась. Ноутбук выдал оповещение о перегреве – он не станет работать при такой жаре. Видео замерло, связь прервалась. Экскурсия закончилась.

Я долго размышляла о том, что значит этот участок для Линды. Это был большой шаг на пути к мечте построить то, что нельзя унести, чем она будет полноправно владеть, что сможет пережить ее. Но когда я увидела ее и Гэри на экране, мои мысли потекли несколько в ином направлении. При всей ее харизме Линда всегда представлялась мне волком-одиночкой. Конечно, у нее были семья и любимые друзья, но, общаясь с ними, она ревностно отстаивала свою независимость. Теперь я начала думать, каким может стать ее будущее, если на горизонте появятся новые люди. Останется ли Гэри жить с Линдой? Будут ли Лавонн и другие кочевники навещать ее в своих мобильных жилищах? И кто соседи Линды? Есть ли здесь в округе те, на кого можно положиться?

Я не видела ни души. Я выпила много воды и вновь завела машину, намереваясь поискать признаки человеческого присутствия.

Сначала я увидела лошадей. В полутора километрах к юго-западу от участка Линды три лошади стояли за зелеными воротами; они подозрительно смотрели на приближающуюся машину, потом рысцой побежали прочь. На табличке на воротах было написано: «НЕ ВХОДИТЬ: НАРУШИТЕЛИ БУДУТ ПРИВЛЕЧЕНЫ К ОТВЕТСТВЕННОСТИ». В табличке было девять проржавевших дыр от пуль и одна свежая. Рядом на земле валялась раздавленная желтая упаковка из-под гильз.

Поднялся ветер, прошуршал в кустарнике и принес с собой другой звук, нечто среднее между скрипом и скрежетом. Он как будто исходил из полуразрушенной конусообразной лачуги, стоявшей почти в сотне метров к западу. Незакрепленный лист гофрированной жести на крыше со стоном изгибался. Сначала я подумала, что кто-то здесь не хочет, чтобы их нашли. Пугать местных было бы серьезной ошибкой. Поэтому я подошла медленно, с криком «Ау-у-у!», как потерявшийся турист. Нет ответа.

Лачуга была склепана из фанеры, проволочной сетки и жести. Над дырой в крыше болтался дырявый синий брезент. Внутри было пусто, если не считать маленькой скамейки на земляном полу. Вокруг громоздились горы мусора, напоминавшие о прерванной жизни. Там валялись два плюшевых мишки, кастрюля, одна туфля на высоком каблуке, вешалки для одежды, пустые консервные банки, керамические кружки и кассета группы Chicago. Я подумала о тех, кому это все принадлежало и почему они покинули это место в такой спешке. (Позже я читала о мусоре, который накапливается в приграничных пустынных зонах, потому что его выкидывают измотанные мигранты. Иногда те, кто входит в страну пешком, должны оставить часть своего имущества, прежде чем втиснуться в переполненную машину, которая умчит их далеко-далеко.)

Вернувшись в машину, я увидела другие признаки того, что здесь живут люди. Проехав по дороге около километра на север, я увидела скопление лачуг с плоской крышей, загон из побитых плит, две круглые теплицы – может, это сады? – и ветхий седан с открытым капотом, все за колючей проволокой. Повернув обратно на восток, я наткнулась на участок, который прежде не заметила: в километре к юго-западу от земли Линды. Осёл в загоне громко заревел, когда я проезжала мимо. Здесь же стоял трейлер, выкрашенный в тускло-белый цвет, сбоку притулился биотуалет. Я снова аукнула. Ответа не было.

На спутниковой карте на юге было обозначено ранчо. Может, там кто-нибудь дома? Ориентируясь по карте, я проехала мимо стада черных коров, лежавших под чахлыми мескитовыми деревьями. Вскоре показался забор, а за ним – дом. Но дорога стала отвратительной. После небольшого холма она резко пошла под уклон, внизу в лужах отражалось небо. Земля была мягкая. Вскоре передние колеса увязли по самые ниши. Я попыталась податься назад, но колеса только прокручивались, выплевывая комья грязи на белую арендованную машину.

Я вспомнила предупреждение Линды: «Не застревай».

В машине связь была слабой, поэтому я вышла и поднялась на пригорок. После пяти сброшенных звонков диспетчер аварийной службы ответил, что грязные дороги не обслуживаются. Тогда я позвонила в местную эвакуационную компанию. Лонни, владельца, не было на работе. Готова ли я подождать, когда мне перезвонят? Ну конечно. На юго-востоке собирались тяжелые облака. Пройтись до ранчо вдруг представилось не самой плохой мыслью. Когда я подошла ближе, тишину прервал разноголосый лай – песий звонок. С десяток собак бродили по ранчо – одни в загонах, другие без привязи. Самый маленький черно-белый щенок увязался за мной, точно самозваный посредник. На дворе стояли сварочная установка, косилка и унитаз, наполненный камнями. Я подошла к воротам и снова покричала. Никакого ответа.

Телефон зазвонил, когда я возвращалась к машине. Лонни сказал, что он рядом. Скоро эвакуатор материализовался там, где были коровы. Я забралась на пригорок и замахала руками, точно жертва кораблекрушения.

Лонни и его сын, Лонни-младший, увидели облака и поспешили вернуться. Часть ранчо находилась на затапливаемой равнине. Однажды в сезон дождей здесь застрял почтовый грузовик. Лонни вспоминал, что к тому времени, когда водитель позвонил ему, вода уже поднялась до дверцы. Ничего нельзя было сделать, пока земля не просохла.

Лонни-младший прицепил крюк к заднему бамперу Toyota. Я включила нейтральную передачу и показала ему большие пальцы. Когда машина покатилась назад, по другую сторону впадины показался темно-красный пикап. Из него вышел мужчина в потертой черной кепке и джинсах и, положив руки на пояс, принялся наблюдать за нами. Я неуверенно помахала ему со своего места.

«Это коварное место», – заметил он. У него была окладистая борода и веснушчатая розовая кожа, цвета ростбифа с кровью. После того как мою машину вытащили, я заплатила Лонни и Лонни-младшему – 80 долларов плюс 20 долларов чаевых – и искренне их поблагодарила. Мужчина в пикапе представился как управляющий ранчо. «Вы тут одна?» – спросил он. Мне было неприятно, но я не могла придумать никакого подходящего ответа, кроме как сказать правду. Я упомянула о Линде и спросила, как здесь живут люди. Управляющий рассказал, что у него есть стадо коров породы брангус – выведенной специально для засушливого и жаркого климата – в пятьдесят голов и что он прожил в этой местности двадцать шесть лет. Обычно здесь тихо, но иногда проскакивают курьеры с тяжелым грузом. Лучше их избегать. В него дважды стреляли. С тех пор он держит в пикапе винтовку.

Я уехала на несуразно грязной машине, с трехсантиметровым слоем грязи на полу. Мой кроссовок хлюпал, когда я нажимала на педаль. При выезде на асфальтовую дорогу в небе появилась ехидно улыбавшаяся радуга, но я всё равно остановилась, чтобы сделать снимок.

Вернувшись в Дуглас, я остановилась перед гостиницей Gadsden и зашла в вестибюль. Просторное помещение янтарного цвета действительно было таким роскошным, как описывала Линда, с колоннами в итальянском стиле, широкой мраморной лестницей и кожаными диванами. («Когда сидишь там, кажется, что попал в логово пирата, воспитанного в классических традициях», – как-то написал репортер Los Angeles Times[216].) Витражное окно, о котором тоже упоминала Линда, оказалось изображением в мезонине высотой тринадцать метров. При свете дня витражная картина, изображавшая пустынный пейзаж, играла богатой палитрой оттенков: коричневая земля, синее небо, лиловые горы на горизонте, зеленые юкки в цвету. Ее можно было бы принять за иллюстрацию участка Линды, выложенную драгоценными камнями. Я зашла в почти пустой ресторан при гостинице и за 7 долларов заказала блинчики с острой начинкой и мичеладу. Витражное изображение отпечаталось в моей голове; так блики остаются перед глазами после того, как посмотришь на слишком яркий источник света. Я хотела увидеть, как Линда вступает в эту прихорошившуюся глушь: юго-западный Эдем. Но весь остаток дня я боролась с тревожными мыслями. Стоило мне остаться наедине с собой, как они начали подкрадываться ко мне.

Через два дня Линда и Гэри доедут до Кэмпбелсвилля. Там они проведут следующие пять месяцев, работая по ночам десятичасовыми сменами на складе Amazon. Для Линды это значило заработать деньги, чтобы начать строить экодом. Она горела этой мыслью. Но вспоминая о том, в какой глуши находится ее участок – не говоря уже об изнурительной жаре, вооруженных наркокурьерах, периодических наводнениях и гремучих змеях, – я задавалась вопросом: не безумие ли всё это? Я сомневалась в плане Линды и тогда, когда узнала о нем три года назад. Но чаще я твердила мантру Фокса Малдера, персонажа «Секретных материалов»: «Я хочу верить».

Позже я отправила Линде отчет о своих наблюдениях на ее участке, не утаив ни хорошего, ни плохого. Я также отправила ей карту и снимки ее участка и окружающей местности. Сначала она мне не ответила, но потом написала из Amazon, что ей очень понравились фотографии. «Я часто открываю их и представляю, что я там, – говорила Линда. – Я ненавижу эту поганую работу, и эти мысли помогают мне держаться. Еще пятнадцать недель, и я буду свободна».

Тем временем мне не давали покоя другие опасения: хватит ли физических сил Линды на все тяготы строительства? Я вспомнила о ее первом опыте в Amazon в Фернли и о головокружении, вызванном постоянной работой со сканером, из-за которого она оказалась на больничной койке. Потребовалось три года, чтобы ее запястье восстановилось. Что, если она снова получит травму? С тех пор Amazon приобрела более легкие сканеры – может, это убережет ее? Я также боялась, что работа на складе высосет из Линды все силы. Хотя сначала ее назначили раскладывать товары по полкам, впоследствии она мне писала, что менеджеры подумывают над тем, чтобы перебросить ее и других участников CamperForce на более тяжелую работу – сборщиков. Она рассказала мне, что в прошлом году один сборщик ходил на работу с фитнес-браслетом. За один день он прошел двадцать девять километров и преодолел сорок четыре лестничных марша.

Даже если Линда благополучно переживет CamperForce, удастся ли ей скопить нужную сумму, чтобы начать строительство экодома? В прошлый раз в Amazon ей платили 11,5 доллара, не считая сверхурочных и прибавок за ночные смены. Теперь ее ставка была 10,75 доллара. (В тот раз Линда работала в Фернли, где зарплаты были выше, чем на других точках CamperForce, но в 2015 году тот склад закрыли.)

Я также опасалась за ее душевное состояние. Во время своего первого знакомства с Amazon она своими глазами увидела, сколько хлама покупают американцы, и ей стало противно. Этот опыт дал начало ростку разочарования. Когда она покинула склад, он продолжал расти. Линда перебралась из большого фургона в миниатюрный трейлер и стала читать о минимализме и о движении за крошечные дома. Она много размышляла о культуре потребления и о том, каким количеством мусора люди захламляют свои короткие жизни. Мне оставалось только гадать, к чему эти мысли могут привести.

Линда по-прежнему жила с ними. Через несколько недель после начала работ в Кентукки она выложила этот пост в Facebook и отправила мне его личным сообщением:

Некоторые спрашивают, зачем мне свой участок. Чтобы быть независимой, чтобы выйти из крысиных бегов, чтобы поддерживать местное производство и покупать только американские товары. Перестать приобретать вещи, которые мне не нужны, чтобы произвести впечатление на людей, которые мне не нравятся. Прямо сейчас я работаю на большом складе одного из самых крупных интернет-магазинов. Все товары здесь – дрянь, сделанная где-то на другом конце света, где нет законов, запрещающих детский труд, где рабочие трудятся по четырнадцать – шестнадцать часов в день без перерыва на обед и туалет. На этом огромном складе пространство забито вещами, которые не протянут и месяца. Всё это поедет на свалку. У этого магазина сотни складов. Наша экономика стоит на плечах рабов из других стран: Китая, Индии, Мексики – любой страны третьего мира с дешевой рабочей силой. Мы их не видим, но мы наслаждаемся плодами их труда. Должно быть, эта американская корпорация – самый большой рабовладелец в мире.

Отправив это, она продолжила:

Знаю, что категорично, но именно такие мысли меня посещают, когда я выхожу на работу. На этом складе материальных объектов нет ничего. Он поработил покупателей, которые берут кредиты, чтобы купить это дерьмо. Заставляет их сидеть на работах, которые они ненавидят, чтобы выплатить долги. Здесь очень тяжело находиться.

Линда также написала, что мучится этической дилеммой. «Как спокойно относиться к деньгам, которые я зарабатываю на осуществление своего плана? Я понимаю, что средства не знают, откуда они пришли. А есть ли сейчас у меня иной способ заработать нужную сумму именно тогда, когда она мне нужна? Мое время на земле ограничено».

Она определила свои чувства последней строчкой: «Я как банковский грабитель, который в последний раз идет на дело, чтобы потом уйти на покой».

Но тогда, в Дугласе, я еще ничего об этом не знала. Я ковыряла свои блинчики и думала, что будет дальше. Когда я вновь очутилась за рулем, солнце уже садилось. Я поехала на север по автомагистрали 191. Дождь, весь день собиравшийся, так и не пролился, но облака переместились на запад и теперь нависали над горами Мул. Между ними и вершинами пиков проглядывала полоска неба. Последние лучи дневного света сияли оттуда, окрасив всё в цвета створки раковины – нежно-розовый и оранжевый, – прежде чем стать темно-красными. Через тридцать два километра я повернула налево и поехала вдоль хребта. Вскоре совсем стемнело. Над Драгунским хребтом на севере вспыхивали зигзаги молний.

Я проехала через Тумстоун – «неубиваемый город»[217] – и остановилась на заправке в Бенсоне. Навес подсвечивался ярким желтым фонарем, и мотыльки и жуки летали вокруг, как подвыпившие. Дискотека насекомых. Телефон пикнул, показав сообщение Линды: «Ты вернулась в город?» Я ответила, что да. Она сказала, что после того, как связь прервалась, они с Гэри проехали еще 113 километров в сторону Кентукки и остановились на ночь в Спрингфилде. «Мы проезжаем почти по полтысячи километров в день, – добавила она. – Гэри очень слаб, а у меня эта жара уже в печенках».

«Рада, что вы уже близко к цели!» – ответила я. Потом я плюнула на текстовые сообщения и позвонила. Разговор вновь зашел об участке.

«Там так красиво, – говорила Линда. – Когда ты положила руку на землю, я подумала: «Черт, какая классная земля!» Потом она рассказала мне кое-что про Гэри. «Я ему очень нравлюсь, – сказала она. – И он, как и я, работал в куче разных мест!» Она отметила, что Гэри руководил рентгенологическим отделением, заведовал продуктовым магазином и трудился на стройке. «И он очень умный, у него хорошая память. И очень красивый почерк. И он ладит с цифрами, решает в голове всякие задачи».

«Он поможет с постройкой экодома?» – «Не знаю, захочет ли он пустить корни, – ответила она. – Но он говорит, что план у меня отличный. Я не строю иллюзий. Это не фантазии. Это реально». Что бы между ними ни происходило, добавила Линда, участок в пустыне будет закреплен только за ней. В конце концов, экодом – это ее мечта.

Сейчас самое главное было добраться до Кентукки и протянуть до Рождества. Она уже представляла, что будет после Amazon: как выйдет оттуда с деньгами и готовым планом, как поедет в Аризону на свою землю. Как будет просеивать между пальцами почву и думать о будущем. Эта мысль поддерживала ее на протяжении многих километров дороги. И она же будет давать ей силы ночами в Amazon. Сила притяжения ее собственного клочка земли. Она столько лет думала об этом. Она готова была воплотить свои давние мечты.

«Я счастлива, счастлива, счастлива, – говорила она. – Жду не дождусь, когда приеду туда и приступлю к делу».

Мы попрощались. Было уже поздно, а назавтра Линде предстоял долгий день в дороге.