Девы Михаэлидес Алекс

8

Мариана прибыла в паб первой и, взяв бокал белого вина, уселась за столик ждать Тео.

Ей было любопытно снова его увидеть. Они издавна соперничали за внимание их общего психотерапевта, Рут, почти как брат и сестра — за внимание матери. Мариана ревновала наставницу к Тео и даже слегка ему завидовала, поскольку тот был любимчиком Рут. Пожилая женщина всегда говорила о нем с материнской лаской и теплотой, отчего у Марианы в юности сложилось впечатление, что Тео — круглый сирота. Позже она поразилась, когда оба его родителя, здоровые и невредимые, явились на выпускной вечер.

В действительности такое ощущение возникло у Марианы не на пустом месте: что-то в облике Тео — не во внешности, а скорее в поведении — у многих вызывало желание о нем позаботиться. Тео был не такой, как все. Застенчивый и необщительный, он держался замкнуто и отстраненно, плохо сходился с людьми. Как и Мариана.

Тео вошел в бар пятью минутами позже. Дружески поздоровался с Марианой и, купив диетической колы, подсел к ней за столик.

За эти годы он совсем не изменился. За сорок, все такой же худощавый, в поношенном вельветовом пиджаке и мятой белой рубашке. От него слабо пахло сигаретным дымом. Тео производил впечатление заботливого и внимательного человека, однако в его глазах Мариана заметила что-то такое… Тревогу? Или даже испуг? И хотя в общем и целом Тео ей нравился, рядом с ним она чувствовала себя почему-то неуютно.

— Спасибо, что согласился со мной встретиться.

— Не за что. Ты меня заинтриговала. Я, разумеется, слежу за новостями из Кембриджа. Дух захватывает! То есть… конечно, то, что произошло, — ужасно, — быстро поправился он. — Но при этом увлекательно. Любопытно узнать, что ты об этом думаешь.

Мариана улыбнулась.

— Вообще-то я собиралась задать этот вопрос тебе. Что думаешь ты?

— Я? — Кажется, Тео удивился такому повороту. — Мариана, не я же был там, в Кембридже, а ты. Твои собственные версии и догадки гораздо более достоверны, чем мои.

— Но я никогда не занималась криминальной психологией…

— Неважно. По опыту могу сказать, что каждый отдельный случай совершенно не похож на другие.

— А Джулиан говорил, что они, наоборот, все одинаковые.

— Джулиан? Ты имеешь в виду Джулиана Эшкрофта?

— Да. Он помогает полицейским.

Тео приподнял брови.

— Я помню Джулиана с университетских времен. Он всегда казался мне немного… странным. Каким-то кровожадным, что ли. Как бы то ни было, он ошибается. Всякий случай абсолютно уникален. В конце концов, детство-то у всех разное.

— Согласна. — Мариана кивнула. — И все-таки. Вдруг ты выделил какие-нибудь особенности и черты характера убийцы, по которым его можно было бы вычислить?

Отпив колы, Тео пожал плечами.

— Ну вот смотри. Предположим, я и есть тот преступник. Я психически болен и очень опасен, однако мне удается это скрывать. В обычной жизни очень легко создать себе обманчивый образ и ввести окружающих в заблуждение. Даже тех, с кем видишься каждый день. Конечно, ненадолго и не во время сеанса психотерапии… — Тео задумчиво покрутил обручальное кольцо на пальце. — Хочешь совет? Не ищи пока виновного. Сначала выясни, почему он это делает.

— В смысле, убивает студенток?

— Именно. На мой взгляд, что-то тут не вяжется. Жертвы подвергались сексуальному насилию?

— Нет.

— А значит?..

— Значит, преступнику нравится резать людей, и он получает удовольствие от самого процесса? Может быть… Но, по-моему, не все так просто.

— По-моему, тоже. — Тео кивнул.

— Эксперт-криминалист сказал, что причина смерти обеих девушек — глубокое ножевое ранение в области шеи. А остальные удары нанесены уже после того, как жертвы умерли.

— Вот как? — заинтересовался Тео. — Выходит, убийца действует напоказ. Разыгрывает представление специально для зрителей.

— А зрители — это мы?

— Да. Любопытно, зачем ему это? Почему ему неймется всем продемонстрировать такую чудовищную жестокость?

Мариана поразмыслила.

— Вероятно, он хочет, чтобы его сочли буйнопомешанным, чтобы искали серийного убийцу, кидающегося на людей в приступе неконтролируемой ярости. А на самом деле он абсолютно спокоен и хладнокровен, убивает намеренно и заранее тщательно продумывает свои действия.

— Так и есть. А это значит, что он намного умнее и опаснее, чем нам казалось.

Такая характеристика полностью подходила Фоске. Мариана кивнула.

— Ты прав.

— Можно задать тебе один вопрос? — Тео пристально посмотрел на Мариану. — Когда увидела тело убитой вблизи, что ты подумала в тот момент?

Мариана опустила веки. Перед мысленным взором на миг всплыло жуткое видение, и она поспешно отогнала страшное воспоминание.

— Не знаю… наверное, что это ужасно…

— Нет. Что-то другое. Скажи честно, какая мысль у тебя возникла первой?

Смутившись, Мариана пожала плечами.

— Как ни странно, мне пришла в голову строчка из пьесы…

— Так-так. Продолжай.

— Из «Герцогини Мальфи». «В глазах мутится. Ей лицо закрой! Да, молодою умерла она…»

Неожиданно Тео возбужденно подался вперед.

— Точно! Вот оно что!

— В смысле?

— «В глазах мутится!» Надругательства над трупами нужны, чтобы у нас помутилось в глазах и мы ослепли от ужаса. Зачем?

— Не знаю.

— А ты узнай. Почему убийца пытается сбить нас с толку? Что мы, по его замыслу, не должны увидеть? От чего он отвлекает наше внимание? Найди ответы на эти вопросы, Мариана, и ты его вычислишь.

Мариана задумчиво кивнула. Какое-то время оба молча смотрели друг на друга.

— Ты наделена редким даром: способностью сострадать. — Тео улыбнулся. — Ничего удивительного, что Рут так высоко тебя ценит.

— Она меня переоценивает, — возразила Мариана. — Но все равно спасибо. Мне очень приятно.

— Не скромничай. Ведь это трудно — не отмахиваться от проблем окружающих, понимать их чувства. Таким открытым, душевным людям, как ты, приходится нелегко. — После паузы Тео, понизив голос, добавил: — Извини, я, наверное, не должен этого говорить, но… я заметил в тебе еще кое-что. Что-то вроде… страха. Ты считаешь: то, чего ты боишься, — где-то здесь… — Он сделал неопределенный жест. — А в действительности оно вот тут. — И Тео приложил руку к груди.

Мариана, обескураженная его проницательностью, растерянно покачала головой.

— Я… ума не приложу, о чем ты.

— Прислушайся к себе. Рут всегда говорит: нельзя игнорировать сигналы, которое посылает наше тело.

Неожиданно осознав, что пересек границу личного пространства, Тео смутился и посмотрел на часы.

— Мне пора. А то жена ждет.

— Конечно, не буду тебя задерживать. Огромное спасибо, что согласился встретиться, Тео.

— Не за что. Рад был с тобой повидаться, Мариана. Рут упоминала, что ты открыла частную практику…

— Да. А ты по-прежнему работаешь в больнице Бродмур?

— Наверное, так я расплачиваюсь за свои грехи, — кивнув, пошутил Тео. — Если честно, не уверен, что долго там продержусь. Мне не слишком нравится эта работа. Поискать бы другую, да времени нет…

— Подожди-ка! — Мариана полезла в сумочку, вытащила из нее журнал по психиатрии, который продолжала возить с собой, и, полистав, нашла нужную страницу. — Взгляни. — Она ткнула пальцем в объявление.

В нем говорилось о вакансии психолога-криминалиста в охраняемой психиатрической больнице Гроув на севере Лондона.

— Как тебе? Главный врач, профессор Диомидис, специализируется на групповой терапии. Я какое-то время у него училась.

— Да-да, я тоже его знаю. — Тео с явным интересом изучал объявление. — Гроув… Это ведь та самая больница, куда положили Алисию Беренсон?

— Кого?

— Ну, художницу, которая убила мужа и онемела.

— А, вспомнила. — Мариана ободряюще ему улыбнулась. — Может, устроишься в Гроув? Поможешь Алисии обрести дар речи…

— Хорошая идея. — Тео на мгновение задумался и кивнул. — Может быть.

9

На обратном пути в Кембридж время пролетело незаметно.

Мариана погрузилась в глубокие раздумья, снова и снова прокручивая в уме беседы с Рут и Тео. Его идея о том, что убийца нарочно уродует тела жертв, чтобы отвлечь внимание от чего-то важного, не выходили из головы. Мариана интуитивно чувствовала, что эта догадка близка к истине.

А предложение Рут насчет сеанса групповой психотерапии… Что ж, конечно, уломать Дев будет не так-то просто, если вообще возможно, но попробовать стоит.

Гораздо больше Мариану тревожили намеки Рут об отце. С чего вдруг та о нем заговорила? Как она выразилась? «Сейчас ты этого не осознаешь, но воспоминания об отце могут очень сильно повлиять на твою дальнейшую жизнь…» Да уж, Рут изъяснилась крайне загадочно. Интересно, что она имела в виду?

Рассеянно глядя на проносившиеся за окном поля, Мариана думала о своем детстве в Афинах и об отце. Раньше она обожала этого красивого, умного, харизматичного человека. Почитала его и боготворила. И лишь спустя годы сумела понять, что он был совсем не таким, каким она его видела.

Прозрение пришло, когда Мариане было уже за двадцать. Она закончила Кембриджский университет, переехала в Лондон и там поступила на педагогические курсы. Тогда же обратилась к Рут за психологической помощью. Предполагалось, что они будут обсуждать раннюю потерю матери, однако на деле беседы касались отца. Почему-то Мариана при каждой встрече старалась доказать Рут, какой ее отец замечательный, умный, работящий; скольким он пожертвовал ради того, чтобы в одиночку воспитать двух дочерей, и как сильно ее любит.

Рут месяцами безропотно выслушивала эти излияния… а однажды вдруг прервала их. Ее слова стали для Марианы откровением.

Прямо и открыто, хотя и очень мягко, Рут объявила, что Мариана отрицает очевидное, отказываясь воспринимать отца таким, какой он есть. После всех Марианиных рассказов она усомнилась, что этого человека можно считать любящим отцом. Мужчина, которого описала Мариана, явно был деспотичным, холодным, равнодушным, придирчивым и даже бессердечным. Ни одно из этих качеств не сочеталось с любовью.

— Любят не за что-то, а просто так, — объясняла Рут. — Не нужно лезть вон из кожи, тщетно пытаясь заслужить любовь. К тому же нельзя одновременно любить кого-то и бояться. Понимаю, Мариана, тебе тяжело это слышать. Но необходимо вырваться из заблуждений и взглянуть на вещи трезво, иначе твое отношение к отцу так и будет влиять на тебя до конца жизни, сказываясь на твоем восприятии себя и других.

Мариана покачала головой.

— Вы ошибаетесь. Конечно, у него трудный характер. Но отец все равно любит меня, а я — его.

— Нет, — твердо возразила Рут. — В лучшем случае это можно назвать желанием быть любимой. А в худшем — патологической зависимостью от самовлюбленного эгоиста. То, что ты испытываешь к отцу, — смесь благодарности, страха, общепринятых представлений об отношении к родителям и чувства долга. Это не имеет ничего общего с любовью. Ты его не любишь. Да и себя тоже. Ты себя даже не знаешь.

Мариане и впрямь было тяжело это слышать, а уж принять — и подавно. Она встала и вышла, мысленно поклявшись никогда не возвращаться к Рут. Ее душили злые слезы.

Однако на улице что-то заставило Мариану остановиться. Она вдруг вспомнила о Себастьяне и о том, как неловко чувствует себя каждый раз, когда тот делает ей комплименты. «Ты даже не представляешь, какая ты красивая», — часто уверял он ее. «Перестань», — покраснев от смущения, отмахивалась Мариана. Ведь Себастьян говорил неправду: Мариана не была ни умной, ни красивой. Так она считала.

Но почему она так считала? Видела себя глазами отца?

Себастьян не смотрел на нее через призму чужого восприятия; он составил собственное мнение. Может, и ей попробовать так же? Не наблюдать за жизнью в зеркало, подобно волшебнице Шалотт из стихотворения Теннисона, а повернуться и взглянуть на настоящий, реальный мир?

С того дня окружавшая ее плотная завеса заблуждений и самообмана понемногу начала рассеиваться. Наступил момент истины, позволивший ступить на сложный, тернистый путь самопознания. В результате Мариана бросила педагогические курсы и пошла учиться на психолога.

Хотя с тех пор минуло много лет, она так и не разобралась до конца в своих чувствах к отцу. И теперь, наверное, никогда не разберется. Ведь его уже нет в живых…

10

Сойдя с поезда, Мариана двинулась к университету, погрузившись в невеселые мысли и не обращая внимание ни на что вокруг. Первым, кого она увидела у колледжа, был мистер Моррис. Он стоял у входа и разговаривал с полицейскими. Мариане сразу вспомнились события сегодняшнего утра. Стало неприятно и даже тошно.

Она прошла мимо, не глядя на Морриса, но краем глаза заметила, что тот как ни в чем не бывало приподнял шляпу. Похоже, чувствовал себя хозяином положения.

«Вот и хорошо, — мелькнуло в голове. — Пусть и дальше так считает».

Она решила пока никому не рассказывать о случившемся. Все равно инспектор Сангха не поверит, что Моррис — сообщник Фоски, и поднимет ее на смех. Как заметил Фред, нужны доказательства. Лучше пока помолчать. Моррис убедится, что вышел сухим из воды, и сам загонит себя в ловушку.

Мариана ощутила острое желание поговорить с Фредом… и остановилась как вкопанная.

О чем она только думает?! Неужели она начинает что-то испытывать к этому мальчику?

Такой поворот испугал Мариану. Нельзя позволить себе никаких чувств. Это было бы предательством по отношению к Себастьяну. Наверное, разумнее вообще больше не звонить Фреду.

Поднявшись на свой этаж, она обнаружила, что дверь в ее комнату приоткрыта. Мариана застыла перед входом и прислушалась. Оттуда не доносилось ни звука. Тогда она тихонько надавила на дверь. Та, скрипнув, отворилась. Мариана заглянула внутрь — и ахнула.

Все здесь выпотрошили и переворошили: ящики были выдвинуты, шкафы раскрыты, вещи разбросаны, одежда порвана на кусочки.

Не теряя ни секунды, Мариана позвонила консьержу и попросила его привести полицию. Несколько минут спустя мистер Моррис и двое полицейских уже осматривали помещение и оценивали ущерб.

— Точно ничего не пропало? — осведомился один из полицейских.

— Кажется, ничего, — кивнула Мариана.

— Мы не встречали на выходе из колледжа никаких подозрительных личностей. Скорее всего, это дело рук кого-то из местных.

— Похоже на месть обиженного студента, — вставил Моррис. — Может, вы кому-нибудь насолили, мисс?

Пропустив его реплику мимо ушей, Мариана поблагодарила полицейских и подтвердила, что это не ограбление. Те предложили снять отпечатки пальцев, и Мариана уже собиралась согласиться, как вдруг кое-что заставило ее изменить решение. Она заметила, что на столе красного дерева вырезан крест, и отказалась.

— Это лишнее. Я не стану писать заявление.

— Ну, как хотите.

Когда полицейские и консьерж ушли, Мариана провела рукой по глубоким царапинам на столешнице. Она подозревала, что в ее комнате побывал Генри.

В это мгновение Мариана впервые ощутила страх перед ним.

11

Я много думал о времени.

Ничего не проходит бесследно. Мое прошлое всегда со мной и продолжает на меня влиять.

Наверное, я попал в ловушку: в каком-то смысле я навеки остался в том ужасном дне, когда все бесповоротно изменилось. Сейчас я пишу эти строки и словно переживаю его заново.

Это случилось почти сразу после моего двенадцатого дня рождения. Мама отвела меня в дальнюю гостиную и усадила на жесткий, неудобный деревянный стул, чтобы поведать какую-то новость.

Я сразу почувствовал неладное, потому что обычно мы вообще не заходили в ту комнату. К тому же это было ясно по маминому лицу. Я даже подумал: сейчас она скажет, что неизлечимо больна и умирает.

Но все оказалось гораздо хуже.

Мама решила уйти от отца. О том, что в последнее время тот стал совершенно неуправляемым, красноречиво свидетельствовали ее подбитый глаз и рассеченная губа. И мама наконец-то нашла в себе смелость порвать с ним!

Меня захлестнула волна радости. Должно быть, «ликование» — единственное слово, которое хоть частично может передать охватившие меня чувства.

Избегая моего взгляда, мама продолжала сбивчиво описывать свои планы: сначала она поживет у родственников, съездит к родителям, потом найдет собственное жилье… Моя улыбка увяла. Я понял, что она не собирается брать меня с собой.

Догадка меня потрясла. Я словно окаменел, потеряв способность соображать.

Не помню, что еще говорила мама. В конце она пообещала забрать меня, как только встанет на ноги.

С таким же успехом она могла бы объявить, что навсегда улетает на другую планету. Я четко осознал лишь одно: мама меня бросает. Оставляет тут. С ним.

Она принесла меня в жертву. Обрекла на существование в аду.

А потом со свойственной ей иногда нечуткостью мама сдуру упомянула, что отец еще не знает о ее намерении уйти. Мол, сначала она хотела сообщить об этом мне.

Я не сомневался, что мама и не намерена ставить отца в известность о своем решении. Она привела меня сюда, чтобы попрощаться. Здесь и сейчас. А потом — если, конечно, она еще не лишилась разума — соберет манатки и улизнет под покровом ночи. Я и сам так поступил бы.

Она заставила меня пообещать, что я не проболтаюсь отцу о ее побеге.

Эх, мама… красивая, отчаянная, доверчивая… Наверное, уже тогда я был старше и мудрее ее. И уж точно — хитрее.

Всего-то и надо было, что сообщить отцу — необузданному, опасному безумцу, — что его жена вот-вот сбежит с тонущего корабля. Тогда отец не отпустил бы маму, и я бы ее не потерял.

Я же не хотел ее терять.

Так ведь?

Я ее любил… Разве нет?

Со мной что-то происходило. Слушая мамину сбивчивую речь — и после того, как она замолчала, — я как будто начал прозревать. Медленно наступало просветление.

Я считал, что мама меня любит. А она оказалась двуличным человеком.

Теперь я вдруг увидел в ней ту, вторую личность. Она ведь знала, что отец надо мной издевается. Так почему же не остановила его? Почему не вступилась за меня?

Разве я не стою того, чтобы меня защитили?

Она старалась отстоять Рекса, поднесла нож к груди отца и угрожала его зарезать. Но никогда не делала того же ради меня.

Во мне вспыхнул гнев. Ярость пылала внутри, не находя выхода. Я понимал, что так нельзя, что надо потушить ее, пока не поздно, однако лишь раздувал пламя.

Я претерпел столько ужасов ради мамы и ее безопасности. А она обо мне совсем не думала. Видимо, полагала, что тут каждый сам за себя. Отец был прав: мама — эгоистичная, черствая, бездушная. Жестокая.

Она заслужила наказание.

В то время я еще не мог ей этого высказать. Может, сложись все иначе, годы спустя, уже научившись внятно выражать свои мысли, я выложил бы ей все, что накипело. Лет в двадцать выпил бы для храбрости и накинулся на престарелую мать с упреками и обвинениями.

Я бы постарался причинить ей столько же боли, сколько она принесла мне, перечислил бы все свои горести и несчастья. Возможно, она, зарыдав, упала бы передо мной на колени, моля о прощении. И я великодушно даровал бы его.

Какая это была бы роскошь — простить… Но мне не выпало такого шанса.

В ту ночь, ложась в постель, я горел от ненависти. Она поднималась внутри меня, как вулканическая лава. Я заснул… и мне приснилось, что я иду на первый этаж, достаю из ящика огромный разделочный нож и разрубаю маме шею. Долго режу и пилю, пока голова не отделяется от тела, а потом кладу голову в мамину полосатую сумку со швейными принадлежностями и прячу ее в надежное место — под кровать. А обезглавленный труп выбрасываю в выгребную яму, где его никто не найдет.

Я пробудился, когда занималась зловещая, кроваво-красная заря. На меня навалились слабость, растерянность и страх.

Под впечатлением от сна я на всякий случай спустился в кухню, достал из ящика самый большой нож и внимательно оглядел его, однако следов крови не заметил. Лезвие сверкало чистотой.

Вдруг послышались шаги, и я торопливо спрятал нож за спину. Секундой позже в кухне появилась мама, живая и невредимая.

Странно, но убедившись, что мамина голова никуда не делась, я отнюдь не успокоился.

На самом деле я почувствовал разочарование.

12

На следующее утро Мариана, Зои и Кларисса вместе отправились завтракать в столовую. Для преподавателей и их гостей был устроен отдельный «шведский стол»: омлет, бекон и сосиски, разнообразные булочки и пироги, горшочки с маслом, джемом и повидлом.

Дожидаясь своей очереди у стойки с тарелками, где столпилось несколько преподавателей, Кларисса расписывала достоинства плотного завтрака.

— Он заряжает энергией на весь день. По-моему, это очень важно. Лучше всего подкрепиться копченой рыбкой… — В это время она наконец приблизилась к стойке и задумчиво осмотрела предложенные блюда. — Но в другой раз. А сегодня я, пожалуй, возьму старое доброе кеджери. Традиционные кушанья ободряют и успокаивают. Рис, отварная рыба и яйца — всегда удачный выбор!

Впрочем, стоило им сесть за стол и приняться за еду, как выяснилось, что этот выбор далеко не каждый раз бывает удачным. Кларисса вдруг едва не задохнулась, покраснела от натуги и, закашлявшись, вытащила изо рта рыбью кость.

— Боже мой… — пробормотала Кларисса, с тревогой разглядывая ее. — Кажется, повар вознамерился нас прикончить. Будьте осторожны, мои дорогие.

Пока Кларисса медленно, с опаской ковырялась в рыбе, Мариана рассказала о поездке в Лондон и о предложении Рут провести с Девами сеанс групповой психотерапии. Слушая ее, Зои с сомнением приподняла брови.

Мариана это заметила.

— Зои, а ты что думаешь?

Та, помедлив, обеспокоенно уточнила:

— Мне ведь не нужно будет на нем присутствовать?

Ее вопрос слегка озадачил Мариану.

— Разумеется, нет. Не волнуйся.

С облегчением вздохнув, Зои пожала плечами.

— Тогда почему бы и нет? Хотя, думаю, они не согласятся. Если, конечно, их об этом не попросит Фоска.

— Ты права. — Мариана кивнула.

В этот момент Кларисса подтолкнула Мариану в бок.

— А вот и он. Легок на помине.

Фоска сел за стол на противоположном конце подиума. Почувствовав, что на него смотрят, профессор бросил на Мариану, Зои и Клариссу мимолетный взгляд и отвернулся.

Мариана резко встала.

— Ты куда? — занервничала Зои.

— Поговорю с Фоской.

— Мариана…

Не обращая внимания на протесты племянницы, та решительно направилась к Фоске, который пил кофе, почитывая тонкий поэтический сборник.

— Доброе утро, — поздоровался он, подняв голову.

— Профессор, — обратилась к нему Мариана, — у меня к вам просьба.