Герцог и я Куин Джулия

– Одежде? А что с ней?

– Она нам мешает. Надо как можно скорее избавиться от нее.

С этими словами он встал с постели и поднял с нее Дафну, которая вначале едва не захлебнулась от возмущения: ей показалось, он решил подшутить над ней в такой неподходящий момент.

У нее ослабели ноги, она чуть не потеряла равновесия, но он успел ее подхватить. Затем его руки стали ласкать ее обнаженные ягодицы, и он спросил:

– Как лучше снять с тебя платье: через голову или спустить к ногам?

Он с такой естественностью задал вопрос, что она собралась ответить, но вовремя спохватилась.

Сначала ее обидела его шутливость в такие минуты, но она тут же сообразила, что он делает это намеренно – чтобы снять излишнее напряжение, и главным образом с нее.

Заданный самому себе вопрос он быстро разрешил в пользу второго варианта, и вскоре одежда лежала у ее ног. Теперь она была обнажена, если не считать короткой шелковой сорочки, сквозь которую просвечивало тело и темнели затвердевшие соски.

Сквозь ткань он гладил ее груди, и эта двойная ласка – упругого шелка и его рук – кружила ей голову, жарким туманом застилая глаза.

– Боже, как давно я мечтал об этом, – сказал он.

– Что же вам мешало? – нашла она силы ответить.

– Не что, а кто. Мой лучший друг Энтони, твой брат.

Еще усилие, и она даже смогла улыбнуться и сказать.

– Какой вы гадкий! Зачем вы так долго его мучили?

Однако она почти не слышала своих слов – все ее существо изнывало от желания.

– Я думал о вас каждую ночь, – прошептал он, снимая с нее сорочку. – О ваших губах, улыбке, теле… И в своих грезах я был очень гадкий… Очень испорченный…

Легкий стон сорвался с ее губ.

– Но сегодня мои ночные видения станут явью… – произнес Саймон и, подняв обнаженную девушку на руки, отнес в постель.

Не сводя глаз с Дафны, он стал быстро снимать с себя одежду. Ее кожа в колеблющемся свете свечей отливала цветом спелого персика, прическа, над которой недавно трудился парикмахер, потеряла форму, и теперь волосы свободно спадали на плечи.

Саймон, с поразительной легкостью еще несколько мгновений назад справлявшийся с ее одеждой, не мог так же легко разобраться со своими пуговицами и застежками. Дафна, внимательно наблюдавшая за ним, принялась натягивать на себя одеяло.

– Не надо, – сказал он, не узнавая своего голоса. – Я тебя согрею.

Сорвав с себя остатки одежды, уже не слыша ее ответа, он накрыл ее своим телом и произнес:

– Тише. Обещаю: все будет хорошо. Доверься мне.

– Я верю, – дрожащим голосом ответила она. – Но только…

– Что «только»?

Его руки гладили ее грудь, бедра.

– Мне стыдно, что я такая неумелая… невежественная, – робко сказала она и услышала, как в его горле забулькал смех. – Опять смеетесь?

– Перестань, – пробормотал он, – умоляю, прекрати, если не хочешь все испортить.

– Что я должна прекратить? – обиженно спросила она. – И что во всем этом смешного, черт возьми?

– О боже, Дафф! – простонал он. – Я смеюсь от радости. От радости, что ты такая… невежественная. – Он прижался губами к ее губам и после долгого поцелуя добавил: – Горжусь тем, что я первый, кто удостоился счастья прикоснуться к твоему телу.

Ее глаза расширились, и она спросила:

– Это правда? Насчет счастья?.. Вы… ты не шутишь?

– Чистая правда, – ответил он таким тоном, что она сразу поверила. – В эту минуту я готов убить любого, кто помешает нам. Будь это даже твой любимый брат Энтони!

К его удивлению, она рассмеялась.

– О, Саймон! Как чудесно, что вы… ты такой ревнивец! Спасибо.

– Я надеюсь заслужить твою благодарность чуть позднее.

– Возможно, – прошептала она с лукавым огоньком в глазах, – я тоже заслужу твою благодарность.

– Я уже благодарен тебе… – проговорил он.

Саймон с великим трудом сдерживал желание сразу проникнуть в нее и завершить то, о чем мечтал, ибо понимал: эта первая ночь целиком ее – Дафны – и для нее, а не для него. И ни в коем случае она не должна испытать неприятные ощущения или эмоции. И он обязан оградить жену от этого. Только удовольствие и блаженство должны сопутствовать ей в этом первом путешествии в мир любовных переживаний.

Он знал, чувствовал: она уже хочет его, изнемогает – пусть не в такой степени, как он, – от желания. Дыхание ее участилось, глаза заволокло дымкой вожделения.

Но он решил, что этого недостаточно. Она должна изнывать, сгорать от страсти – тогда ей легче будет принять его. Он снова принялся целовать ее. Не только губы – грудь, плечи, живот… Она стонала и извивалась под ним, и лишь когда в глазах ее появились искорки безумия, он опустил руку и, коснувшись ее лона, с удовлетворением отметил, что она готова к вторжению.

– Сейчас тебе будет немного б-больно, – проговорил он хрипло, – но я об-бещаю…

– Умоляю, сделай это скорее! – простонала она.

Не в силах больше сдерживаться, он резко вошел в нее и сразу ощутил, как поддалась ее девственная преграда, однако не услышал крика боли, поэтому спросил:

– Все хорошо?

Дафна кивнула и, прерывисто дыша, сказала:

– Только какое-то странное ощущение…

– Больно?

Она покачала головой и с улыбкой прошептала:

– Все в порядке. Но раньше… когда рукой… было лучше.

Даже в тусклом свете свечей он разглядел, что краска залила ей щеки.

– А так тебе нравится? – тоже шепотом спросил он и наполовину вышел из нее. – Так лучше?

– О нет! – почти вскричала она.

– А если так?

Он снова полностью вошел в нее, и Дафна застонала:

– Да… Нет… Так… Еще… Если можно…

Медленно и осторожно он начал двигаться в ней. Каждое движение вызывало ее легкий стон, и эти звуки сводили его с ума, заставляли действовать энергичнее.

Стоны перешли в крики, дыхание стало еще более прерывистым, и он понял, что она близка к кульминации. Его движения стали быстрее, он стиснул зубы, стараясь сдерживаться, чтобы не прийти раньше, чем она, к завершению.

Дафна выгнулась ему навстречу, выкрикнула его имя и обмякла. Саймон позволил себе еще одно завершающее движение внутри ее, затем вышел и растянулся рядом, прильнув к ее губам благодарным поцелуем.

На следующий день они благополучно прибыли в Клайвдон, и там, к своему смущению, Дафна не покидала спальных покоев хозяина почти целую неделю.

Когда они насытились друг другом, Саймон показал Дафне замок и поместье, представил молодую жену прислуге. Поскольку в последние годы он почти не жил здесь, то и сам был знаком далеко не со всеми, и, соответственно, многие из слуг никогда не видели своего хозяина. Но оставались еще и те, кто знал Саймона с самого детства и был беззаветно предан ему.

Дафна расспрашивала его о тех ранних годах, однако он по-прежнему был лаконичен в своих ответах.

– Я жил здесь до того времени, пока не уехал в Итон, где поступил в школу…

Вот примерно все, чего она от него добилась. И снова ощутила неловкость за свое любопытство и обиду за краткость его ответов.

– Ты ездил отсюда в Лондон? – как-то раз спросила она. – Когда мы были маленькими, нас часто возили туда из нашего поместья.

– Нет, – сказал он. – Я жил все время здесь. До школы. Хотя один раз побывал в Лондоне… Но лучше бы этого не делал…

В его тоне был решительный призыв прекратить дальнейшие разговоры на эту тему, однако Дафна не собиралась прекращать расспросы.

– Полагаю, ты был симпатичным, но болезненным ребенком, – проговорила она с сочувствием в голосе. – Иначе тебя так не любили бы до сих пор ваши старые слуги.

Он ничего не ответил, и тогда она принялась рассказывать о детстве своих братьев.

– Мне кажется, что Колин был похож на тебя в детстве. Веселый, общительный, хотя довольно часто болел. Помню, однажды…

Саймон, ничего не сказав, развернулся и вышел из комнаты.

Дафне захотелось заплакать от обиды, но она сдержалась.

Саймон никогда особенно не интересовался цветами, но сейчас, стоя у ограды знаменитого на всю округу цветника, пристально их разглядывал и пытался прийти в себя после вопросов Дафны о его детстве.

Да будь оно проклято! Он до сих пор не мог спокойно вспоминать о нем, поэтому пребывание здесь, в Клайвдоне, было мучительным. А привез он сюда Дафну исключительно оттого, что из сравнительно близких к Лондону владений Клайвдон был наиболее пригоден для жилья.

Воспоминания невольно влекут за собой ощущения тех лет, а именно их избегал Саймон. Не хотел снова чувствовать себя брошенным ребенком, который забрасывает отца уймой писем, но не получает ни одного ответа. Не хотел вспоминать жалостливые лица и сочувственные улыбки слуг. Да, они любили его, жалели, но разве это могло помочь?

Даже то, что они дружно осуждали и, возможно, ненавидели его отца, не уменьшало страданий мальчика. Конечно, какое-то удовлетворение Саймон находил в этом, но боль и унижение оставались прежними.

И стыд. Больше всего его мучило чувство стыда.

То, что его жалеют и, значит, он достоин жалости, а не обычного внимания, как другие дети, только прибавляло мучений. А чего стоили редкие встречи с отцом! В его детскую голову приходили тогда мысли о смерти – ему не хотелось жить, он жалел, что когда-то имел несчастье родиться…

Воистину он находился в аду и начал из него медленно выкарабкиваться только с поступлением в школу. Это был смелый, отчаянный поступок с его стороны, и, к счастью, он оказался успешным.

Разумеется, Дафна не виновата, что хочет узнать о его прошлом… Но сохранившееся с детства жгучее чувство стыда мешает ему рассказать обо всем, что было… Да, стыд и еще, наверное, гордость… Но хорошо ли это? Правильно ли?

Его руки невольно сжали чугунную ограду, словно он хотел раздавить чувство вины перед Дафной. Он отвратительно обошелся с ней. Вот чего нужно стыдиться!

– Саймон!

Ее присутствие он ощутил раньше, чем она его окликнула. Она подошла сзади, тихо ступая по мягкой траве. Ему казалось, он слышит шепот ветра в ее густых волосах.

– Какие красивые розы, – восхитилась она.

Он понимал, что этими простыми словами она хотела улучшить его настроение, успокоить, сказать, что не держит на него обиды. Как же ему повезло: несмотря на свой нежный возраст, его жена оказалась умна… нет, мудра не по годам! Как будто все уже знает о мужчинах, об их дурацких переменах настроения и отвратительной несдержанности.

– Мне рассказывали, что эти розы любила моя мать, – произнес он и добавил: – Она умерла при моем рождении.

Дафна наклонила голову.

– Я слышала об этом.

Он пожал плечами:

– Я не мог знать ее.

Зачем он так сказал? Неужели он обвиняет и свою матушку тоже? Но в чем? В том, что умерла и потому не смогла стать для него защитой от отца? Кто знает, быть может, она повела бы себя так же, как и ее супруг…

– От того, что не знаешь матери, – сказала Дафна, – потеря не становится меньше.

– Да, наверное, – согласился он.

Позднее в тот же день, когда Саймон отправился куда-то по делам поместья, Дафна подумала, что сейчас самое подходящее время поближе познакомиться с экономкой, миссис Коулсон. Хотя еще не было решено, какое из поместий они выберут своей основной резиденцией, Дафна не сомневалась: в Клайвдоне ей придется бывать достаточно часто, – а потому решила, как советовала мать, не откладывать в долгий ящик доверительную беседу с одной из главных персон в замке.

Она зашла к миссис Коулсон в небольшую комнату за кухней незадолго до вечернего чая и застала хозяйку, привлекательную даму лет пятидесяти, за составлением меню на предстоящую неделю.

– Миссис Коулсон? – окликнула Дафна, негромко постучав в распахнутую дверь.

Экономка поднялась со стула и проговорила с поклоном:

– Миледи, вам следовало позвать меня.

Дафна, еще не привыкшая к своему превращению из «мисс» в «миледи», смущенно улыбнулась:

– Я решила пройтись по замку, и вот заглянула к вам. Миссис Коулсон, надеюсь, мы познакомимся поближе и вы поможете мне лучше узнать этот дом. Вы давно служите в замке, и кто, как не вы, сумеет о многом рассказать.

Экономке пришелся по душе простой дружеский тон новой хозяйки, и она с улыбкой ответила:

– Конечно, ваша светлость. Что именно желали бы вы узнать?

– О, ничего определенного. Разумеется, как можно больше об этом поместье, в котором мы, наверное, будем подолгу жить. Быть может, мы с вами попьем чаю в желтой гостиной? Мне она нравится, в ней солнечно и тепло. Я хотела бы даже превратить ее в свою собственную.

– Прежняя герцогиня, мать его светлости, тоже любила эту комнату.

Дафна на минуту задумалась, должна ли испытывать по этому поводу неловкость, и решила, что нет: просто ее вкус в чем-то совпадает со вкусом покойной матери Саймона. Что здесь такого?

– Я уделяла особое внимание этой комнате, – продолжала миссис Коулсон, – все прошедшие годы. Примерно три года назад сменила обивку мебели. Ездила в Лондон, чтобы найти точно такую, какая была раньше.

– Как мило с вашей стороны, – одобрила Дафна, уже выходя вместе с экономкой из комнаты. – Прежний герцог, вероятно, очень любил жену, раз велел следить за комнатой, которая ей так нравилась.

Миссис Коулсон ответила после некоторой заминки:

– О нет, это было мое решение, миледи. Покойный герцог выдавал определенную сумму на поддержание дома, но, уверена, нынешний герцог одобрит, что сохранила в неизменном виде любимую комнату его матушки.

Миссис Коулсон отдала распоряжение сервировать чай в желтой гостиной и продолжила:

– Ваш супруг, миледи, никогда не видел ее, бедняжку. Ох какая это была страдалица! Как много болела! И все же решилась – герцог так этого хотел – родить еще одного ребенка. До этого все ее крошки умирали. Это были девочки, а хозяин хотел сына и требовал сына… – Она помолчала, видимо, отягощенная воспоминаниями. – Знаете, я тогда не приглядывала за домом, а была горничной герцогини и компаньонкой. А моя дорогая матушка, царство ей небесное, служила у нее няней.

– О! – воскликнула Дафна. – Вы были достаточно близки с хозяйкой.

Она, конечно, знала, что зачастую аристократические семьи обслуживаются целыми поколениями слуг.

Миссис Коулсон сдержанно кивнула:

– Да, ее светлость делилась со мной многими своими радостями и горестями. Только радостей было совсем немного.

Они уже вошли в желтую гостиную, и Дафна, опустившись на солнечного цвета софу, сказала:

– Садитесь и вы, миссис Коулсон.

Та немного поколебалась, может ли позволить себе такую вольность, но все-таки присела и продолжила:

– Поверьте, смерть хозяйки разбила мне сердце. – Она виновато взглянула на Дафну. – Вы простите, что я так говорю?

– О, что вы, конечно, миссис Коулсон. – Ей хотелось как можно больше услышать об этой семье, особенно о детстве Саймона. – Пожалуйста, расскажите что-нибудь еще.

Глаза экономки снова затуманились от слез.

– Ах, герцогиня была замечательной женщиной!.. Самая добрая душа на свете. У них с герцогом… не было особой любви… Нет, не было. Но они неплохо ладили друг с другом. – Экономка выпрямилась. – И знали свои обязанности. Ответственность перед родом. Понимаете меня, миледи?

Дафна кивнула, и миссис Коулсон продолжила:

– Хозяйка тоже хотела… очень хотела родить сына. Доктора все, как один, твердили «нельзя», но она решила во что бы то ни стало… – Рассказчица опустила глаза, ненадолго задумалась. – Как она плакала у меня на руках каждый месяц, когда у нее случались кровотечения… Понимаете?

Дафна снова кивнула, пряча за этим движением охватившее ее странное тягостное чувство. Ей было тяжело слышать о стоических усилиях несчастной больной женщины, благодаря которым появился на свет Саймон, ее Саймон, который и слышать не желает о детях… о рождении их детей.

Миссис Коулсон, не обратив внимания на ее смятение, продолжила рассказ:

– Как часто я слышала от нее жалобы, что какая же она герцогиня, если не в состоянии продолжить род. Как она рыдала, бедняжка! Каждый месяц… Каждый месяц…

Невольно Дафна подумала, уготована ли ей похожая судьба: плакать каждый месяц из-за своего бесплодия? Но ведь это не так! Ей заранее известно, что детей у нее быть не должно… Но почему?..

– …и чуть ли не все считали, и она думала так, что вина целиком на ней, что она бесплодная смоковница. Но разве это справедливо, спрашиваю я вас? Разве всегда женщина виновата? А мужчина всегда ни при чем? – воскликнула экономка.

Дафна не ответила.

– Я так и твердила ей снова и снова, что она не должна брать всю вину на себя. Я говорила… – Миссис Коулсон умолкла, покраснела и сглотнула, прежде чем заговорить снова. – Могу я быть откровенна с вами, миледи?

– Конечно, продолжайте.

– Моя добрая матушка толковала: что утроба, значит, ничего не может поделать, если семя нездоровое. Уж простите, ваша светлость. И еще матушка говорила, что утроба не может жить без сильного, ядреного семени.

Дафне оставалось лишь приложить усилия, чтобы лицо ее выглядело бесстрастным.

– И все ж таки, – голос у миссис Коулсон звучал триумфально, – на свет появился мастер Саймон. Извините, что так его называю: сорвалось с языка по старой памяти.

– Не делайте над собой лишних усилий, миссис Коулсон, – с улыбкой сказала Дафна. – Называйте его так, как привыкли.

– Да уж, – согласилась экономка. – В моем возрасте нелегко менять привычки. Никогда не забуду это бедное дитя. – Она выразительно посмотрела на Дафну и печально покачала головой. – Не пришлось бы ему так тяжело, если бы его матушка не умерла.

– Тяжело? – переспросила Дафна в надежде, что миссис Коулсон расскажет что-нибудь еще.

И та вроде бы начала оправдывать надежды.

– Прежний герцог никогда не понимал своего мальчика! – произнесла она с нажимом. – Кричал на него, называл тупицей… если не хуже.

Дафна резко дернула головой.

– Отец считал Саймона тупицей?

Это уж совсем непонятно. Саймона можно считать кем угодно, только не тупицей. Об этом ясно говорят его успехи в Оксфорде, о которых она слышала от Энтони. Он был лучшим математиком на факультете.

– Герцог ничего не видел дальше своего носа! – яростно проговорила миссис Коулсон. – Не давал ребенку никакой возможности проявить себя. Ни в детстве, ни после.

Слова насторожили Дафну. Вернее, вызвали интерес и желание узнать еще больше о взаимоотношениях отца и сына. Не в этом ли причина неприязни, если не сказать больше, Саймона к отцу?

Миссис Коулсон вынула платок и, утерев глаза, жалостливым тоном сказала:

– Видели бы вы, как этот ребенок сам учился… Сам выправлял себя, – уточнила она. – Это надрывало мне душу.

Да когда же она расскажет что-то более определенное?

– Что бы мальчик ни делал, герцогу ничего не нравилось…

Вошла служанка с подносом, начала накрывать стол для чая, и экономка перешла на разговор о сравнительных достоинствах разных сортов печенья и кексов, а затем спросила о предпочтениях Дафны.

Когда служанка вышла, миссис Коулсон, сделав глоток чаю, спросила:

– Так на чем мы остановились?

– Вы говорили о старом герцоге, – помогла ей Дафна. – О том, что ему ничего не нравилось в моем муже.

– Вы слушали всю мою болтовню? Как приятно! – воскликнула польщенная экономка. – Мне давно уже не с кем поговорить об этих вещах. Кого тут сейчас интересует, что было два десятка лет назад?

– Меня, миссис Коулсон. Пожалуйста, продолжайте.

– Ну что я могу сказать? Я так думаю… всегда думала, что старый герцог не мог простить сыну, что тот не был, как бы это сказать… ну, таким, как он хотел… совершенным, что ли.

– А каким он был? – не удержалась Дафна.

Экономка немного помолчала, а затем сказала:

– Понимаете, миледи, хозяин так долго ждал рождение сына, и когда тот появился на свет, ожидал, что наследник должен быть… как бы это сказать… идеальный.

– А мой муж не был таким?

– Он хотел не сына, – решительно сказала миссис Коулсон, – а точную копию самого себя. А ребенок, будь он хоть семи пядей во лбу…

Экономка снова замолчала, и Дафна вдруг поняла, что та чего-то недоговаривает…

– И чем Саймон не устраивал отца?

– А вы, значит, ничего не знаете? – всплеснула руками экономка. – Я-то была уверена… не хотела повторять лишний раз.

– Что повторять?

– Ребенок не мог говорить, – услышала Дафна негромкий ответ.

– Как?

– Да, не мог произнести ни слова, – повторила миссис Коулсон. – Одни эти… м-м, звуки то есть.

– Боже! Расскажите мне все!

– Как я уже сказала, мальчик не говорил ни слова аж до четырех годиков, да и потом… только «м-м-м» и все в таком роде. У меня сердце разрывалось на части каждый раз, как он открывал свой ротик… Я же видела, какой он умненький… но как ни старался, ничего толком сказать не мог…

– Но сейчас он так хорошо говорит!

– А чего ему стоило, бедняжечке, исправлять себя… свою речь. Уж кто, как не я, помнит все это… Семь лет, семь долгих лет учился он говорить. Если бы не его няня… Дай бог памяти, как ее звали?.. Ах да, миссис Хопкинс. Святая женщина, скажу я вам. Поистине святая! Как любила ребенка! Я тогда была уже помощницей экономки, и няня часто звала меня поговорить с мастером Саймоном. А уж как он старался!

Миссис Коулсон опять вытерла слезы.

– Ему было очень трудно? – прошептала Дафна.

– Не то слово! Иногда я думала, мальчик просто не выдержит: с головкой что случится или еще чего… но он был упорный. Видит бог, упрямый был ребенок. Не видывала я таких настойчивых детей. – Она горестно покачала головой. – А отец ну никак не признавал его. Ни в какую… Это… это…

– Разбивало вам сердце, – само собой вырвалось у Дафны.

Последовала долгая пауза, во время которой миссис Коулсон допила чай и, приняв продолжающееся молчание за знак, что хозяйка хочет остаться одна, поднялась и сказала:

– Благодарю вашу светлость за то, что удостоили вниманием мой рассказ.

Дафна взглянула на нее, словно не вполне понимая, о чем та говорит и как очутилась здесь, в комнате. Ей в самом деле хотелось сейчас в одиночестве обдумать услышанное.

Миссис Коулсон поклонилась и вышла.

Глава 16

Удушающая жара, стоявшая в Лондоне на этой неделе, внесла свои поправки в жизнь светского общества. Ваш автор видел собственными глазами, как на балу у леди Хаксли мисс Пруденс Фезерингтон упала в обморок, но для него (для вашего автора) так и осталось неизвестным, утратила она вертикальное положение из-за жары или тому виной было присутствие на балу мистера Колина Бриджертона, произведшего, как считают некоторые, настоящий фурор среди женской части общества после своего возвращения с континента.

Не свойственная этому времени жара подействовала и на леди Данбери, которая несколько дней назад покинула Лондон под предлогом, что ее пушистый кот не переносит духоты и предпочитает отдыхать в графстве Суррей.

Как многие из вас, вероятно, знают, герцог Гастингс и его супруга тоже не подвергают себя опасности перегрева, поскольку находятся на берегу моря, овеваемые морским бризом.

Впрочем, ваш автор не берется утверждать, что они пребывают там в спокойствии и радости, потому что, несмотря на подозрения некоторых злопыхателей, автор не в состоянии засылать своих осведомителей во все интересующие его дома и замки, не говоря уже обо всем королевстве.

«Светская хроника леди Уистлдаун», 2 июня 1813 года

Как удивительно, размышлял Саймон, они женаты всего две недели, а кажется, уже давным-давно: такое спокойствие и умиротворение в душе он ощущал сейчас, стоя босиком на пороге своей туалетной комнаты с шейным платком в руках и глядя, как его жена перед зеркалом расчесывает на ночь волосы.

Точно то же он видел вчера, и позавчера, и в этой незыблемости было нечто от мира, от вечности.

Кроме того, и вчера, и позавчера именно в такие моменты ему хотелось и удавалось ее соблазнить – увлечь в постель. Это он был намерен сделать и сейчас.

Он решительно отбросил платок, который держал в руках, и не менее решительно сделал несколько шагов к туалетному столику, за которым сидела Дафна. Она взглянула на него со смущенной улыбкой, когда он коснулся ее руки.

– Люблю смотреть, как ты расчесываешь волосы, – сказал он, забирая у нее гребень. – Но сам сделаю это лучше. Позволь мне.

Она выпустила из рук гребень и, повернув голову, внимательно и серьезно посмотрела на него. Ему показалось, что ее взгляд сосредоточился на нижней части его лица, на губах.

– Куда ты так пристально смотришь? – вдруг спросил он ледяным тоном.

– Просто так. Никуда, – ответила она чуть дрогнувшим голосом.

Но думали они сейчас об одном и том же. Он вспомнил, как в детстве все не сводили глаз с его рта, в котором застревали слова и никак не могли оттуда вырваться; Дафна после беседы с экономкой невольно смотрела туда же, ясно представляя себе его прежние мучения, унижения, с тревогой ожидая, не повторится ли это вновь.

Он тряхнул головой и отбросил мысли о прошлом, о котором почти не вспоминал долгие годы, но которое сразу вернулось к нему в этом замке, где все и началось. И с чего он вообразил вдруг, что Дафна, как в те давние времена другие люди, тоже смотрела сейчас на его рот, на губы с жалостью и, быть может, с плохо скрываемым отвращением? Она ведь ничего не знает о его былой ущербности. А он задал ей этот дурацкий вопрос, да еще таким отчужденным тоном.

Он провел гребнем по ее волосам, ощутил их густоту и шелковистость.

– Ты уже познакомилась с миссис Коулсон?

– Да, – ответила Дафна и, ему показалось, слегка вздрогнула. – Эта женщина знает больше всех других о делах в замке.

– Куда ты смотришь? – внезапно спросил он опять.

Теперь она по-настоящему вздрогнула, чуть не вскочив с кресла.

Страницы: «« « ... 1415161718192021 » »»