Министерство будущего Робинсон Ким

51

Тридцатые годы были временем зомби. Цивилизация была убита, но еще, спотыкаясь, брела по Земле навстречу судьбе пострашнее смерти.

Все это чувствовали. В культуре периода преобладали страх и гнев, отрицание и чувство вины, стыд и раскаяние, вытеснение и возвращение подавленного. Люди жили на автомате, постоянно пребывая в состоянии зловещей угрозы, непрерывно сознавая свое ущербное положение, гадая, какой еще сокрушительный удар обрушится на их головы и как сделать, чтобы и его не принимать в расчет после того, как столько сил ушло на игнор предыдущих ударов, череда которых тянулась с 2020 года. Само собой, великая жара в Индии оставила свой след. Люди не могли признать ее тем, чем она была, но и забыть не могли, не хотели ее вспоминать и не могли перестать думать о ней без огромных подсознательных усилий. Эти фотографии! Эти цифры! Они напоминали Холокост, проделавший гигантскую прореху в самовосприятии цивилизации, когда погибло шесть миллионов человек, но это было давно, евреев убивали немцы, так что с них и спрос. Палестинская Накба, раздел Индии – плохим историям нет конца, цифры всякий раз непостижимы, однако прежде всегда существовали определенные группы, отвечавшие за преступления, люди варварской эпохи, как утешали себя современники. Эти мысли постоянно вылезали наружу при попытке отмахнуться от великой жары, которая, по уточненным сведениям, стоила жизни двадцати миллионам человек. Столько же солдат погибло во время Первой мировой войны за четыре года интенсивной целенаправленной бойни, в то время как жара длилась всего две недели. Другие говорили, что жара была чем-то похожа на грипп-испанку 1918–1920 годов, но это не так. Катастрофу вызвали не патоген, не геноцид, не война – всего лишь действия либо бездействие самих людей, и убивала она самых беззащитных. И это еще не конец, ибо беззащитны в конечном итоге все.

Несмотря ни на что, люди планеты продолжали сжигать углеводороды, разъезжать на автомобилях, есть мясо, летать самолетами, делать все то, что вызвало великую жару и могло вызвать ее вторично. Прибыль по-прежнему рассчитывалась с прицелом на акционеров и увеличение дивидендов. И так далее.

Любой вменяемый человек понимал: делается слишком мало, и тем не менее «слишком мало» продолжало оставаться всеобщим принципом действий. Разумеется, вытеснение из сознания тоже имело место, но оно было в духе Фрейда, фрейдистская модель разума основана на идее паровой машины, что означало сжатие, нагнетание давления и выпуск пара. Поэтому вытеснение увеличивало внутреннее давление, ответная реакция на вытеснение давление снижала. Либо выпускаешь пар, либо разорвет котел. Чего было ждать людям тридцатых? Шипения или взрыва? Свистка, стравливающего давление в системе, как в надежно работающем двигателе, или грохота? Никто ничего не мог предсказать, люди кое-как проживали день за днем, а давление между тем все нарастало.

Поэтому мало кто удивился, когда однажды в считаные часы потерпели катастрофу шестьдесят авиалайнеров. Самолеты разных рейсов падали в разных точках мира, хотя, когда разобрались, выяснилось, что подавляющее большинство катастроф пришлось на частные самолеты и бизнес-джеты, а коммерческими рейсами в основном летели бизнесмены. Но и обычные, невинные пассажиры, путешествовавшие с разной целью, тоже погибли – около семи тысяч за один день, обыкновенный гражданский люд, летевший по своим делам.

Потом было установлено, что самолеты атаковали и вывели из строя их двигатели пущенные наперерез стайки малых дронов. От дронов ничего не осталось, отследить изготовителей и операторов не удалось. В первые же часы после катастроф ответственность взяли на себя сразу несколько террористических групп, они выдвинули разные требования, однако причастность ни одной из них не удалось доподлинно доказать. То, что ответственность за такое преступление взяли на себя многие группы, лишь придало событию еще более пугающий эффект. В каком мире мы живем?

Один посыл был достаточно ясен: прекратите авиаполеты. Многие послушались. До этого дня в любую минуту в воздухе находились полмиллиона человек. После авиакатастроф число пассажиров резко сократилось. Особенно когда через месяц произошла вторая волна крушений, на этот раз закончившаяся гибелью двадцати самолетов. После этого коммерческие рейсы нередко летали порожняком или вовсе отменялись. Частные реактивные самолеты тоже перестали летать. Боевые самолеты и вертолеты подвергались атакам не меньше, поэтому военные сократили полетную активность и поднимали машины в воздух только в случае острой нужды – как на войне. Это и была война.

Кто-то подметил, что не пострадал ни один из экспериментальных самолетов на аккумуляторах, ни один самолет на биогорючем, а также ни один дирижабль, аэростат или воздушный шар. Правда, в то время их летало так мало, что было трудно определить, стало ли это чистой случайностью или было чьим-то планом. Похоже, новые воздухоплавательные средства действительно пощадили, в этом был определенный смысл, производство дирижаблей, которое потихоньку началось уже тогда, резко пошло в гору и продолжается по сей день.

Начало войны за планету обычно приурочивают ко дню самолетопада. В том же году чуть позже начали тонуть контейнерные корабли – почти всегда у самого берега. Торпеды ниоткуда – новый тип подводных дронов. Впоследствии было подмечено, что корабли затоплялись в таких местах, где они могли бы обрасти кораллами. Так или иначе, их топили. Разумеется, суда работали на дизтопливе. Погибших практически не было, однако мировая торговля получила жестокий удар. Фондовые рынки обвалились еще больше, чем в день самолетопада. Всемирная рецессия, ощущение потери контроля, стремительный рост цен на потребительские товары, явная перспектива полномасштабного продолжительного спада – он действительно последовал через пару лет… тревожные были времена.

Через два месяца после массовых авиакатастроф в интернете опубликовала манифест группа под названием «Кали» или «Дети Кали»: группа объявила войну транспорту на углеводородном топливе. На такой транспорт приходилось от двадцати до двадцати пяти процентов сжигания ископаемого горючего, и система, давал понять манифест, была уязвима для саботажа.

В следующий раз «дети Кали» (либо те, кто прикрывался их именем) произнесли всего одно слово: «коровы». В том же году группа объявила, что коровье бешенство или губкообразная энцефалопатия крупного рогатого скота была искусственно выращена и с помощью стреляющих дротиками беспилотников введена миллионам коров по всему миру. Везде, кроме Индии, но в первую очередь – в Соединенных Штатах, Бразилии, Англии и Канаде. Ничто не могло остановить заболевание и последовавшую через пару лет массовую гибель скота; при потреблении в пищу мяса заболевшего животного заболевание нередко поражало мозг человека как разновидность болезни Крейцфельда-Якоба, неизбежно приводя к фатальному исходу. Ради собственной безопасности люди стали отказываться от говядины.

В сороковые годы и позже говядину ели все меньше. Пили меньше молока. Разумеется многие тут же заявили, что «дети Кали» лицемеры и уроды, что индийцы не едят говядину вообще, а потому не ощутили потерю, что угольные электростанции Индии за последнюю декаду сожгли приличное количество углеводородов, и так далее. С другой стороны, угольные электростанции Индии сами регулярно подвергались нападениям, так что трудно было сказать, кто кому что причинял. По всему миру были выведены из строя десятки электростанций, нередко с помощью дронов. Индия в те годы привыкла к перебоям с электроэнергией, но перебои случались и в других странах. Война за планету Земля велась не понарошку, однако нападавших не удавалось схватить за руку. Нередко утверждалось, что они базируются отнюдь не в Индии и это даже не индийская организация, а некое международное движение. «Кали» была нигде и повсюду одновременно.

52

Наш штат Сикким полностью перешел на биологически чистые методы ведения сельского хозяйства с 2003 по 2016 год, движение возглавляла ученая, философ, феминистка и поборница пермакультуры Вандана Шива, к нашему времени ставшая в глазах многих индийцев важной фигурой. Надо признать, что Сикким – наименее густонаселенный штат Индии, в нем проживает меньше миллиона человек, он третий с конца по объему экономики. Зато здесь выращивается больше кардамона, чем в любом другом месте, кроме Гватемалы. Одно из названий штата – «Бейюл Демазонг», «тайная рисовая долина», «бейюлами» в буддистской мифологии называют священные тайные долины, среди которых – Шамбала и Кембалунг. Сикким – волшебный край, местная разновидность биологически чистого сельского хозяйства, один из аспектов пермакультуры – привлек всеобщий интерес в Индии в середине века как часть «Возрождения» и «Новой Индии», проекта создания лучшего мира. Вандана Шива и тут проявила себя как передовая интеллектуалка, объединив защиту местных земельных прав и знаний предков с феминизмом, пост-кастовым индуизмом и другими прогрессивными чертами «Новой Индии» и «Возрождения».

Важную роль также сыграл пример Кералы, штата, расположенного на другом конце Индии, с его коренными инновациями системы самоуправления. Расположенный на юго-западе Индии, имеющий давние связи с Африкой и Европой, Керала и его славный город Тривандрам уже много лет на основании соглашения о разделении власти по очереди управлялись Левым Демократическим Фронтом, находившимся под сильным влиянием Коммунистической партии Индии, и старым Индийским национальным конгрессом, который всегда сохранял в Керале значительный уровень поддержки как партия независимости и «сатьяграхи», ненасильственной борьбы, исповедуемой Ганди. После того как столетие назад Индия обрела независимость, ЛДФ оставался главенствующей партией Кералы, одним из коренных проектов для нее был возврат к местному самоуправлению и приближение к идеалу прямой демократии. Теперь панчаяты существуют в каждой деревне Кералы, их деятельность координируют окружные управы, улаживающие разногласия и решающие вопросы окружного уровня; высшим эшелоном власти является правительство штата в Тираванантапураме, занимающееся делами, имеющими важность для всего штата. Местному самоуправлению уделялось так много пристального внимания, что теперь в Керале работают 1200 управляющих органов, каждый из которых занимается вопросами в своей конкретной области.

Удивительно, а может, и нет, но и о Сиккиме, и о Керале часто отзываются как о красивейших местах, оба привлекают больше туристов, чем большинство других штатов Индии. По правде говоря, каждый штат Индии прекрасен, если не полениться посетить его и посмотреть своими глазами. Все страна прекрасна. Так что загадку успеха этих двух штатов нельзя сводить лишь к красоте ландшафта.

Индия, с которой дурно обходились различные завоеватели, в том числе моголы, раджи, британцы, которая настрадалась от глобализации, продажных национальных правительств всяких партий, но особенно Национального конгресса и проиндусской БДП, ныне опозоренных их связью с великой жарой, продолжает возвышаться над всеми и делать все возможное. В Новой Индии в период после великой жары приоритеты были полностью пересмотрены и, где только можно, проблемы решались местными способами. Сикким и Керала – два разных по характеру примера того, чего можно достигнуть с помощью хорошего управления, приоритета индийских ценностей и практики. Разумеется, не все решения наших бед можно найти в пределах индийских границ, какой бы огромной ни была страна как по площади, так и по численности населения. Даже самые большие страны теперь зависят от того, чтобы весь мир вел себя как подобает. И все-таки Индия достаточно велика, чтобы предоставить человеческие, аграрные и минеральные ресурсы для быстрого обновления.

Любопытно проследить, удастся ли распространить прогресс, достигнутый в Сиккиме и Керале, на всю страну, на такие штаты, как Бангалор, так называемую индийскую Кремниевую долину, где сосредоточена основная масса инженерных колледжей. Ныне Бангалор, «город-сад», третий по величине в Индии, процветает как глобальный центр информационных технологий; инновации в виде интернета земель и животного мира способны поддержать процесс полной модернизации индийской глубинки. Кроме того, есть еще Болливуд в Мумбае, а также огромные залежи минеральных ресурсов в горных хребтах и вдоль них. Даже отказавшись от угля, Индия обладает огромными непревзойденными сокровищами. В мире, который полагается на солнечную энергию, Индию воистину ждет благословенная судьба. Индии достается больше солнечного света, чем любой другой стране мира.

Главное теперь связать между собой прошлое и будущее, объединить людское и ландшафтное многообразие Индии в один интегрированный проект. Крупнейшая демократия планеты все еще испытывает огромные проблемы, но имеет мощный потенциал для их решения. Мы должны перенять методы ведения сельского хозяйства у Сиккима, систему управления у Кералы, ИТ у Бангалора и так далее; каждый штат должен внести вклад, а затем мы должны направить общие усилия на благо каждого гражданина страны. Когда мы этого добьемся, мы подадим миру пример, в котором он так нуждается. К тому же если текущие насущные проблемы получится решить в демократической манере для одной седьмой человечества, то число людей, за которых приходится переживать миру, заметно сократится.

53

Я мчусь, я излучаюсь. Я несусь, я свечусь. Выпущенный на волю, я торкаюсь в центре солнца миллионы лет, прежде чем выскочить на поверхность и улететь прочь. Восемь минут полета до Земли. В вакууме я передвигаюсь со скоростью света, фактически моя пляска и определяет скорость света.

В земной атмосфере, проявляя свойства как волн, так и частиц, я представляю собой четырехмерное пространство, концептуализированное в форме песочных часов в трехмерном пространстве, где в представлении человеческого разума пересекаются пространство и время. Я опять с лету на что-то натыкаюсь, замедляюсь, открепляю застрявших братьев и сестер, все они такие же, все без массы, все со спином, равным единице, то есть бозоны, а не фермионы; разворот на триста шестьдесят градусов, и я снова в исходной точке, в то время как фермионам для возврата в исходное положение нужен разворот на семьсот двадцать градусов. Фермионы – странные ребята!

Я без странностей, я простой. Врезаюсь в атомы и, двигаясь сам, вынуждаю двигаться их, – бах-бах-бах, все по законам Ньютона, атомы атмосферы шевелятся после моего пинка в зад больше, чем без меня. Это и есть тепло. Пока я не врежусь во что-либо, поглощающее меня, я сам не остановлюсь. Еще я могу отлететь от того, на что наткнулся, и уйти обратно в космос, превратившись в свет для какого-нибудь лунного наблюдателя, видящего большой голубой шар и реагирующего на мое попадание на сетчатку глаза. Голубая растровая точка настолько малой зернистости, что ее проще обнаружить – и даже вообразить – как волну. Корпускулярно-волновой дуализм – реальное явление, представить и зафиксировать их единовременность крайне сложно. Четырехмерные модели не работают в трехмерном разуме. Я – загадка, нечто мощное, но не имеющее массы. Нас больше, чем всего остального. Ну, может, не совсем так. Мы мало чего знаем о темной материи, которую правильнее называть невидимой материей, мы не знаем, что там происходит. Предполагается, что отдельные элементы, из которых она состоит, являются моим подобием, а может, и нет, никто не знает. Вся эта фигня летает вокруг нас, как в параллельной вселенной, немного совпадающей с нашей; в любом случае действует гравитация, потому что наличие темной материи выдают гравитационные эффекты. Если мы и похожи на эти темные материоны, то лишь так же, как похожи свет и тьма. Может быть, мы две части одного целого? Я видим, олицетворяю свет; темная материя на самом деле не темная, она невидима, и мы не знаем, что это и каковы ее свойства. Наше отсутствие, наша тень, наш близнец. Хотя их, наверное, намного больше, чем нас. Еще одна загадка среди множества загадок. Мы пролетаем друг сквозь друга, как призраки.

Но я – я, я, я! – врезаюсь в Землю, отскакиваю в глаза наблюдателя на Луне, потом снова лечу, бессмертный, неизменный, стучу голубой искрой снова и снова и по ходу дела, пролетая в облаке моих братьев и сестер, мы все вместе врезаемся в Землю, освещая ее, и газ, окутывающий гидросферу и литосферу, нагревается от наших толчков.

Кто я? Вы, очевидно, уже догадались. Я фотон.

54

При тусклом дневном свете цюрихской зимы Мэри проводила ежедневные совещания со своим штабом и планировала очередные ходы. Чертова дюжина собиралась по утрам, делилась новостями и строила планы на день, неделю, десятилетие. Да, они ощущали себя как на войне и работали в военном режиме. И все же это была не война, им не противостоял враг, а если он и был, то в лице своих же граждан, у кого имелся избыток денег и азарта. Если считать это состояние войной, то министерство отступало и оборонялось, однако на самом деле борьба велась в основном в сфере дискурсов, войны слов, идей и законов, влекущей за собой угрожающие смертью последствия исключительно в виде вторичного эффекта, вину за который могли легко отрицать агрессоры обеих сторон. Скорее схватка напоминала гражданскую войну, драку политикума с самим собой. В любом случае борьба вызывала гадливое ощущение осадного положения, экзистенциального страха, кануна неотвратимой катастрофы. Множество людей в Цюрихе жили на улице, выпрашивали мелочь, искали работу или, что еще хуже, не искали работу – это было ненормально. Не по-цюрихски.

Тем не менее жизнь Мэри вошла в колею, была, признаться, почти приятна. Или, по крайней мере, не скучна, увлекательна и где-то даже продуктивна. Есть вещи похуже ощущения ответственности за важный проект. Мэри не покидала Цюрих. Когда зимняя мгла начинала действовать на нервы, она отправлялась воскресным поездом в один из альпийских городков. Поезд протыкал насквозь зависший на северной стороне Альп плотный слой облаков, лишавший жизнь в зимнем Цюрихе солнечного света и радости. Говорят, за первые пятьдесят суток нового года выдалось всего восемь солнечных часов, рассеянных по разным дням, – швейцарцы любят вести учет подобным вещам. Поэтому по воскресеньям Мэри делала перерыв и поднималась на поезде к ослепительному сверканию снега. Горнолыжные курорты были переполнены, к тому же Мэри не умела кататься на лыжах; многие городки в Альпах не имели лыжных трасс и были окружены голыми скалами – Энгельберг, Адельбоден и прочие. В этих поселках Мэри могла гулять по снежным тропам пешком или на снегоступах либо просто сидеть на террасе, наслаждаясь холодным лучезарным светом меленького хрусталика солнца в большом белесом небе. После чего возвращалась обратно во мрак.

В Цюрихе она встречалась с членами своего штаба, сторонними помощниками и антагонистами. Юристов отраслей, работающих на ископаемом горючем, все больше интересовало, что можно выжать из системы в случае согласия на секвестрацию своих активов. Тема отнюдь не пустяковая, скорее даже ключевая, Мэри занималась ей с большим интересом. До определенной степени казалось, что она ведет переговоры о выкупе с террористами, обвязавшимися поясами смертников и требующими от нее и всего мира: «Заплатите нам, или мы взорвем планету». Но это было не совсем так. Во-первых, если никто больше не будет покупать их продукцию, взрывчатка не рванет и разнести планету на кусочки не получится. Их угрозы теряли силу с каждым днем, именно поэтому они вообще разговаривали с Мэри. Рычаги влияния террористов, захвативших в заложники биосферу, слабели. Министерство будущего было одним из тех мест, куда они могли приехать на переговоры о достойной сдаче. Они ехали в Цюрих торговаться.

К тому же гости на самом деле не были террористами. Аналогия не очень удачна и отнюдь не полна. Цивилизации требовалось электричество, последние несколько веков хозяева сырья черпали силу в поддержке обычных граждан, пользующихся природным топливом. Иногда владельцами топлива являлись частные лица, фантастически разбогатевшие, но во многих случаях ими были нации, объявлявшие найденные на своей территории горючие ископаемые имуществом государства и его граждан. Петрократии контролировали три четверти ископаемого топлива, которому суждено было остаться под землей, и теперь искали компенсации потерь, вызванных отказом от продажи и сжигания своих запасов.

Неоднозначная картина. Да, «Экссон Мобил» – гигант и сосредоточил в своих руках больше активов, чем некоторые страны. Однако Китай, Россия, Австралия, арабские государства, Венесуэла, Канада, Мексика и США имели больше углеродных запасов, чем «Экссон Мобил» и прочие частные компании. Все они требовали компенсаций, хотя в то же время, подписав Парижское соглашение, обязались пойти на декарбонизацию. Заплатите нам, чтобы мы не разрушили планету! Настоящий шантаж, рэкет, выжимающий соки из жертв. Да только жертвами было население их стран, так что в итоге наезжали они на самих себя. Либо на них самих наезжали выборные политики. Причудливая ситуация, трудноопределимая и одновременно постоянно меняющаяся.

Поэтому встречи шли без перерыва. Мэри по-прежнему проталкивала замысел создания денежной единицы для оплаты декарбонизации и смягчения потерь. Прошло несколько недель, глобальная экономика от рецессии перешла к депрессии. Дик почти убедил Мэри, что налогообложение вполне подходящий инструмент, способный дать нужный эффект сам по себе. Важнее всего, уверял он, разница между затратами и выгодами. В отношении баланса в бухгалтерских книгах налоги играли роль и кнута, и пряника. Если взять баланс отдельного лица, компании либо государства, между кнутами и пряниками не было никакой разницы. И то, и другое стимулы. Если налоги будут взымать государства, они же и получат деньги вместо того, чтобы просить центральные банки напечатать новые – прибыток вместо затрат. Когда твоя деятельность облагается жестким налогом, причем по прогрессивной шкале, то чем больше ты ею занимаешься, тем больше налог играет роль кнута, заставляя тебя отказаться от этого вида деятельности. Отказавшись, ты тем самым избегаешь налога, его больше не надо платить, отсутствие этого платежа склоняет баланс в положительную сторону. Получается, что избегание действий, облагаемых налогом, играет роль пряника.

Мэри понимала, куда клонит Дик, однако в конце каждого спора их мнения все равно расходились. Возможно, дело скорее в психологии, чем в экономике, но люди предпочитали избеганию издержек получение денег за конкретные дела. Между кнутами и пряниками существовала психологическая разница, пусть даже цифры в бухгалтерской книге мало различались. Одно тебя кормит, второе бьет по голове. Совершенно не то же самое. Мэри приводила довод снова и снова, Дик улыбался в ответ своей чудаковатой улыбкой экономиста, словно признавая фундаментально отвлеченный характер экономической науки, как если бы она была мнением марсиан или полезным, но оторванным от реальности советом ИИ. Последнее более или менее было правдой.

Кстати о пряниках: у нефтяной промышленности имелись оборудование и опыт, которые можно было перенацелить с выкачивания нефти на перекачку воды. Гонять по трубам воду намного проще. И это здорово, потому как перекачка воды из океана в Антарктиде потребует феноменальных усилий. Даже в том случае, если эти усилия ограничатся выкачиванием воды из-под нескольких крупных ледников, потребуется масса насосов.

Если нефтяная промышленность будет вынуждена прекратить почти всю добычу нефти, их можно привлечь к выкачиванию воды. Или погружению уловленной двуокиси углерода в отработанные нефтяные скважины. Прямое улавливание углекислого газа из атмосферы все больше представлялось важной частью глобального решения, однако, если его довести до масштабов, отвечающих размерам проблемы, в итоге возникнет огромное количество сухого льда, который куда-то надо будет девать. Закачивание углекислого газа под землю решило бы проблему хранилищ. В одном смысле закачивание вместо выкачивания было бы проще и дешевле добычи нефти, в другом – труднее и дороже. Однако в любом случае нефтяники пользовались бы уже существующей технологией, мощной и широко распространенной. Если нефтяной отрасли заплатить за предоставление своей техники для решения насущных задач, выиграют все.

Адвокаты и управленцы сектора углеводородного сырья проявили интерес. Частные компании увидели в предложении министерства палочку-выручалочку для перехода к постнефтяному бизнесу. Государственные компании заинтересовала идея компенсации за бездействующие активы, под которые они набрали кредитов, подчиняясь безудержной финансиализации, характерной для того времени. Получить деньги за перекачку воды из океана в некий сборный бассейн? За нагнетание углекислого газа в скважины? Сколько? И кто оплатит начальные расходы?

– Вы и оплатите, – сказала им Мэри.

– С какой стати? У нас нет денег.

– Потому что, если откажетесь, мы вас затаскаем по судам. Деньги у вас есть. На начальные расходы по трансформации вам хватит, и, если вложитесь, мы заплатим гарантированной валютой, поддержанной всеми центральными банками мира, стоимость которой будет только увеличиваться. Таково исконное свойство этой денежной единицы – верная ставка, что бы ни случилось.

– За исключением краха цивилизации.

– Да. Если хотите, можете сыграть на понижение в отношении будущего цивилизации. Неплохая ставка, что и говорить. Вот только кто выплатит навар? В то время как в случае длинной позиции и выживания цивилизации ваш ждет огромный куш. Поэтому умнее играть в долгую.

Играйте в долгую. Мэри часто ловила себя на том, что повторяет эту фразу. Боб Уортон назвал ее «дальним навесом Мэри». Странно уговаривать играть в долгую мужчин среднего возраста, холеных, катающихся как сыр в масле в своем богатстве и, как подсказывала их аура, сексуально удовлетворенных; если убедить их играть в долгую, это могло вызвать то, что кто-то назвал «эрекцией сердца». Ну, раз уж она завлекала их к уверенному проникновению в мир, в тело праматери Геи, такое великое, живое и грозное, то пусть будет так. Что с того? Мэри не питала иллюзий, что сама она – издерганная, уже не молодая женщина-бюрократ из хромоногой беззубой международной организации – могла сойти в глазах этих мужчин за дублершу Матери Земли. Но все же она женщина или, по выражению пиратов Пензанса насчет глуховатой служанки Рут, «полнейший раритет»[15]. Мэри могла немного на этом сыграть и играла.

Она устраивала безжалостные порки – искючительно из типично ирландского презрения к притворству, которого хватало на таких встречах. Другими словами, мужчины, с которыми она имела дело, были ей противны, однако приходилось преследовать более высокие цели.

В кабинет заглянула Янус-Афина. Она выглядела противоположностью эротическому напору банкиров-мужчин, проект ИИ задумывался так, чтобы сгладить гендерные различия, создать личность, балансирующую в крайне узком промежутке, где пол невозможно доподлинно определить. Что само по себе, надо полагать, было новым гендером. Мэри и сама бы не поверила в существование этого промежутка, если бы не видела Янус-Афину воочию каждый день, совершенно непостижимую в половом аспекте или, выражаясь точнее, начисто лишенную преобладания мужского либо женского начала. Такое можно было сотворить лишь в результате продолжительных, хитроумных опытов.

Мэри посмотрела на эксперта-ИИ с обычным любопытством. Ее подмывало спросить: «Я-А, какой пол тебе присвоили по рождению или никакого вообще?»

Однако такой вопрос шел вразрез с правилами общения, заданными ею самой, Я-А или обществом в целом. Подобный вопрос мог означать неуместное вмешательство, если не помеху для нормальной работы Я-А. Не исключено, что Я-А много раз об этом спрашивали – прямо или намеками, однако Мэри не собиралась этого делать. Важнее просто принять непохожесть ИИ и правила игры.

– Что у тебя, Янус-Афина?

– Группа ИИ готовит инструменты с открытым исходным кодом, имитирующие функции всех крупных социальных сетей.

– Чтобы люди перешли на новую сеть?

– Да. Она будет охранять личные данные с помощью квантовой криптографии.

– Значит, Китай, скорее всего, не допустит ее использования своими гражданами.

– Возможно. На Китай сильно давит необходимость перемен, так что пока неясно, к чему это приведет. Для всех остальных пользование этой сетью означает, что люди сами будут распоряжаться личными данными, их никто не сможет использовать и отслеживать. Продажа личных данных все еще будет разрешена, но в добровольном порядке. Этой меры, надежного шифрования и общественного владения сайтами по принципу общинного пользования должно хватить, чтобы их полюбили все пользователи мира. Достаточно объявить новость, упростить доступ, назначить дату, подготовиться к первому наплыву – бах, дело сделано.

– Много ли пользователей, на твой взгляд, перебежит в новую сеть?

– Половина, возможно, немедленно. Через несколько лет – все.

– Отсечем башку «Фейсбуку»?

– И всем им подобным.

– Причем их заменит система, которой владеют сами пользователи?

– Да. Открытый исходный код. Блокчейн. Глобальный кооперативный союз интернета – ГКСИ.

– Ты думаешь, это хорошее название?

– А разве «Фейсбук» хорошее название?

– Лучше, чем ГКСИ.

– Ладно, придумаем другое. Если получится, сеть станет операционной платформой МКС.

– Чего-чего?

– Международного кредитного союза, народного банка. Моя группа уже разработала и этот проект. Параллельный банкинг и всякие кредитные кооперативы существовали и раньше. МКС не будет похож на обычный кредитный кооператив, потому что это открытая сеть физических лиц, занимающихся децентрализованной выдачей кредитов и долей карбон-койна друг другу по предъявлению надежных доказательств успешного сокращения выбросов. Люди хранят сбережения и создают новую стоимость в распределенном реестре, которым владеют сами клиенты и работники. Банкинг – одна из функций личного аккаунта «YourLock». Инвестиции осуществляются взвешенно коллективным разумом, разновидностью всепланетного разума, который всегда финансирует действия на благо биосферы. К тому же куда еще идти, если все вдруг одновременно изымут свои вклады из ныне существующих частных банков? Обычные банки сами набрали столько кредитов, что сразу же пойдут на дно. А у физических лиц появится надежная гавань. Банки, ориентированные на прибыль, кинутся в центральные банки, будут умолять спасти их от банкротства, законодатели запаникуют и позволят центробанкам нарисовать столько новых триллионов денег, сколько те запросят. До сих пор все работало именно по такому шаблону. Поэтому, прежде чем начинать спланированную атаку на частные банки, сначала надо подготовить безопасное убежище. После чего можно предложить законодателям утвердить новую волну количественного смягчения по просьбе центральных банков, но только в обмен на выкуп долей.

– Другими словами, национализировать банковскую сферу.

– Да, но это упрощенное представление. Центральные банки вступят во владение частными банками путем их спасения от банкротства и гибели. Это не так уж плохо, однако законодателям необходимо перевести центральные банки своих стран в свою собственность и усилить политический контроль. Два шага в одном. Сделать надо и то, и другое.

– А получится?

– А сейчас получается?

Мэри вздохнула.

– Аргумент принят. Можно в названии как-то отразить завтрашний день? Ведь мы Министерство будущего.

Интерфейс можно было бы назвать… не знаю… Детки, владейте вашими данными. ДВВД?

– Какой ужас!

– Не у всех получается хорошо придумывать названия.

– Я заметила. – С другой стороны, Янус и Афина никак друг с другом не связаны тоже. Но ДВВД вообще ни о чем. – Давай устроим игру. Собери своих на ужин в «Трес Килос» – посмотрим, что они придумают.

– Только если вы оплатите счет. Хозяева своей выпивке цены не сложат.

– Идет.

– Так как насчет проектов?

– О да. Давай пробовать. Надо же что-то делать. Мы все еще отступаем.

В тот вечер, в «Трес Килос», после нескольких кувшинов коктейля собравшиеся накидали несколько вариантов названий идущей на смену «Фейсбуку» сети. Мэри нацарапала ответы на салфетке: «Дата-Форт», «Плюрибус Унум», «Мы Не Чат», «Есть Контакт», «Надежная и Выгодная Универсальная Замена Множества Ваших Дурацких Социальных Сетей», «Тотальный Шифр», «Крепость-Семья», «Семья-Крепость», «Союз Домохозяйств», «Скайнет», «Космическая праща», «Мы Мир, Мы Народ», «Пуркуа Па», «Зарабатывайте, Убивая Время!».

– Поиск пока продолжается, – подвела итог Мэри, прочитав список на салфетке. – Хотя «Мы Не Чат» мне нравится.

55

La Vie Vite! Время, вперед!

С движением «Желтых жилетов» подход к борьбе изменился в сравнении с маем 1968 года и стершимся примером Коммуны 1848 года, не говоря уже о революции 1793 года, ставшей, по сути, частью древней истории, хотя ввести гильотину для климатических преступников, попрятавшихся в особняках-крепостях на своих островах, явно не мешало бы. Нет-нет, мы живем в современном мире: нам приходилось день за днем идти на улицы, говорить с простым народом – застрявшими в пробках водителями, прохожими на тротуаре, пассажирами на платформе метро. Работа как работа. Наше время не революция, а мы не партия. По крайней мере так было в самом начале.

Мы быстро заметили, что люди сами стремились к разговору. Все понимали, что их используют, превратили в орудия. Я сам был еще салагой, на улицу меня толкала ненависть к школе, где меня всегда держали за дурачка. С самого начала жизни меня определили в низшее сословие, колея заранее намечена – прямиком в холопы, до моих мыслей и чувств никому не было дела. Поэтому первым этапом бунта стал побег из школы. Хотя должен признаться: впоследствии я стал учителем.

Не помню уже, по какой причине, но все решили идти на Париж. Куда еще ходят во Франции? Нам не требовались подсказки. Троцкий говорил, что партия всегда пытается угнаться за массами. Стратегия рождается снизу, тактика – сверху, а не наоборот, и мне кажется, так было и с нами, произошло знаковое событие или события, вымер какой-нибудь дельфин, утонула еще одна лодка с беженцами, кто его знает, может, люди просто потеряли работу, но вдруг все вместе мы двинули на Париж. Нередко, когда на трассах возникали пробки, шли пешком. Прибыв на место, мы, разумеется, не могли выступить против полиции или армии, это было бы самоубийством, против них лучшее средство – массовка. Наших собралось так много, что их уже никто не мог остановить, все застопорилось. На этом этапе проблемы буквально появлялись из-под земли и бросались в глаза. Одни – вопрос простой логистики, еды и туалетов. Другие – идеологического плана. Чем моложе участники, тем большего они требовали. Пожилые всего лишь надеялись на некоторые улучшения. Начались традиционные междоусобные распри, однако надо сказать, что битвы в основном велись на словах, а не как во времена Франко в Испании, когда люди убивали друг друга или наблюдали, как людей убивали русские. Предоставленная самой себе Франция стала настоящей родиной революции. Наступил наш черед показать, чего можно добиться в наше время. Мы захватили город, Париж был наш хотя бы ввиду огромной массы народа, запрудившей улицы. Разумеется, некоторые из нас читали о Коммуне и понимали: если не одержать решительную победу, нас отловят и перебьют по одиночке или в лучшем случае пожизненно упекут в тюрьму. Выбор стоял: победа или смерть. Мы засучили рукава, начали создавать альтернативную систему жизнеобеспечения, некий вид общины, без капитализма и даже без денег, просто люди делали все необходимое, чтобы прокормить остальных. Надо признать: многие парижане приходили и помогали, готовили еду, предоставляли жилье, стояли на баррикадах, мы поняли, что дело не только в нас, тех, что на улицах, вся Франция была с нами, возможно, даже весь мир, – трудно сказать. То, что тогда происходило, вызвало у меня в душе самое жгучее и важное чувство, сильнее которого я ничего в жизни не ощущал, – чувство солидарности. Мы видели, как много людей с нами заодно. Париж стал общинной территорией, вся Франция ею стала. Так это ощущалось. Позже выяснилось, что чувство это было субъективным, но пока сохранялась эта атмосфера, жизнь была чудесна.

И утомительна. Жизнь без привычек, ежедневная импровизация, поиски душевой, еды и ночлега отнимали больше сил, чем если бы я был рабом на зарплате. Намного больше. Однако люди понимали важность этих усилий, они повсюду бросали свои занятия и делились, чем могли, и это было правильно. Мы изобретали все новые способы самоотдачи. Мы полагали, что это чисто французская черта, своеобразная политическая импровизация, пронизывающая всю нашу историю и даже язык, что она поможет нам, если ее осознать и воспользоваться ею.

Помощь поступала из самых неожиданных мест. Когда отрубили интернет, Союз корректоров, бывшая организация анархистов, что смешно само по себе, выполз из своей крохотной ниши в издательском секторе и обклеил весь город прокламациями – все стены как в настоящем мире! Нам стало ясно, что социальные сети заставили нас позабыть о многих вещах, которыми мы могли бы сами управлять – по крайней мере иногда. Простые беседы, разумеется, сильнее всяких чатов, это было так очевидно, когда мы снова стали их вести, а плакаты на стенах превратили в эсэмэски все городские стены, как уже не раз случалось в прошлом.

Однако правые исподтишка снова копили силы. По правде говоря, наши тылы не позволяли поддерживать текущее состояние вечно. У нас не было четкого плана смены правительства, мы спорили между собой, каким путем идти дальше. Движение без вожаков – хорошая мысль в теории, однако наступает момент, когда нужен план. Как его составить, непонятно. Государственная власть – винегрет из собственно правительства и всех его частей: армии, финансов, народной поддержки; чтобы движение вперед не прекращалось, все это должно взаимодействовать. В нашем случае сторонники начали жаловаться, что не могут больше ходить в свою кондитерскую, раньше она была открыта, а теперь нет, и так далее. Без плана, без дальнейших шагов после успешного захвата или создания Коммуны людей охватывает безнадега, и они начинают сваливаться к центру. Кто-то сказал, что во Франции центр это не правые и не левые. Начались неприятности.

Однажды вечером полиция дождалась полуночи и пошла в атаку. Перечный газ, мужики со здоровенными щитами, как римские легионеры из кошмарного сна. Я схватил булыжник, но в последний момент передумал бросать, представив себя раненым, угоди этот камень в меня самого. Поэтому я бросил его на землю и заплакал от ярости из-за собственной неспособности сражаться, потом лег вместе с остальными на землю, вынудив полицейских тащить нас волоком в свои фургоны. Они били нас дубинками и брызгали слезоточивым газом прямо в лицо – удивительно больно, все лицо содрогалось от конвульсий, слезы текли из глаз, носа и рта, даже как будто из макушки текли. Но все это время я продолжал думать: ни фига, мне наплевать, я не сдамся; если меня убьют прямо здесь, то я хотя бы погибну за правое дело, в которое верю. В конце концов, нам просто связали за спиной руки и уволокли. Фургонов было очень много.

Когда все закончилось, раздавались только крики, люди кричали непрерывно. Потом все спорили о происшедшем и значении этих событий. Но я-то знаю, что в наших действиях был смысл и что нас в тот момент поддержали простые парижане, особенно женщины, они-то и были настоящими организаторами, а не ораторы перед микрофонами. А теперь многие из нас снова надели желтые жилеты, говорят с водителями на перекрестках, наши идеи многие поддерживают. Один водитель, когда движение остановилось, высунулся из окна и сказал: «Все зависит от того, как мы будем поступать с землей, революция произойдет в этой сфере». Другой сказал, что раз он не хозяин учителя своих детей или семейного врача, то и домом владеть не обязательно. Хорошо бы только отдавать квартплату обществу, а не домовладельцу.

Может быть, однажды солидарность победит разобщенность. Я на это надеюсь. Во время захвата Парижа я не требовал реформ, я хотел чего-то совершенно нового. Теперь же я думаю: если основы будут работать как следует, то уже хорошо, это заложит фундамент лучшего мира. Мне не нравится думать, что я сдался, просто я стал реалистом. Мы должны передать этот мир детям и последним уцелевшим животным, позволить им выжить. Довольно скромное желание.

Естественно, всегда будет сопротивление, попытки подтолкнуть движение к целям поинтереснее. Мертвая рука прошлого тащит нас назад с помощью тех ныне живущих, кто страшится перемен. Поэтому ничего не меняется, жить в такое время очень тяжело. Тяжело, пожив двести дней в Париже другой жизнью, в другом мире, возвратиться к прошлому обуржуазившемуся состоянию и не почувствовать себя побежденным. На мгновение все казалось возможным, я дышал свободой. Чувства были остры, как в юности, я впервые говорил с миром без посредников, впервые был не школьным дурачком, но реальной личностью с настоящей жизнью. Эти семь месяцев определили мою судьбу, я их никогда не забуду и никогда не буду прежним. Хочу лишь надеяться, что доживу до того дня, когда восстание повторится. Тогда я обрету счастье.

56

Международный уголовный суд был создан на основании самостоятельного международного договора отдельно от ООН для преследования преступлений, выходящих за рамки судопроизводства конкретного государства. Суд должен был рассматривать индивидуальные нарушения уголовного права и эффективно работал только в случае маловероятного совпадения целого ряда факторов. США и несколько других крупных стран вышли из юрисдикции суда после вынесения обвинительных приговоров нескольким их гражданам.

Международный суд, который правильнее называть Международным судом Объединенных Наций, был, наоборот, создан при участии ООН, поэтому все государства – члены ООН в теории обязаны выполнять его решения. Однако он создавался для арбитражного решения межгосударственных споров, и ни одному органу ООН не разрешалось возбуждать иски в этом суде. Министерство будущего было учреждено для исполнения Парижских соглашений, однако само Парижское соглашение заключалось под эгидой Объединенных Наций, поэтому министерство тоже не имело права возбуждения исков в Международном суде.

В конечном счете какое-либо государство могло преследоваться в законном порядке только другим государством, но не ООН и не физическим лицом. Более того, государство-ответчик должно было заранее признать юрисдикцию Международного суда. Для преследования конкретного лица вне национальной системы судопроизводства требовалось, чтобы иск был принят одним из международных судов, чего, как подсказывала история, добиться было непросто. Короче, оба международных суда, заседавшие в Гааге, плохо подходили на роль вершителей климатического правосудия.

Этот расклад вызывал у Татьяны растущее раздражение. Положим, министерство основали с тем, чтобы представлять людей будущего и саму биосферу как истцов. Прекрасно. Но в каком суде?

Татьяна дописала концовку отчета для Мэри:

– Если судебное разбирательство будет происходить в различных национальных судах, несмотря на глобальный характер преступления и на то, что его совершало то самое государство, в чей суд был подан иск против него, итог разбирательства будет заранее предрешен.

– Если получится убедить государство, подписавшее соглашение, подать жалобу во Всемирную торговую организацию на то, что разрушение биосферы противоречит правилам ВТО о хищническом демпинге, жалоба будет рассматриваться настолько муторно и медленно, что ее можно считать бесперспективной.

– Тем временем компании, добывающие природные виды топлива, продолжают вкладывать огромные суммы на подтасовку выборов, подкуп политиков, приобретение СМИ и обеспечение общественной поддержки. Даже садясь с нами за стол переговоров, они не отказываются от этих агрессивных действий. Ведь лучшая оборона – это нападение.

– Последнее одинаково справедливо как для них, так и для нас.

Перечитав пассаж, Мэри заскрипела зубами. Бойца отважнее Татьяны следовало еще поискать. А уровень углекислого газа в атмосфере тем временем уже составлял 463 части на миллион.

Обвальное сокращение популяции насекомых привело все сухопутные экологические системы Земли на грань коллапса. Коллапс означал бы, что большинство ныне живущих биологических видов безвозвратно исчезнут. Сохранившиеся виды беспрепятственно расползутся, заняв все освободившиеся экологические ниши, будут множиться, плодиться и ветвиться, так что через двадцать миллионов лет, а может быть, всего два миллиона, биосферу полностью захватит набор видов с совершенно иными характеристиками.

Мэри ответила на записку Татьяны указанием: отбери десять наиболее выгодных, с нашей точки зрения, национальных дел. Сделай все, чтоб их поддержать.

Мэри передернулась от сознания несоразмерности и тщетности своих усилий. Надеясь уравновесить это чувство, министр созвала заседание «прикатной» группы – группы по природным катастрофам. Название себя не оправдывало, правильнее было назвать ее группой по рукотворным катастрофам. Группы по инфраструктуре и экологии она тоже позвала. Нужно отвлечься от юридических абстракций.

Участники с энтузиазмом обсуждали сельское хозяйство с отрицательным уровнем выбросов, экологически чистую энергию, флотилии парусных судов, эскадры аэростатов, производство взамен цемента углеродных материалов из углекислого газа, высосанного из атмосферы, что позволяло улавливать двуокись углерода напрямую и давало материалы для будущего строительства, недорогие экологически чистые опреснительные установки, очищение воды, напечатанные на трехмерных принтерах дома, туалеты и канализацию, всеобщее образование, развертывание широкой сети медучилищ и медучреждений, восстановление ландшафтов, коридоры между природными зонами обитания животных, сосуществование сельского хозяйства и таких зон…

– Хорошо! – оборвала поток предложений Мэри. Ей показалось, что работники этих направлений заскучали от беспризорности. Ее ум слишком долго занимали финансы. По меткому выражению Боба Уортона, хорошими новыми проектами, уже изобретенными и ожидающими внедрения, можно было заполнить энциклопедию средних размеров. – Я согласна: полезных проектов бесконечно много, не хватает только денег. Но что нам посоветовать национальным правительствам прямо сейчас?

– Устанавливать все более жесткие нормативы углеродных выбросов в шести направлениях, где они самые высокие: и не успеешь оглянуться, как выбросы станут отрицательными и начнется возврат к 350 частям на миллион, – предложил Боб.

– В шести направлениях? Каких?

– В промышленности, на транспорте, в землепользовании, строительстве, пассажирских перевозках и в межотраслевой сфере.

– Межотраслевой?

– Куда входит все, что не уместилось в первых пяти. Великое «и т. п.».

– И этих шести должно хватить?

– Да. Сокращения в шести областях в десяти странах с крупнейшей экономикой покроют восемьдесят пять процентов всех выбросов. А если подпишется «большая двадцатка», вопрос, считай, решен.

– И как добиться сокращений в этих шести областях?

Все хором заявили: потребуются одиннадцать шагов – система тарифов за выбросы углерода, стандарты эффективности промышленного производства, правила землепользования, регулирование выбросов вследствие технологических процессов, дополнительные меры в энергетике, стандарты для проектов возобновляемых энергоносителей, строительные нормы и правила, стандартизация строительных машин, стандартизация экономии горючего, усовершенствование городского транспорта, электрификация средств транспорта и система штрафов-скидок, другими словами, возвращение налогов на выбросы углерода потребителям. Короче, нужны законы, регламентирующая правовая база, которая уже подготовлена и готова к принятию.

– Ваш список напоминает молебен за здравие, – заметила Мэри.

Да, признали члены штаба, в этом наборе нет ничего нового. Министерство энергетики США подготовило эти рекомендации довольно давно, однако роль аналитического требника они еще могут сыграть. Рабочая группа Евросоюза подготовила похожий документ. Ни происхождение проблемы, ни ее решение не были загадкой.

– И все равно нет никакого прогресса, – констатировала Мэри.

Чтобы был прогресс, надо преодолеть сопротивление, напомнили ей.

– Воистину, – согласилась Мэри. Они застряли в лабиринте, подхвачены лавиной, которая неудержимо несет их вниз, дальше точки невозврата. Министерство терпело поражение, проигрывая тем, кто очевидно не желал видеть, что ставкой в игре было выживание планеты.

Мэри спустилась к парку на берегу озера. Присев на скамью, посмотрела на статую Ганимеда, протягивающего руку к орлу, на белых лебедей, кружащих вокруг крохотной пристани в ожидании хлебных крошек. Прекрасные создания. Белые фигуры на черном фоне воды выглядели как гости из параллельной реальности. Не удивительно, что они отталкивают воду и солнечный свет, а может быть, даже светятся сами. Неземные существа.

Заходить сверху бесполезно. Парламентарии продажны. Раз не получается сверху, надо действовать снизу. Как смерч. Чьи это слова? Смерчи начинаются на поверхности, хотя в атмосфере должны сложиться благоприятные условия. Начать с народных масс. С молодых? Чтобы молодые не просто собирались на демонстрации, а меняли образ жизни? Селились вместе в маленьких домах, работали на «зеленых» рабочих местах в кооперативах и не ждали, что на них однажды прольется золотой дождь наподобие выигрыша в лотерею? Мир без единорогов, на спине везущих молодежь в рай, – не много ли она нафантазировала? Оккупировать офисы всех политиков, победивших на выборах с помощью «углеродных» денег и голосовавших за ограничение сокращения выбросов одним процентом? Устроить мятеж-забастовку?

Почему план действий снизу не вырисовывается? Из-за ее собственной некомпетентности или потому, что такова реальность?

Перед ней вырос Бадим.

– Не против, если я присоединюсь?

– Нет. Присаживайся. – Мэри похлопала по месту на скамье рядом с собой. Наверное, спросил у телохранителей, где ее найти. Неприятная мысль, однако Мэри была рада появлению коллеги.

Бадим уселся на скамье, охватил взглядом красивый вид.

– Кем, говоришь, был Ганимед? – спросил он, кивнув на статую.

– Кажется, одним из любовников Зевса.

– Гомик?

– Древние греки мыслили другими категориями.

– Пожалуй. Зевс, помнится, любил насиловать своих любовников?

– Не всех, лишь некоторых, если я не ошибаюсь. Трудно сказать. В ирландских школах эту тему не проходят. Как насчет индийских?

– Я вырос в Непале. Тоже нет. Греческую мифологию у нас не преподавали.

– А индуистскую? Там ведь есть шаловливые божества?

– Еще сколько! Хотя я в этом особо не разбираюсь, боги и богини были для нас как семья, дальние родственники. Героические, благородные. Горделивые, глупые. Невольно задумываешься, какими были те люди, что пересказывали друг другу столь скучные истории – ни дать ни взять мюзиклы Болливуда. Бесконечная мелодрама. Я ими никогда не интересовался.

– А что тебя интересовало?

– Механизмы. Я хотел, чтобы мой город был похож на западный. Был чистым, удобным, полным сверкающих зданий и трамваев. С подвесной канатной дорогой. Каждый день по дороге в школу мне приходилось сначала подниматься в гору на четыреста метров, потом спускаться. Поэтому я желал жить в месте, похожем на Цюрих. Переселиться из прошлого в настоящее. У меня было такое чувство, словно я застрял во временном тупике, в средневековье. В телевизоре показывали современный мир, но наш был не таким. Никаких туалетов и антибиотиков, люди постоянно мерли от элементарного поноса. Часто болели, быстро изнашивались и умирали, не дожив до старости. Я хотел все это преодолеть.

– Тебе повезло. Ты хотя бы чего-то хотел.

– Ну, не знаю. Жажда перемен способна сделать человека не менее несчастным. Я был несчастен. Бунтовал.

– Счастье слишком переоценивают. Разве человек бывает по-настоящему счастлив?

– Я считаю, что да. По крайней мере на первый взгляд. – Бадим жестом показал вокруг.

Цюрих солиден, красив. Но счастливы ли его жители? Трудно сказать. Швейцарское счастье выражалось приподнятием краешков губ, стуком пивной кружки о стол после затяжного глотка. Ух! Genau! Или неодобрительным взглядом из-под слегка нахмуренных бровей при редком столкновении с мелкими недостатками. Мэри нравились швейцарцы, их практичность. Сдержанные, солидные, не отвлекающиеся на фантазии люди. Разумеется, это стереотипы, и в части жизни, скрытой от всех, кроме самого себя, швейцарцы, несомненно, были мелодраматичны, как звезды оперы. Или звезды итальянских мыльных сериалов, если вспомнить еще одно клише. Пускаясь в размышления о социальных группах, люди не придумали ничего лучше кроме упрощенного коллективного образа, который при необходимости легко переделывался в образ врага.

– Трудно сказать, – повторила Мэри вслух. – Люди, у которых все есть, кому нечего желать, обречены. Счастье – когда ты чего-то хочешь и твой труд приближает тебя к цели.

– Главное – стремление?

– Да. Стремление к счастью и есть счастье.

– Значит, и мы должны быть счастливы!

– Верно, – грустно ответила Мэри. – Только если мы к чему-то приближаемся. Если ты к чему-то стремился, но намертво застрял, в этом нет никакого движения к цели. Это обыкновенный тупик.

Бадим кивнул, с любопытством поглядывая на статую.