Министерство будущего Робинсон Ким

63

Мы пришли к Мэри через минуту после полуночи, постучали, чтобы разбудить, выяснилось, что она не сомкнула глаз. В хижине было темно и холодно, охранники переговаривались нервным шепотом. «Альпинисты всегда встают в этот час, – заверила ее Приска, – чтобы забраться повыше еще до восхода солнца».

Приска и Сибилла отвели Мэри в душевую и обвели вокруг ее туловища детектором. Оставшись в одном нижнем белье, Мэри дрожала от холода. Затем проверили всю приготовленную для нее одежду и все вещи, которые она возьмет с собой. Их было совсем немного. Телефон охранники попросили оставить в хижине, пообещав отдать его позже. Как и личную одежду. «Маячок» вроде бы не обнаружили, но Мэри все равно посоветовали оставить на месте все, что не потребуется в течение дня.

Хозяева хижины снабдили гостью теплой одеждой, горными ботинками, накладными шипами-кошками и парой верхних комбинезонов на пуху. Комбинезон напоминал космический скафандр. Выдали также каску альпиниста и крепящуюся к поясу и бедрам обвязку.

– Мне не нравится ваш план, – призналась Мэри.

– Все будет хорошо, – заверила Приска. – Фрюнденйох не такой уж сложный.

– Что-то вы темните, – усомнилась Мэри. Она уже усвоила, что «не сложный» в переводе со швейцарского, когда речь шла об Альпах, означало «охренительно трудный». А «йох» означало «перевал». То есть еще выше ледника, к которому они вчера ходили, был некий проход между горами. В скальной стенке, образующей часть гребня горного массива Бернский Оберланд, над ледником имелся вырез. Если знать, куда смотреть, его можно увидеть даже из хижины. Еще вчера Мэри заметила, что черная скала под вырезом выглядела совершенно отвесной. Несложный перевал – ага!

В два часа утра они вышли в студеную ночь. Луна спряталась, при свете звезд бассейн мерцал, словно источал свой собственный черный свет. Фонари на касках рассекали темноту лучами, выхватывая впереди неровные круги и эллипсы каменистой почвы. Мэри шла в связке между Томасом и Приской. Сибилла и Юрг двигались рядом во второй связке. У всех на касках горели фонари, поэтому путники разговаривали, не поворачивая головы.

После нескольких часов подъема по каменистому склону и недовольного пыхтения Мэри согрелась – за исключением носа, ушей, пальцев на ногах и кончиков пальцев рук. Группа вышла к подножию остатков ледника. Потом вскарабкалась наверх по боковой морене, состоявшей из разрозненных валунов, ненадежно скрепленных замерзшим песком. После этого предстояло взобраться по ледяной боковине на сам ледник. Наклон в сорок пять градусов, если не больше, лезть требовалось, пользуясь кошками. Мэри ни с чем подобным раньше не сталкивалась. Охранники присели, помогли ей пристегнуть накладные шипы к ботинкам, сунули в руки ледоруб. Мэри ткнула носком поверхность стенки, шипы впились в лед и держали крепко. Энергичные толчки ногами позволяли подниматься по склону как по приставной лестнице, только вместо перекладин она опиралась на концы тупоносых ботинок с шипами. Как интересно. Тук-тук-тук – Мэри быстро поднималась вверх по склону ледника. Помощь привязанного к ней канатом Томаса, который уже стоял наверху пологой вершины, делала подъем вообще плевым делом.

Потом Мэри шла в группе с остальными по макушке ледника, шипы застревали во льду на каждом шагу. Иногда нога немного проваливалась и, пробив слой слежавшегося снега, застревала. «Это – фирн, – сообщила Приска. – Удобно идти». Странное заявление. Мэри предпочитала голый лед, за который шипы хорошо держались, не погружались на всю глубину. Ей приходилось рывками высвобождать ступни и на каждом шагу задирать ноги повыше, чтобы не зацепиться за кромку и не упасть. Опустив ногу и вонзив шипы, она уже не могла оттолкнуться и заставить подошву скользить, сколько бы ни пыталась. Это внушало чувство надежности. Выданные ей ботинки были великоваты, во время ходьбы ступни в ботинках чуть-чуть смещались туда-сюда.

Все это доставляло массу неудобств, было непривычным. Мэри сомневалась в нужности всей затеи, но не хотела спрашивать вслух, чтобы не подумали, будто она критикует. Если ей грозила опасность, то такая же опасность грозила всем остальным, однако спутники не покидали ее, выполняли свою работу. Поэтому Мэри делала все, что ей скажут, без лишних жалоб. Уже сам факт, что ее опекуны сочли эвакуацию необходимой, наводил на пугающие мысли. Она гнала их от себя, стараясь сосредоточиться на льду под ногами и дыхании.

Группа с мерным хрустом поднималась все выше по леднику. Тишину нарушали только поскрипывание и тихий скрежет креплений и шипов. Однажды послышался грохот скатившегося камня. В остальном – полное безветрие и безмолвие. Черное небо, утыканное звездами. Фосфоресцирующее облако Млечного Пути у западного горизонта. Томас шел вдоль линии флажков, натянутой между палками, вставленных в жестяные стаканы, доверху залитые бетоном. Мэри поежилась при мысли, каково было тащить такую тяжесть на ледник: каждый стакан весил на вид не меньше двадцати килограммов. Кто-то же их расставил, чтобы обозначить путь к перевалу. Приска сообщила, что линия флажков указывает обход вокруг полей расселин. По мере движения льда флажки переносят на новое место, хотя данный ледник и не представлял собой большой угрозы, он практически весь растаял, превратившись в одно малоподвижное ледяное поле. Приска и Сибилла показывали ей соседние расселины, Мэри ничего не могла разглядеть. Небольшие впадины в снежном покрытии поверх льда, может, там и не лед вовсе, а фирн, Мэри пошла бы по ним, не задумываясь. А зря.

Проходя мимо очередного флажка, в свете фонаря она заметила, что и флажок, и стакан выкрашены краской оранжевого цвета. В свете звезд они выглядели серыми.

Через два часа группа поднялась на вершину ледника, откуда была видна черная скала с перевалом. Черный утес от кромки льда отделял неширокий провал с вертикальными стенками. Это – бергшрунд, объяснили попутчики. Хорошо известное препятствие при переходе с ледника на вершинную стенку, иногда непреодолимое. Хорошо еще, что у этого бергшрунда имелись неровные ступени, вырубленные в борту ледника, испещренные дырками от шипов и ведущие на дно небольшого темного ущелья, где черная скальная порода встречалась с ледяной массой. Коварный спуск. Приска и Томас держали Мэри за руки – следя за каждым шагом, она с благодарностью приняла поддержку. Ей хотелось воскликнуть: мне пятьдесят восемь лет, такие походы не для меня, я дитя города. Узкая полоска звездного неба над головой выглядела зловеще.

Группа, цепляясь шипами за трещины, начала подъем по каменному борту бергшрунда. Поначалу затея показалась Мэри рискованной, однако на самом деле ботинки держались за камень еще лучше, чем за лед. В скале обнаружились выемки на равномерном расстоянии друг от друга, как будто их вырубили люди. Приска заверила, что это не так.

Они влезли на стенку и, словно на крохотных ходулях, ширкая, двинулись дальше по почти плоским черным каменным плитам, окруженным с обеих сторон отвесными черными стенами. Путь напоминал коридор без потолка, выстроенный титанами. Охваченная азартом гида, подстегиваемого сюрреалистической жутью ситуации, Приска поведала, что разломы на стыках скальных пород позволяли леднику, когда он залегал высоко и покрывал всю эту часть хребта, подхватывать и выносить неприкрепленные каменные глыбы из прохода – скорее всего, на юг, где их вскоре можно будет увидеть. Выдавленная сбросовая глыба оставила на своем месте четкий прямоугольный, словно сделанный с помощью отвеса и уровня, пролом. Настоящая фантастика. Не говоря уже о том, что когда-то весь хребет, да и вообще все Альпы были покрыты морем льда – все, за исключением самых высоких пиков. Томас и остальные попутчики своим видом давали понять: подумаешь, обычный швейцарский перевал. Приска же им явно гордилась. Каждый перевал в Альпах имеет особый характер, рассказывала она. Большинство хорошо известны со Средних веков или даже раньше, не одну тысячу лет с тех пор, как люди впервые появились в этой гористой местности. Как, например, ледяной человек, чью мумию обнаружили на перевале после отступления ледника на востоке отсюда. Он шел через перевал пять тысяч лет назад. Шел да не дошел, мысленно поправила Мэри, но промолчала.

Группа проследовала через перевал Фрюнден как по коридору, ведущему в другой мир. Переход занял всего пять минут. «Еще тринадцать метров, и они поднялись бы на высоту трех километров над уровнем моря, – объявила Приска. – Люди здесь иногда подпрыгивают, шутят, что таким образом достали до трехкилометровой отметки». «Не просто люди – швейцарцы», – подумала Мэри. Она бы сейчас не смогла подпрыгнуть и на три сантиметра.

Когда группа вышла из проема, южную часть Альп уже затоплял рассвет – резкая утренняя желтизна. Воистину другой мир. Пики на востоке окрасились нежным розовым цветом, склоны, обращенные к другим сторонам горизонта, – лиловыми оттенками и пурпуром либо тонули во тьме. Снег внизу напоминал голубой бархат, небо над головой – незамутненная бледная серость, пропущенная через желтый солнечный фильтр. Пики простирались до горизонта во всех направлениях, на юге параллельно преодоленному гребню пролегал еще один высокий хребет. Внизу, вдоль длинного извилистого ледника, змеились черные боковые морены. «Ледник Кандерфирн, – объявила Приска. – Не чистый лед, а фирн темно-бирюзового бархатистого оттенка, очень странный на вид».

Прямо под ногами – пустой промежуток, за ним – масса голого льда с легким наклоном, выглядящая как терраса, ведущая к находящемуся еще дальше фирну. Последний зазор между краем ледовой террасы и фирном с их точки не было видно, очевидно, там притаился крутой обрыв. Посмотрев в ту сторону, Мэри заскрипела зубами. Идти еще так далеко, а она уже вымоталась, ахиллесовы сухожилия болели, каждая мышца ныла о пощаде.

Мэри оставила свои мысли при себе и медленно поплелась за своими спутниками. Ниже, еще ниже. Кое-где ей помогали. Идти по камням в ботинках с шипами было чертовски тяжело, но в то же время надежно, подошвы приставали к месту – не самое плохое ощущение, поскользнуться было бы куда хуже. Приска подтвердила то, что Мэри чувствовала подошвами ног: в ботинках с кошками ногу можно намеренно ставить прямо в трещину и не бояться оступиться, как в обычной обуви. Это оказывало невероятное давление на щиколотки, нередко возникало чувство, что сил не хватит, что она вот-вот упадет, стопы наклонялись то в одну, то в другую сторону против ее собственной воли. Подчас ничего не оставалось, как сдаться и сделать еще один шаг – поспешно, непродуманно, отчаянно. Всякий раз, когда это случалось, нога застывала в новой трещине, принося неожиданное успокоение. Твою мать, раз за разом мысленно повторяла Мэри. Какого черта! Так долго не могло продолжаться. Рано или поздно очередной шаг окажется роковым. Сердце бешено стучало, она вспотела, взгляд намертво прилип к поломанным ступеням из потрескавшегося черного камня.

После бесконечно долгого спуска они вышли на ледяную террасу, которую Мэри видела сверху. Терраса полого уходила вниз и внезапно обрывалась прямо в воздухе. Наверное, внизу поджидала скала изо льда или камня – новая напасть похуже прежней.

– Теперь нужно ждать, – объявила Приска.

– Ждать? – удивилась Мэри. – Чего ждать?

– Нас заберут отсюда. Подвезут на попутке.

– Слава тебе, господи, – пробормотала Мэри.

Очень далеко внизу, начинаясь с дальнего конца фирна, расстилалась поверхность еще одного ледника с линией крохотных флажков. Уже достаточно расцвело, чтобы увидеть: все флажки были оранжевого цвета. Через пятнадцать или двадцать минут из долины послышался шум лопастей. Над обрывом взмыл вертолет с белым швейцарским крестом на красном фоне. Его приближения пришлось ждать достаточно долго – путь был не близкий. А воздух разреженный. Мэри ощущала его разреженность как противную слабость в костях.

Вертолет сел, шумно гоняя воздух, в пятидесяти метрах на практически ровный участок льда. Лопасти еще вращались, когда человек в шлеме и летном костюме открыл боковую дверь и жестом пригласил их в машину. Пригибаясь, группа дотопала до вертолета, опустилась на лед и отстегнула кошки (Мэри помогли это сделать спутники), после чего она влезла по металлической лесенке в салон. Внутри грохотало так же громко, как снаружи, однако, когда они расселись в большом салоне, пристегнулись и сняли каски, им выдали противошумные наушники. Окружающий мир сразу притих. К тому же теперь они слышали в наушниках голоса друг друга.

Обсуждение велось на швейцарском диалекте, поэтому Мэри расслабилась и начала делать упражнения на растяжение икр и стоп. Мышцы в этих местах едва не сводили судороги, бедра тоже. Досталось не слабо, это уж точно.

Мэри заняла место у иллюминатора и, когда вертолет поднялся в воздух, посмотрела на крутые черные горы и широкие снежные поля внизу. Потом открылась еще более глубокая долина, намного шире прежней, с позеленевшими скалами по бокам, с рекой, автострадами, железнодорожными путями, крохотными деревушками, церковными шпилями, квадратными башнями, крышами и виноградниками, шеренгами взбирающимися к краям долины, особенно по правую сторону, на склонах, обращенных к югу. Долина Роны, предположила Мэри. Очевидно, это был кантон Вале, где находилась одна из крупнейших долин Швейцарии.

Вертолет летел по гигантскому каньону ниже горных вершин по бокам. Потом повернул в южном направлении, в створ узкой долины. Мэри знала, что одна из южных долин упиралась в Маттерхорн, однако вряд ли они летели прятаться в Церматте, к тому же они слишком далеко отклонились на запад. Ослепительный свет восходящего солнца все еще не проникал в боковые долины. Мэри окончательно потеряла ориентацию.

Постепенно стенки узкого каньона, по которому они поднимались все выше, подступили совсем близко, и вертолет сделал посадку на бетонной площадке под бетонной же плотиной, очень высокой и очень узкой, выгнутой, как это часто бывает, в форме подковы. Фантастический, почти карикатурный вид, как из книжки комиксов.

Пассажиры покинули вертолет и вошли в здание рядом с посадочной площадкой. Внутри они наскоро поели, сходили в туалет и сменили горные ботинки на обычные.

– Прогулка не закончилась, – пояснила Приска. – Тут близко.

– Близко – это сколько? – поинтересовалась Мэри, чувствуя раздражение и тревогу. Ноги подсказывали, что из них выжали все до последнего.

– Шесть километров. Недалеко.

– И подъем на двести метров, – добавил Томас, словно поправляя Приску. Мол, если даешь информацию, раскрывай ее полностью.

Мэри прикусила язык и промолчала. Она валилась с ног. Покой нам только снится.

Группа вышла из здания незадолго до полудня. Солнце выглядывало из-за нависающего гребня плотины. Самая высокая плотина Швейцарии, пятая по размерам в мире, сообщили ей. Почти триста метров высотой.

Слава богу, на западном склоне рядом с плотиной ждал вагон канатной дороги. Группа погрузилась и быстро взмыла вверх, откуда открывался великолепный вид на вогнутую плотину. От смены высоты заложило уши. Трудно представить, кому могло взбрести в голову устраивать плотину в таком месте, перегораживать узкое глубокое ущелье бетонной стеной высотой триста метров.

Они вышли на верхней площадке канатной дороги и двинулись по туннелю, открытому с одной стороны, как галерея, с видом на водохранилище. Вода имела цвет антифриза для радиаторов.

Выйдя из туннеля, группа оказалась в неглубокой впадине. Еще один каньон, вырезанный ледником. Тропа тянулась по дну ущелья вдоль бормочущего ручья. Мэри едва переставляла ноги. Следовало признать: идти было намного легче, чем в горных ботинках с кошками, но запал иссяк. Она умоталась. Ей было немного стыдно, что охранники даже не запыхались. Чертовы швейцарцы со своими чертовыми горами. На лыжне ее обгоняли даже трехлетние дети, катавшиеся без палок, чего уж удивляться, что ее телохранители лазают по горам как альпийские козы. Они у себя дома. Тропа покрыта каменной крошкой. Склоны с зеленой травой на берегах ручья. Выше травы – скальные стенки, слева высокая, справа низкая. Все выше и выше. Скрежет зубов. Размягчающая кости слабость.

Тут Мэри заметила, что с правой от нее стороны в ручье текла вода темно-коричневого цвета. Она присмотрелась. Быстрый поток был на самом деле прозрачен, зато все дно ручья устилали ржавые гвозди. Гвозди, болты, шайбы, гайки, уголки и прочая железная хозяйственная мелочь, сплошь облепленная густой темно-коричневой ржавчиной. Ржавчина покрывала дно плотным слоем наподобие ракушек или морских ежей. Вид был настолько нереальный, что Мэри не могла поверить своим глазам. Она даже заподозрила, что ей это померещилось с усталости.

– Что за чертовщина? – спросила она, показав пальцем.

Спутники лишь пожали плечами.

– Осталось со старых времен, – ответила Приска.

– С каких?

– Скоро увидите сами.

Они перевалили через возвышенность и оказались в круглой, глубокой выемке с отвесной скалой слева и зеленым альпийским лугом справа. Дно выемки заросло травой и было усыпано камнями разной величины – от маленьких до размера с дом. Самые крупные напоминали ирландские дольмены. Присмотревшись, Мэри обнаружила, что не все камни настоящие, под них были замаскированы бетонные кубики с гладкими стенами без дверей и отличий.

Осмотревшись вокруг еще раз, Мэри заметила три высеченных в южном склоне огромных портала, прикрытых бетонными задвижками, каждый пятнадцать-двадцать метров в высоту и почти столько же в ширину. Как и квадратные постройки на дне выемки, ворота выглядели совершенно безлико.

– Что это? – спросила Мэри.

– Военный объект, – коротко объяснила Сибилла.

– База ВВС, – добавила Приска, махнув на гигантские задвижки, как если бы смысл сказанного был и так понятен.

– Гражданских лиц на эту точку вообще-то не пускают, – объяснили опекуны. – Сюда вообще никого не пускают.

– А нас пропустили? – уточнила Мэри.

В гигантских воротах открылась маленькая бетонная дверь, которую Мэри сначала не заметила.

Министр проследовала за провожатыми в чрево горы. Она сообразила, что ее доставили на одну из секретных баз ВВС Швейцарии. Приска погрузилась в нехарактерное для нее молчание. Слухи о таких местах раньше доходили до Мэри, да и все их слышали. Установки точечного запуска реактивных самолетов, наследие холодной войны, предназначались для отражения вероятной советской агрессии. В случае вторжения советских танков в склонах гор открылись бы огромные ворота, из них начали бы вылетать – как стрелы из лука Вильгельма Телля – швейцарские боевые самолеты. Швейцарцы помешались на самообороне, им это не впервой.

Что интересно, самолеты так никуда и не делись, ждали на пусковых установках. Небольшие машины с короткими крыльями и сильно выступающим фонарем скорее напоминали крылатые ракеты. Авиация вчерашнего дня, реквизит к старому фильму о Джеймсе Бонде. По сравнению с новыми крылатыми ракетами эти самолетики выглядели как жалкие шлюпки среди яхт. Ни дать ни взять музейные ирландские дубинки-шилейлы.

Увы, в секретную горную крепость Мэри загнали новые методы ведения войны. Она догадалась, что швейцарцы защищали не только ее или ее министерство, атаке подверглась вся Швейцария. Это можно было понять из разговоров окружающих. Один из них признал, что покушение на министерство – лишь часть более обширного нападения. Вирусы нарушили работу не только компьютеров в министерстве Мэри, но и в других агентствах ООН, расположенных в Швейцарии, а главное – местных банков. Объявлено чрезвычайное положение, страна перешла в режим военного времени, пока что война велась новыми, невидимыми средствами и по большей части – в сети, но атаки дронов и высокоточных ракет тоже нельзя было исключить.

А потому Министерство будущего обороняли как Швейцарию в целом. Крепость-музей в горах наводила на мысль, что швейцарцы намерены обороняться всерьез. «Мы маленькая страна, а мир большой, – объяснил швейцарский военный, провожавший ее по длинному туннелю к спрятанному в недрах горы конференц-залу. – Время требует нестандартных действий». Спутник наконец представился: министр обороны Швейцарии.

Подавив стон облегчения, Мэри присела за длинный стол вместе с группой официальных лиц. Какое наслаждение просто сидеть, в ногах пульсировала усталость. Министр огляделась: зал широкий, с низким потолком, длинная боковая стена из гнейса – часть скалы, но обтесанная и отшлифованная, точно полудрагоценный камень. Потолок из какого-то белого керамического материала сиял матовым светом.

Мэри ощутила жжение на коже, она явно обгорела на солнце и была покрыта дорожной пылью. Она вытерла лицо. «Alpenverbraucht, – прошептала Приска, – альпийский ступор». Одного взгляда было достаточно: все за столом видели, каково ей сейчас, и были хорошо знакомы с этим ощущением. Все эти люди побывали в ее шкуре и понимают ее состояние.

Один из присутствующих рылся в бумагах и смотрел на телефон, словно чего-то ожидая. В зал одной группой вошли семь человек. Федеральный совет, вдруг дошло до Мэри. Главы всех семи федеральных департаментов!

Перед Мэри сидел семиглавый президент Швейцарии – пять женщин и двое мужчин. Она не знала их имен.

Заседание велось на английском языке. Разумеется, это делалось ради нее, однако Мэри, пока слушала их, отвлек вопрос: на каком языке общаются между собой члены совета, когда рядом нет посторонних? Мэри мысленно отмахнулась и постаралась сосредоточиться на обсуждении, чувствуя себя слишком измученной, чтобы что-то отвечать, едва способной уследить за нитью разговора. «Одни говорят по-французски, другие – по-немецки, – вяло размышляла она, – хотя в Швейцарии, в отличие от Германии и Франции, не так-то легко разобрать, кто есть кто. Тем более в такой ситуации». Мэри показалось, что кресло уплывает куда-то в сторону.

Женщина, одна из семерки, объявила, что члены совета пришли на встречу с министром, потому что столкнулись с кризисом, который, похоже, как-то с ней связан. Взрыв в Министерстве будущего – лишь одно из нападений на офисы ООН по всей стране – Интерпола, Всемирного банка, женевских учреждений. Атаке подверглась и сама Швейцария. По сути, объявлена война международному порядку.

– Кем? – спросила Мэри.

Наступила длинная пауза. Члены федерального совета переглянулись.

– Мы не знаем, – призналась одна из женщин, романдка Мари Лангуаз, ветеран «Кредит Суисс». – Похоже, что удар по нашим органам банковского надзора нанесли те же лица, что устроили взрыв в Министерстве будущего.

– Ясно, – сказала Мэри, хотя ей ничего не было ясно.

– Захват заложников в Давосе спланировало ваше министерство? – спросила Лангуаз.

– Не знаю, – отрывисто ответила Мэри. Подумав, добавила: – Не кажется ли вам, что они этого заслужили? Кто-нибудь огорчился?

– Мы огорчились, – ответил один из семи.

Наступила неловкая пауза. Мэри не стала ее прерывать. Ваш ход, решила она. Ее, похоже, никто не собирался поддерживать.

– Что произошло с вашими банками? – наконец спросила она.

Семеро опять переглянулись.

– Мы не банкиры, – ответила Лангуаз (хотя сама как раз была банкиром), – а потому не можем углубляться в подробности. Пока очевидно, что атака скомпрометировала множество тайных счетов в швейцарских банках.

– Раскрыла личность владельцев? – уточнила Мэри.

– Нет. Частные счета зашифрованы несколькими разными способами, их невозможно взломать. Однако банки сейчас испытывают трудности с доступом к файлам, декодирующим личность владельцев, не могут с ними оперативно связаться и прочее. Банкам грозит не разглашение личности владельцев, а потеря базовой информации.

– То есть ваши банки не могут разобраться, что кому принадлежит?

– Примерно так, – согласился один из присутствующих. «Еще один банкир, – подумала Мэри. – Интересно, сколько глав департаментов пришли из банковского сектора? Четверо из семи? Пятеро?»

– В конце концов мы восстановим порядок, – заверил один из министров. – Вся информация есть и на бумаге, и в облаке, как положено. Она сохранена в «Time Machine». – До Мэри только через секунду дошло, что речь шла не о машине времени, а о хранении резервных копий. – Тем не менее налет всполошил вкладчиков. Некоторых заставил запаниковать. Это плохо для стабильности банков.

Мэри кивнула. Собравшиеся напряженно ждали ответа. Они приехали не говорить, а слушать, поняла она.

Министр повела речь, как если бы высказывала то, что спонтанно приходило в голову. А что? Она слишком устала, чтобы пропускать сказанное через обычные фильтры.

– Дело – в загадке денег. Деньги – это цифры, которым верят люди, хотя вера возникает не сразу. Но стоит ей пропасть – р-раз, и никаких денег нет. Между тем деньги стали частью глобальной финансовой системы, настолько усложнившейся, что ее перестали понимать даже те люди, которые призваны ею управлять.

Мэри обвела взглядом собравшихся, как бы говоря: да-да, я вас имею в виду.

– Стихийная мегаструктура проникла в самую сердцевину общества, – Мэри настроилась на волну рассуждений Янус-Афины. – В секретную горную крепость, охраняющую покой не только вашей страны, но и ваших банков. А это значит, что люди верят еще и в цивилизацию. Верят в систему, которую на самом деле никто не понимает.

Семь пар глаз уставились на министра.

Мозги Мэри на мгновение окутал туман, она очнулась и снова увидела перед собой главных лиц страны.

– На что вы надеетесь в подобной ситуации? – с любопытством спросила она.

Ее заверили в желании защитить Министерство будущего. И даже укрепить его. В рамках обороны самой Швейцарии. Если найти пути, ведущие к лучшему будущему, то безопаснее будет и для самой федерации. Не могут же восемь миллионов граждан жить только тем, что производится или выращивается в одной Швейцарии. Для сравнения их страна наполовину меньше Ирландии, при этом 65 процентов территории занимают бесполезные для человека горы. Остальные 35 процентов – агломерация, удовлетворяющая нужды по мере возможностей. Швейцарцы стараются изо всех сил, но они – часть большого мира. Они не самодостаточны. Самодостаточность – мечта, фантазия, которую иногда поддерживают националисты и ксенофобы, в прочих случаях она не более чем скромное стремление к надежности. Швейцарский народ в большинстве своем реалисты и не питает иллюзий, что справится в одиночку, без связки с остальным миром.

По этой причине министры желали успеха ее министерству, Швейцарии, а значит, всему миру. Успеха будущему. Успех не случится сам по себе, без планирования и проектирования.

– Все это хорошо, – сказала Мэри. – Мы стремимся к тому же. Но вы способны на большее. Того, что вы сейчас делаете, мало.

Мэри чуть не разобрал смех, когда она вспомнила, что почти слово в слово повторяет речь Фрэнка в памятный вечер. Однако смеяться без видимой причины не стоило, она подавила импульс, вдруг вспомнив, как оцепенела под издевательским напором Фрэнка. Что придавало его обвинениям такую убедительную силу? Ведь этих семерых она не смогла убедить. Они не сомневаются, что и так делают все возможное. Она тоже так думала, пока Фрэнк не перехватил ее на улице.

Мэри спросила, знали ли банки личность вкладчиков до того, как записи были повреждены.

В ответ – удивленные взгляды.

– Я спрашиваю, – начала раздражаться Мэри (Фрэнк, тот вообще выходил из себя), – потому что ваши банки из-за секретных счетов пользуются репутацией налогового рая. Налоги, недоплаченные в других странах, поступают на секретные счета в вашу страну. Вы богаты отчасти потому, что держите всемирный воровской общак. Это – разновидность организационной кражи. Сначала людей призывают верить деньгам, а потом их немалую часть похищает сама же финансовая структура.

Очень неприветливая пауза.

Мэри это заметила и усилила нажим. Если бы нашлась энергия, она даже поднялась бы на ноги. Повысила голос.

– Для Швейцарии наступил час расплаты, – бросила она в лицо министрам, едва удерживая себя в рамках приличия. Или на пороге неприличия. – Вы не желаете говорить о золоте нацистов, еврейском золоте, налоговом рае для олигархов и клептократов, тайных банковских счетах для преступников всех мастей. С этим пора кончать. Отмените секретный режим в своих банках. Переведите все деньги на блокчейн, пустите все грязные доходы на добрые дела. Используйте их без остатка. Заключите альянс с другими малыми странами, не способными спасти мир в одиночку. Пусть все малые богатые страны объединятся, а потом присоединятся к Индии под ее началом. Эмитируйте больше карбон-койнов за счет инвестиций в сокращение выбросов. Сегодня это самая надежная валюта. Определенно надежнее швейцарского франка. Стабильнее. Лучшего выбора у вас просто нет.

Некоторые уже отрицательно качали головами.

– Вы должны присоединиться к остальному миру! – призвала Мэри. – Вы в Швейцарии всегда стояли в сторонке, сохраняли нейтралитет.

– Швейцария вступила в Парижское соглашение, – возразил один.

– И в Интерпол, – сказал другой.

– И в ООН, – добавил третий.

– Мы никогда не стояли в стороне, – поправил еще один.

– Хорошо, – уступила Мэри. – Поддержите карбон-койн. Создайте рабочую группу из богатых малых стран. Помогите нам установить новую мировую систему, с новыми показателями, новыми путями создания стоимости. Учредите новую политэкономию. Откройте посткапитализм! Мир испытывает в нем огромную нужду, он должен состояться. Кроме того, чтобы восстановиться после нападения на банки, вам их все равно придется реформировать. Не возвращайтесь к старому. Сделайте банки лучше.

Молчание.

Мэри обвела взглядом зал. Воистину альпийский ступор. Чувство, знакомое всем сидящим в зале: возвращение в мир после подъема в высшую точку Альп, встречи с бесстрастным величием, неземной красотой, силой предвидения, после чего следует спуск вниз – измученными, опаленными солнцем, очистившимися. Просветленными и достигшими высших сфер. Мэри помнила, что взгляд у нее пронзительный, не отпускающий человека. Мартин называл его лазерным. Она знала об этой своей черте с детства, когда взглядом заставляла людей, даже мать, замереть на месте. Теперь она вперила его в сидящих перед ней политиков, и они тоже притихли. Мэри от чего-то завелась, то ли из-за взрыва в офисе, то ли из-за судорог в ногах. Взгляд-лазер прожег сидящих в зале.

Главы швейцарских департаментов поежились как один, сбрасывая наваждение. Обменялись взглядами. Без радости. Без злобы. Без тревоги. Без пренебрежения.

Они задумались.

64

В одной из своих работ Джон Мейнард Кейнс писал об «эвтаназии класса рантье». Крайне провокационная, если не сказать зловещая, формулировка. Эвтаназия в 30-е годы прошлого века была эвфемизмом, словесным прикрытием для санкционированной государством казни политических соперников. Век спустя от этого слова по-прежнему пахнет смертью.

Похоже, однако, что Кейнс использовал эту фразу исключительно в смысле избавления горемычной твари от мучений относительно безболезненным способом. То есть ближе к греческому оригиналу: в буквальном переводе «эвтаназия» означает «хорошая смерть». Или как в словаре: «Безболезненное лишение жизни пациента, страдающего неизлечимой мучительной болезнью или пребывающего в необратимой коме. Данная практика запрещена законом в большинстве стран». Синоним – милосердное убийство.

Впервые эвтаназия письменно упоминается Светонием, писавшем о «доброй смерти» Августа. Относительно медицинской практики термин впервые применил Фрэнсис Бэкон. В ранней коннотации слова главным смыслом было освобождение от страданий.

Можно возразить, что рантье отнюдь не страдают, наоборот – пожирают все, до чего дотянутся. Паразит, из жадности убивающий своего хозяина, не страдалец. В данном случае класс рантье действительно следовало бы уничтожить.

Пожалуй, сравнение поправок, вносимых в законы о налогообложении и наследовании, с казнью – чрезмерное преувеличение. При этом, чтобы покончить с классом рантье, который нередко называют «правящим классом», одних изменений законов о налогах и наследстве вряд ли хватит. Тем не менее смысл нередко искажается: сдвиг социальных структур приравнивается к насильственной смерти. С другой стороны, финансовое удушение нередко называют «затягиванием поясов», что показывает, насколько малосущественно и банально выглядит большинство финансовых ограничений в глазах неолиберальной гегемонии.

Эвтаназия – «вас умерщвляют в ваших же интересах».

А это уже интересно, ведь капитализм – не физическое лицо, и класс рантье как таковой, хоть и состоит из живых людей, им тоже не является. Можно утверждать, что как класс рантье страдают от сознания вины, боязни, депрессии, стыда, всяческих излишков, ощущения неискупимой ответственности за преступления и так далее. Для избавления класса рантье от мучений потребовалось бы освободить отдельных лиц, составляющих класс, от этого ужасного духовного груза и отпустить их жить цельной жизнью безгрешных людей на планете, населенной равными им безгрешными людьми.

Капитализм: на закате длинной кипучей жизни он неизлечим, страдает от боли. Он в коме, превратился в зомби, у него нет будущего, нет надежды вернуть себе здоровье. Пора милосердно прекратить его страдания.

А может, его изгнать? Отправить в ссылку? Остричь наголо?

Преступников в былые времена можно было просто выслать без права возвращения в родную страну. Такая кара не лишала жизни в отместку за отнятую жизнь. Подчас осуждение и наказание были суровы, но в то же время они давали шанс начать жизнь сначала где-нибудь в другом месте, сохранив собственную личность. Все зависело от обстоятельств.

«Классом рантье» Кейнс попросту называл людей, делавших деньги, владея тем, в чем нуждались другие, и взимая плату за пользование этим имуществом, – такова экономическая суть ренты. Рента – это плата людям, которые не создают продукта, хищникам, паразитирующим на добавленной и меновой стоимости.

Под «эвтаназией класса рантье» Кейнс пытался дать определение революции без революции, реформе капитализма, его превращению в некую пост-капиталистическую систему, которая придет в будущем. Такова была его оценка уже частично существующей системы на предмет ее полезности в цивилизации будущего. Он предлагал покончить не с капитализмом – только с рентой и рантье. Хотя в итоге все это, возможно, закончилось бы тем же самым. Кто знает, не спрятал ли он за эвфемизмом шокирующую суть своего предложения.

Справедливая цивилизация восьми миллиардов человек, находящаяся в равновесии с биосферой, производящей все, что нам нужно, – на что она похожа? Какие законы ее учредят? И как выйти на этот рубеж побыстрее, пока мы все не вымерли?

Класс рантье в этом проекте нам не помощник. Наш проект им не интересен. Более того – проект этот придется претворять в жизнь, сталкиваясь с их бешеным сопротивлением. Некоторые из них скажут: только через наш труп. Для такого случая эвтаназия – самый подходящий метод.

65

Мы были рабами этого рудника. Нам, конечно, говорили, что если не угодно, то можем валить на все четыре стороны, да только нас окружала намибийская пустыня – некуда идти. Пришлось бы пешком преодолевать сотни километров – есть нечего, голову прикрыть нечем. С другой стороны, если остался, тебя накормят. Двухразовое питание, десятичасовой рабочий день, в воскресенье – выходной. Если повредился, можно пойти в больничку, сестра посмотрит, а если сильно, то и врач. Поломанные кости срастят. Дизентерию вылечат таблетками и капельницей.

Нас там было около пяти сотен. За исключением медсестер и поварих, одни мужчины. В основном из Намибии, некоторые – из Анголы, Мозамбика, Южной Африки, Зимбабве. Основная масса обслуживала машины и работала на них, но копать тоже приходилось. Откапывать машины после обвалов. Иногда погибших.

Рудник был открытого типа. Огромная яма овальной формы, как расширенная долина, которая когда-то здесь находилась. Дороги серпантином спускаются в ад. Красные камни – железная руда, есть еще желтые и зеленоватые, их мы отбирали и грузили в отдельные грузовики. Мы даже не знали, что содержится в этих разноцветных камнях. Золото? Уран? Кто-то сказал: редкие земли. Не такие уж они редкие в этих местах. Но большинство камней были красные. Железной руды везде как грязи, а поди ж ты – понадобились рабы для ее добычи.

Потом на кухне наступили плохие времена. Еды с каждой неделей становилось все меньше, вода имела привкус железа, люди от нее болели. В конце концов одна из общаг поднялась утром и села возле кухни. Хором скандировали: кормите как следует, иначе не будем работать. По их виду было заметно: они совсем отчаялись, напуганы. Все это видели, один за другим мы подходили и садились рядом, пока на утреннем солнцепеке в ожидании смерти не собрались все шахтеры. Дроны жужжали над головой, как мухи. Они могли бы нас с легкостью перебить. Охрана с автоматами просто наблюдала за нами, мы все как будто чего-то ждали. Так оно и было – смерти или чего еще. Что бы это ни было, хуже такой жизни уже не будет. Хорошее было чувство: сидишь на солнышке, боишься и потеешь. Мы в этот момент стали братьями, чего никогда не случалось во время работы.

Наконец пришел человек с мегафоном. Мы знали, что он лишь голос высшего начальства. Рудник принадлежал либо бурам из Южной Африки, либо китайцам, либо кому-то еще далеко отсюда, слухи всякие ходили. Голос говорил от их лица, где бы они ни находились. «Возвращайтесь на работу, мы вас накормим», – сказал он.

Мы не сдвинулись с места. Кто-то крикнул: «Сначала кормежка, потом работа!»

Нашла коса на камень. Мы не уступали, пока нас не накормят. Они отказывались кормить, пока мы не уступим. Рабочие договорились между собой: лучше уж сейчас умереть, и дело с концом. Вот до чего дошли. Было страшно.

Тем временем туча дронов над головой все густела, что твои стервятники, обнаружившие падаль в вельде. Дронов в воздухе было больше, чем людей на земле. Скорее уж москиты, чем стервятники, и пищали как москиты, только громче. Большинство размером с тарелку, несколько штук – побольше. Этот писк пилил мозги и щекотал кишки.

Вдруг все дроны как один коршунами устремились вниз, мы вскочили на ноги, крича от страха, закрывая голову руками и пригибаясь. Однако дроны кинулись на охранников. Каждого окружили несколько дюжин, выстроив вокруг них гроб из черных жужжащих тарелок. Один из охранников выстрелил, окружившие его дроны обрушились на него и повалили на землю. Нам не было видно, что они с ним сделали, но больше он не двигался. Остальные охранники увидели это и больше не стреляли.

Потом дроны хором заговорили – сначала на ошивамбо, потом на африкаансе, суахили, английском, китайском и других незнакомых мне языках.

– Мы представляем Совет мира и безопасности Африканского Союза. Этот рудник национализирован новым правительством Намибии и отныне будет охраняться вооруженными силами «Африпола». Все страны Африканского Союза поддержали программу «Африка для африканцев». Представители правительства Намибии и АС вскоре приедут сюда, чтобы помочь вам в переходный период. Просим оставаться на месте либо перейти в общежития и столовую, пока вооруженный персонал будет выдворяться с территории рудника.

Мы с радостью подчинились. Охрана ушла пешком по дороге. Мы ликовали, обнимали своих собратьев, плакали от радости. Повара взломали замки на кладовых и холодильниках и приготовили нормальную еду, рассчитывая, что скоро завезут еще. Так и случилось. Вечером того же дня приехали войска АС и объявили, что мы теперь свободны. Что нас национализировали. Нам сказали, что те, кто решит остаться, будут теперь работниками и хозяевами одновременно. Те, кто не хочет оставаться, могут сесть в автобусы и уехать.

Некоторые уехали с первыми же автобусами. Большинство остались. Мы рассудили, что уехать всегда успеем. А вот побыть хозяевами рудника интересно. Нам хотелось проверить, каково это. «Акции, добытые потом», – сказал кто-то. Потом? Какого черта! Наши акции добыты кровью.

66

Думаете, у вашей мамочки были трудные роды? Моя вообще взорвалась! Да, в буквальном смысле. Превратилась в сверхновую звезду, тепловая энергия взрыва превысила сто миллионов градусов Кельвина, колоссальное давление спрессовало три ядра гелия, оторвав от них пару электронов, и в результате родился я, изящное дитя вселенной, углерод, царь химических элементов, с шестью милыми протонами, четырехвалентный, способный различным способом образовывать связи с атомами моего типа и бесчисленными способами – соединения с другими атомами. Вот какой я покладистый. Итак: бабах! – и вот я уже лечу по вселенной. Моим соседом был Млечный Путь, и я прямиком влетел в пылевой сгусток, вращавшийся, приближаясь к Светилу, где мог бы запросто изжариться или сплющиться, превратившись во что-то совсем на меня не похожее, но мне повезло – меня подхватил пылевой вихрь, формировавшийся в девяноста миллионах миль от могучего Светила, и вскоре я стал частью каменистой планетезимали.

Вы, наверно, подумали, что это была Земля, ведь мы оба сейчас на ней. Однако на самом деле я сначала прилепился к булыжнику размером с Марс, формировавшемуся в точке Лагранжа № 5, этот астероид теперь называют Тея. Я присутствовал при великом столкновении, когда Тея на скорости врезалась в Гею, они соединились вместе, выбросив фонтан обломков, которые стали Луной. Большой взрыв! Хотя он не идет ни в какое сравнение с настоящим Большим взрывом. После этого я очутился внутри новой раскаленной планеты Земля, но недалеко от поверхности, в мантии, иначе мы бы не встретились. Вот и вся история моего бурного детства и отрочества, в остальном все шло довольно размеренно, можно сказать, по-взрослому.

Да, забыл рассказать, как я вырвался наружу. Это тоже захватывающая история. Меня выбросило наверх извержение вулкана на хребте между Пангеей и еще каким-то континентом – название я забыл, они так быстро исчезают. Раскаленная лава взлетела в небо и почти мгновенно остыла. Несколько миллионов лет бомбардировки фотонами размягчили меня, можно сказать, что я подгорел на солнце, превратился в омертвевшую, готовую слезть кожу. Прекрасно, я был готов, миллион лет – очень много времени, не говоря уж о пятидесяти миллионах. Вопрос только: с какими атомами объединиться, чтобы довести побег до конца? Я желал, чтобы меня проглотил динозавр Юрского периода, в то время это несложно было устроить – меня хлестали фотоны, мои связывающие электроны трепетали в четырехвалентном предвкушении нового знакомства, и, как часто бывает, на меня одновременно обратили внимание сразу два кандидата! Р-раз, и я соединился сразу с двумя атомами кислорода в двуокись углерода – настоящий брак по расчету.

У нас сложились хорошие отношения. Жизнь пошла веселая. Когда летали низко, нас подхватывали растения. Всасывали – хлюрп-хлюрп, глык-глык, – и вот я уже часть листа, ветки, ствола. Сначала я примкнул к протосеквойе, это свидание длилось очень долго, потом к папоротнику, меня сожрал и выкакал аллозавр, да уж, в то время я был просто куском дерьма и с тех пор бывал им еще не раз, хорошо, что бактерии обожают дерьмо, достаточно скоро я встретил новую пару атомов кислорода, и пошло, и поехало. А потом – катастрофа: меня, застрявшего с кучкой приятелей, атомов углерода, в грязи, накрыла вода, мы погрузились обратно в земную толщу, нас сплющило в графит, точнее, в угольный пласт, в котором я проторчал много миллионов лет. Меня могло засосать еще глубже в земную кору и спрессовать в алмаз, и я бы навсегда застрял в компании себе подобных, заточенный в постоянной решетке, то есть реально от такой участи я мог бы освободиться только в момент, когда сгорит Земля и разбухнет Солнце, но мне повезло – пласт выкопали и сожгли в топке люди, примерно в 1634 году. Свобода! Назад в небо – как здорово. Люблю разнообразие. Обратно в небеса, да здравствует органическая химия! Кем я только ни был: панголином и рисовым стеблем, комаром и лягушкой, лягушечим дерьмом и бактерией, потом опять в небо, ура!

Наступает один момент, когда молекулы воды, плавающие в воздухе, образуют созвездие вокруг крохотной пылинки, превращаясь в дождевую каплю, и начинают путешествие к земле, за нее можно зацепиться, подставиться под удар этой дождевой капли, присоединиться к веселой кислородной компании, мои атомы кислорода поют осанну своим собратьям, вступившим в брак с двумя атомами водорода, лучше троицы нет ничего на свете, все, пока летят вниз, ликуют. Когда летишь на предельной скорости вместе с каплей, тяга земного притяжения не ощущается, вместо этого иногда застреваешь в облаке, дымке или тумане, это не менее упоительно – сладостное ощущение невесомости. Наверное, так люди испытывают оргазм. Связь – она, конечно, может всякой быть, и плохой, и хорошей, а вот плавать в облаке по небу – ух, настоящий оргазм.

Рано или поздно капельки сливаются вместе и вынуждены опять падать вниз. Снегопад – красота, дождь со снегом – еще лучше. Шмякаешься о землю, и все начинается сначала. К кому присоединиться на этот раз?

О черт! На этот раз не получится. Люди в Канаде начали обрабатывать асбестовую крошку в отвалах, загружая токсичные отходы в отстойники рядом с карьерами и добавляя туда цианобактерии. Эти бактерии схватили меня и поженили с асбестовой пылью, все вместе мы превратились в комки гидромагнезита, разновидность углекислого магния. Местные захватчики были рады обратить меня и моих товарищей в новое рабство, а с нами заодно и асбест; после того как ты полетал в небесах, покатался на горках пищевого тракта, сидеть, заточенным в камне, адская скука. Остается лишь надеяться, что меня разотрут в порошок и сделают магнезию для протирания рук скалолазов, ни на что другое углекислый магний не годится. Может, я попаду в мешочек знаменитого скалолаза, это было бы здорово, но пока что я сижу и не рыпаюсь. Что ж, пойду посплю.

67

Налоги – интересная штука. Это один из способов, которым правительство управляет обществом и финансирует государственную деятельность, причем скорее первое, чем второе. Налоги появились вместе с человеческой цивилизацией как воплощение власти государства. Возможно, что кредит и деньги были изобретены в ранних городах в первую очередь, чтобы осуществлять и регулировать налогообложение. И кредит, и деньги есть разновидность долговой расписки.

Прогрессивное налогообложение следует принципу: чем больше имущества у гражданина, тем выше ставка налога. Регрессивный налог, наоборот, в пропорции к имущественному положению больше отнимает у самых бедных.

Подоходным налогом облагаются физические лица либо ежегодный доход корпораций, поэтому этот доход нередко искажается получателями, чтобы он казался ниже настоящего. Различные отсрочки, ре-инвестирование и прочие уловки протаскивают деньги через налоговые лазейки; офшоры – это такие места, где деньги в случае их перевода туда до подачи годового отчета не облагаются налогом страной – хозяйкой налогового оазиса или облагаются, но по минимальной ставке. Поэтому прогрессивная шкала налогообложения сама по себе не всегда эффективна. Ее применение требует бдительности.

В определенные периоды истории чрезмерное личное богатство вызывало неодобрение, и шкала прогрессивного налогообложения становилась довольно крутой. В начале 50-х годов прошлого века, когда на богатых смотрели как н людей, помогавших развязать Вторую мировую войну и нажившихся на ней, верхняя ступень шкалы в США составляла 91 процент всех доходов, превышающих 400 000 долларов (или четыре миллиона в нынешней стоимости). Эту ставку утвердили республиканский Конгресс и президент-республиканец Дуайт Эйзенхауэр, военачальник, командовавший войсками союзников на войне, лично повидавший смерть и разрушения, в том числе концлагеря. Потом высокие ставки налогов начали постепенно снижать, и в неолиберальные времена они опустились до 20–30 процентов. За эти же десятилетия буйным цветом расцвели всякие налоговые прорехи, уловки, отсрочки и укромные уголки, что, несмотря на низкий процент налоговой ставки, заметно отражалось на реально собранных налогах. В итоге прогрессивные налоги сделали намного менее прогрессивными – такова характерная черта неолиберального периода с его перевесом частных интересов над общественными и богатых над бедными.

Налоги на имущество, которые иногда называют налогами Пикетти, взымаются с оценочной стоимости активов человека или компании. Обычно таким налогом облагаются корпорации, однако он применим и к физическим лицам. Франция взымает налог со своих компаний из расчета один процент в год от ее оцененной стоимости, и если расширить его на весь мир, то эффект будет вполне ощутимым. Налоги на имущество тоже можно сделать прогрессивными: чем крупнее корпорация или оцененная стоимость актива, например недвижимости, тем выше ставка годового налога. Если сделать ее достаточно жесткой, эта мера быстро принудит корпорации к снижению налогового бремени путем деления на предприятия поменьше.

Земельный налог, иногда называемый «джорджистским», по имени экономиста Генри Джорджа, – это налог на недвижимость, в данном конкретном случае – на землю как имущественный актив. Опять же, такие земельные налоги можно применять прогрессивно, облагая более крупные наделы, выгодно расположенную собственность или участки, которые хозяин никак не использует, повышенной ставкой налога. Большая часть прибыли и в целом ликвидных активов при первой же возможности обращаются в недвижимость, осязаемое имущество, стоимость которого со временем будет только расти и которое в худшем случае не рассыплется в прах, когда лопнет пузырь. В этих условиях хорошо продуманный налог на землю опять же может вызвать быстрое расширение и перераспределение землевладения, что направит в казну дополнительные средства, необходимые для оплаты общественных работ, и поможет сократить экономическое неравенство.

Налог на сжигание ископаемых углеводородов, который следовало бы называть не налогом, а полной оплатой побочных издержек, тоже можно применять по прогрессивной шкале со штрафами-скидками, чтобы не навредить самым бедным, тем, кто сжигает меньше углеводородов, но вынужден это делать, чтобы выжить. Высокая ставка на сжигание ископаемого топлива создаст мощный стимул для прекращения этой практики. Ставку платежей за наиболее интенсивное сжигание можно сделать такой неподъемной, что она исключила бы любую возможность извлечения прибыли за счет побочных эффектов от использования такого топлива.

Когда все деньги перейдут в цифровую форму и будут регистрироваться в блокчейнах, в результате чего любой сможет отследить денежные потоки и увидеть, где сейчас находятся деньги, незаконное уклонение от налогов можно будет окончательно подавить санкциями, эмбарго, конфискациями и удалением записей.

Нетрудно предсказать, что взвешенный крепкий налоговый режим, использующий отслеживаемые валюты, учрежденный всеми странами Земли посредством международного договора под эгидой ООН, Всемирного банка или другой международной организации, быстро стимулировал бы немедленные изменения в поведении и распределении богатства. Иные назовут его революционным. Разумеется, налоги представляют собой инструмент правового воздействия, имеющий такое же древнее происхождение, как и сама цивилизация, ставки определяются законодателями, их поддерживает вся мощь государства, то есть судебная власть, полиция и армия. Другими словами, налоги законны, признаны в принципе и используются всеми современными обществами. Можно ли в этой связи говорить о прицельных изменениях налогового законодательства как о настоящей революции?

Было бы интересно увидеть, к чему это приведет.

68

Обратно в Цюрих Мэри доставили на военном вертолете. Они сели в Клотене, в город ее отвезли на черном микроавтобусе, таком же, в каком она покинула Цюрих. Мэри сидела рядом с Приской, наблюдая, как водитель ведет машину в город по привычному маршруту. А куда потом?

Оказалось – домой. На Хохштрассе, прямо к многоквартирному дому, где она жила.

– Сюда? – уточнила Мэри.

– Только для того, чтобы забрать вещи, – ответила Приска. – Наверху считают, что оставаться в прежней квартире плохая мысль. Прошу прощения.

– А потом куда?

– На холме у нас есть надежная квартира. Мы хотели бы, чтобы вы жили в ней. Когда ситуация немного прояснится, вы сможете вернуться обратно. Если захотите.

Мэри не ответила. Мысль о возвращении в свое привычное жилище одновременно притягивала и нервировала. Кто мог за ней следить? И почему?

Министр поднялась в квартиру и сложила вещи в большие чемоданы. Закончив работу, осмотрелась вокруг. Она прожила здесь четырнадцать лет. Эстампы Боннара на стенах и на кухне – музейные имитации. Прежняя полоса жизни закончилась, ей казалось, что она бродит во сне. Ноги все еще дрожали. Хотелось спать. Принять бы душ – и в кровать. Но не здесь.

Телохранители помогли вынести чемоданы на улицу и погрузить в фургон. Поворот на восток, мимо маленькой траттории, где она провела много вечеров, читая во время еды. Подъем на холм Цюрихберг, въезд в солидный жилой массив на склоне. Большие старые городские дома стоимостью миллионы франков каждый сверкали купленной за большие деньги отделкой, по сути, оставаясь заурядными коробками. Фургон свернул на бетонную дорожку перед одним из таких домов, рассчитанную на одну машину, дорожку окружал сад и прикрывала высокая белая оштукатуренная стена, утыканная поверху битым стеклом, – неожиданная зловещая нотка посреди буржуазного благолепия. Въезд на дорожку преграждали ворота, превращая двор в замкнутое пространство. Ее новый дом. Мэри подавила стон, удержалась, чтобы не закатить глаза. До работы отсюда все еще можно дойти пешком, если ей это позволят.

Ей позволили. Достаточно было сделать звонок, и перед воротами собиралась небольшая компашка, которая потом провожала ее вниз по холму к Хохштрассе, до министерства. Разрушенное здание восстанавливали, в остальные помещения работники уже вернулись. Мэри была удивлена, что охранявшие ее швейцарские службы сочли возвращение безопасным, однако ее заверили, что за этим районом теперь наблюдали пристальнее, чем за любым другим. Министерство не могло вести работу из подполья, важно, чтобы весь мир видел: Швейцария и ООН считают Министерство будущего ключевым агентством, и терроризм не способен изменить ход истории. Власти были намерены отстаивать этот принцип до последнего, видя в Мэри живую визитную карточку современной истории.

«Или приманку», – подумала Мэри. Приманку в расставленной ловушке. Между тем ее штаб снова собрался, вернулся в свои офисы или кое-как разместился во временных, и занялся своим привычным делом. Не исключено, что швейцарцы поймали преступников и ликвидировали угрозу. Банки, похоже, вернулись в онлайновый режим и работали, как прежде. Произошли ли перед перезагрузкой какие-либо структурные изменения, пока было трудно разобрать. Если нападавших поймали или каким-то образом нейтрализовали, то опасность персоналу министерства, возможно, больше не грозит. Вряд ли по всему миру наберется много людей, считающих беззубое агентство ООН достойной мишенью. Да, у Парижского соглашения были противники. Может быть, ее лично как символ всего враждебного взял на прицел весь военный аппарат какого-нибудь озлобленного петро-государства. Было бы неплохо разрушить некоторые из этих петро-государств. А лидеров посадить в тюрьму.

Мысленное упоминание тюрьмы заставило Мэри вспомнить о Фрэнке. Хотелось ли ей новой встречи? Увы, хотелось. Возможно, в глубине души она желала убедиться, что он продолжает сидеть за решеткой. Вероятно, ее все еще пугала мысль, что Фрэнк мог выйти на свободу. Учитывая, что он определенно еще сидит, за желанием новой встречи стояло что-то еще. Ощущение морального обязательства, а значит, некоторой заинтересованности. Фрэнк действительно вызывал у нее интерес, этого нельзя было отрицать.

Трамваем до центра города – как обычный человек. Телохранители не возражали, пока ее сопровождал хотя бы один из них. Мэри разглядывала пассажиров в вагоне, пытаясь угадать, кто из них охраняет ее. Ни один не тянул на эту роль. Она вспомнила строчки из детской книги, которую очень любила: «Если ты говоришь, что ты наша королева, хотя мы тебя не видим и не знаем, мы не будем тебе мешать». С ней все точно так же. Хотите охранять меня, а я вас не вижу? Валяйте.

Мэри вышла у главного вокзала, дошла по узким пешеходным улочкам до здания тюрьмы. Как это характерно для швейцарцев – сохранить старую тюрьму в центре города. К чему делать вид, что одна часть города ценнее другой? Смысл города в том, чтобы спрессовать все общество в одном месте и посмотреть, как оно выкрутится, – быт как экспромт прожигателей жизни. Другими словами – по выражению градостроителей, которых не смущает уродский призвук этого слова, – агломерация.