Клинки императора Стейвли Брайан
«До прошлой ночи я ни разу не видел, как умирают люди, – понял Каден. – Не думал, что это будет так просто».
Ут в последний момент повернулся, как раз вовремя, чтобы стрела отрикошетила от его нагрудного панциря и улетела куда-то в сторону. Другой солдат, командир крыла, нырнул в темноту. А потом птица оказалась над ними, издав пронзительный крик, и Валин спрыгнул с ее когтей, перекатившись при ударе о землю – нож в одной руке, короткий меч в другой.
* * *
У них не было времени разработать детальный план, но избранная тактика казалась Валину вполне подходящей: прежде всего убрать снайпера, пилота и подрывника, после чего они смогут разобраться с менее опасными противниками – Утом и Юрлом. Разумеется, крыло Валина могло высадиться вместе с ним. Было бы неплохо иметь Лейта и Анник за своей спиной, но ему больше нравилось, чтобы они были в воздухе: высота давала Анник больший угол обстрела. Однако стоило его ногам коснуться земли, как он осознал свою ошибку. Ут и Юрл сбежали в темноту, за пределы яркого сияния осветительных патронов. Поддержка с воздуха, на которую он рассчитывал, была бесполезна, если его крыло не могло видеть, что происходит. Он остался один.
– Однако, – раздался голос сзади, – и здоровенная же у тебя птичка!
Валин, вихрем развернувшись, оказался лицом к лицу с той женщиной, вооруженной ножами. Пирр, так назвал ее Каден. Присягнувшая Черепу. Валин окинул убийцу взглядом, быстро оценивая. Она тяжело дышала, и ее одежда была разрезана в десятке мест – в недавней схватке или это произошло раньше, было трудно сказать, – однако она казалась необычно спокойной. Тот факт, что Юрл не смог взять ее, многое говорил о способностях женщины, равно как и кровь на ее клинках.
– Они побежали вон туда, – сказала она, показывая одним из своих длинных ножей. – С неприятным господином, обвешанным железками, у меня свои счеты, а второго можешь убить с чистой совестью.
Валин подумал над предложением. Пирр помогала Кадену, но ему не нравилась идея доверить совершенно незнакомой убийце охранять свою спину. Разумеется, большого выбора у него не было, и любая минута задержки давала Юрлу дополнительную возможность ускользнуть еще дальше или устроить засаду.
– Ну хорошо, – он устало кивнул. – Ут твой, Юрл мой. Только не облажайся.
Пирр беззаботно улыбнулась. Она совсем не была похожа на убийцу.
– Такой совет мог бы мне пригодиться несколько дней назад, прежде чем нас загнали в эти несчастные горы.
– Удачи!
– И тебе тоже, – отозвалась Пирр. – Будь осторожен. Этот ублюдок хорошо владеет мечом.
Валин угрюмо кивнул. Уже недели, месяцы он выжидал именно этой возможности – шанса встретиться с Юрлом один на один. Тем лучше, что они улетели за границы империи, за пределы защиты закона и действия аннурского правосудия, в эти безымянные горы, где нет ни инструкторов, ни уставов, ни затупленных мечей, ни правил поведения, где никто не закричит, что игра нечестная, и не остановит поединок. Именно этого всем сердцем жаждал Валин; и однако факт оставался непреложным фактом: Юрл фехтовал лучше него. Он был быстрее, и он был сильнее. Когда все закончится, кровь на земле, скорее всего, будет принадлежать Валину. Было глупостью гнаться за ним, и на мгновение Валин засомневался. Он мог вернуться за остальными членами своего крыла. Его противник остался один, шел пешком по опасной местности, практически без провизии. Лишь гордость и глупость заставляли Валина преследовать его в одиночку. «Порой бывает мудрее выждать», – писал Гендран.
Однако Валину надоело ждать. Человек, который издевался над Ха Лин, пытался перебить все его крыло, убить его брата, положить конец линии Малкенианов, находился лишь в нескольких шагах от него. Валин уже пытался играть по правилам. Сколько себя помнил, он пытался взвешивать шансы, думать прежде, чем действовать, выбирать наиболее разумный путь. Все это закончилось крахом: Лин была мертва, сам он и его крыло оказались предателями, изгнанными из страны. Юрл мог его убить – ну и что в этом такого? Рано или поздно он все равно умрет на острие клинка или в собственной постели. Что-то внутри него беспокойно ворочалось; какая-то часть его ума, древнее, чем все сознательные мысли, более быстрая, более жестокая, без конца нашептывала одно и то же зловещее слово: «смерть, смерть, смерть». Будет ли это его смерть или смерть Сами Юрла – больше не имело значения.
* * *
Клинок обрушился на его голову мощным ударом, настолько быстрым, что Валин едва успел его отбить. Если бы не мигающий свет осветительных патронов, все еще догоравших за его спиной, он бы вообще не заметил атаки. Он отступил на пару шагов, пытаясь восстановить равновесие, и Юрл вышел к нему из-за выступа скалы. Он больше не улыбался.
– Ты убил моих людей, Малкениан.
– Будто бы тебе не все равно, – отозвался Валин, пытаясь выиграть время, чтобы найти способ пробиться через защиту противника.
– Ты оскорбляешь меня, – заметил Юрл.
Его клинки сверкнули одновременно со словами – один сверху, другой снизу, прощупывая, наступая. Валин парировал атаку и нанес быстрый ответный удар, который Юрл отбил с презрением.
– Ты сам – ходячее оскорбление, – продолжал он, начиная движение по кругу. – Валин уй-Малкениан, сын императора, командир звена кеттрал!
Он фыркнул.
– И подумать только, что в любой удобный для меня день я мог зарезать тебя как годовалого теленка!
Клинки снова со свистом устремились к Валину – атака «двойное крыло», которая в последний момент превратилась во что-то другое. Валин отклонился назад, пытаясь освободить место для ответа, и в тот же момент под его нижнее ребро вонзилась сталь. Рана не была глубокой, но первая кровь пролилась.
– Вот об этом я и говорю, – заметил Юрл, опуская верхний клинок, чтобы лениво показать им на нанесенную рану.
Валин ринулся было на открывшуюся брешь, но сдержал себя. Это была ловушка, в точности как тогда на ринге, в точности как на Западных Утесах. Вместо попытки пробить ослабевшую защиту противника, он сделал шаг назад, пытаясь не обращать внимания на кровь, струившуюся по его боку, пытаясь думать. Хотя раны и наносились клинками, но в любой настоящей схватке победа или поражение на самом деле происходят в уме. Слова Юрла настолько же участвовали в игре, как и работа его ног, все его подначки имели такое же тактическое значение, как и финты и обманные стойки. Там, на островах, Валин каждый раз стискивал зубы и пытался игнорировать его отвлекающие маневры, сражаясь в упрямом молчании, отказываясь дать себя вовлечь. «Вовлечь»… Валин едва не расхохотался, настолько смехотворным ему показалось это слово. Он бежал из Гнезда, бросив свое обучение и всю тамошнюю жизнь, чтобы прилететь сюда, разыскать Юрла и остановить его, чтобы сразиться в этой битве. Никто его не «вовлекал» – он сам очертя голову бросился во все это.
– Ты ведь понимаешь, что тебе конец, – сказал он, резким движением головы показывая через плечо, в направлении догорающих огней. – Твое крыло перебито. Эдолийцы все мертвы. Даже если ты убьешь меня, тебе все равно конец.
Гримаса исказила лицо Юрла.
– Что ж, придется ограничиться удовольствием выпустить из тебя кишки, – ответил он, текучим движением переходя к атаке «складывающийся веер».
Один клинок рассек воздух по диагонали снизу вверх, но это был финт – настоящий удар пришел снизу. Валин отбил его, но Юрл сумел передвинуться в освободившееся пространство, тесня его все дальше и дальше, осыпая ударами сверху и сбоку, изгибаясь в каких-то непонятных манджарских формах, которые Валин с трудом узнавал и с еще большим трудом блокировал. Атака, казалось, длилась несколько часов, и когда она наконец закончилась, Валин сам слышал, с каким надрывом дыхание вырывается из его груди. Ниже его плеча сочилась кровью еще одна рана.
– Я тебя убью, – проговорил Юрл, сплевывая на землю, – точно так же, как убил твою маленькую сучку там, в Дыре, когда Балендин с ней закончил.
– Так это был ты, – сказал Валин, чувствуя, как сердце превращается в кусок льда, готовый его задушить.
– Ну да, мы с личем, – пожал плечами Юрл.
Это были всего лишь новые слова, новая тактическая уловка, но внутри Валина вскипела волна бешеной ярости. Он оскалился, словно собирался прыгнуть на противника и вырвать ему глотку зубами. Горячая кровь бросилась ему в глаза, пульсируя отчаянным, убийственным биением.
– Жаль, что ее нет здесь, чтобы тебе помочь, – продолжал Юрл. – Может, мне было бы хоть немного интереснее драться.
«Ох!»
Воспоминание оглушило Валина, словно удар по лицу.
«Ох…»
Чувствуя ослепительную боль в плече и в боку, Валин передвинулся влево. Он терял кровь, а вместе с ней скорость. Следующая атака Юрла будет быстрой и мощной, что означало, что у Валина остался лишь один ход – и внезапно он понял, что это должен быть за ход. Тень улыбки Ха Лин промелькнула в его уме. Ему было всего лишь десять лет, когда она впервые спасла его, протащив весь последний участок долгого заплыва после того, как у него свело мышцы ног. Она держала его голову над колышущейся зыбью, попеременно ругая и подбадривая; ее острое детское личико было сердитым, упрямым и полным решимости. Это был первый раз, когда она вызволила его, но далеко не последний. И даже сейчас, после своей смерти, она не оставляла попыток.
С бешеным ревом Валин ринулся вперед, изображая выпад «бычьи рога». Это была отчаянная уловка, безумная атака, оставлявшая его открытым для любых парирующих ударов. Вот только для того, чтобы нанести парирующий удар, Юрлу потребовалось бы отступить назад, опершись на ногу, – на левую ногу. Летя вперед сквозь ночь с выставленными перед собой клинками, Валин вновь услышал тихий голос Ха Лин: «Я тоже успела нанести пару ударов… его левая лодыжка… ты можешь испытать его».
Лицо Юрла исказилось недоумением от неожиданного рывка. Сделанный им шаг назад был чисто рефлекторным, такие вещи вбивались в каждого из кеттрал на протяжении тысяч дней, проведенных на ринге: движение нарабатывалось, нарабатывалось и нарабатывалось, пока не оказывалось запечатлено в мышцах и костях. Его тело безупречно повиновалось навыку – текучим движением Юрл отодвинулся и припал к земле в стандартной низкой стойке, чтобы избежать «рогов» Валиновой атаки – хотя настоящая атака заключалась отнюдь не в «рогах».
Валин перекатился по земле, не обращая внимания на камни, скребнувшие по его ранам, и выхлестнул ногу в направлении согнутой лодыжки противника. Удар получился несильным, несбалансированным, плохо рассчитанным по времени, однако он пришелся как раз на тот момент, когда Юрл переносил вес на эту ногу, нагружая ее перед контратакой. Лодыжка хрустнула, Юрл зашатался, и его клинок скользнул мимо шеи Валина. Его лицо было искажено злобой и яростью, но за всем этим чувствовалась другая эмоция, и это было нечто новое – прекрасный, отвратительный росток страха.
– Лин рассказала мне, что ты был не единственным, кто наносил удары там, на утесах, – сообщил Валин, отползая назад и вставая на ноги.
Молча оскалившись, Юрл упал на одно колено, с трудом поднялся на ноги и снова поднял клинки, но неуверенно. Потом он повернулся и захромал прочь, в темноту, за пределы освещенного участка.
«Темнота, – угрюмо подумал Валин. – Это моя территория. С того времени, как я вышел из Дыры, темнота – мой дом».
Закрыв глаза, он почувствовал, как его омывают ночные запахи и звуки. Юрл был где-то там, не очень далеко. Валин чувствовал его запах – пот, кровь, сталь и за этим всем резкий, животный запах страха. Его губы растянулись в хищной усмешке. Гендран не одобрил бы его выбор – преследовать врага в темноте; но, с другой стороны, Гендрану не доводилось вкушать смоляную горечь черного яйца. Издав низкое рычание, Валин повернулся прочь от света и скользнул в безграничное царство теней.
Его окружали сотни запахов: камня, грязного снега, шепчущего из нависающих туч дождя. Тысячи потоков воздуха касались его кожи, шевелили волоски на его предплечьях и загривке. Каким-то органом чувств, который был ему доступен, хотя и непонятен, он различал вокруг себя десятки едва обрисованных форм, словно эхо предметов. Он ощущал камни у себя под ногами, скребущие по подошвам ботинок. Подняв перед собой обнаженные клинки, он медленно и беззвучно разворачивался, всматриваясь в окружающую темноту – медленно-медленно… Вот оно, в нескольких шагах от него – излучение тепла там, где не может быть никакого тепла. Дыхание. Тот же тошнотворный запах страха, вплетающийся в простой, суровый аромат гор.
Юрл.
Скорее почувствовав, чем услышав рассекающий темноту клинок, ощутив движение воздуха, Валин без единой мысли нырнул вперед и перекатился. Сталь описала широкую дугу в пространстве над ним, высекая искры из скал. Юрл за его спиной выругался, и Валин беззвучно повернулся к нему лицом.
Его противник стоял, держа оба клинка перед собой в полузащитной позиции, которую кеттрал изучали на случай драки вслепую. «Он меня не видит! – понял Валин. – Он знает, что я рядом, но не может меня видеть!» Очевидно, Талал был прав: все сларновы яйца даровали кеттрал некое преимущество, но ни одно из них не обладало такой силой, как то чудовищное черное яйцо, которое выпил Валин.
В сотне шагов от них все еще слабо вспыхивали осветительные патроны, а где-то слева отчанно рубились Пирр и Ут – резкий звук стали, скрежещущей о сталь, раз за разом нарушал ночную тишину. Валин слышал, как эдолиец пыхтит и бранится, а за этими звуками различал более тихое, быстрое дыхание убийцы. Все это было неважно. Сейчас перед ним был Юрл, слепо шарящий в темноте.
– Это конец, – сказал Валин.
Под ногой Юрла хрустнул гравий: он переместил вес. Снова завихрение воздуха, свистящий выдох, струйка страха – и Валин отбил в сторону атакующий меч. Он понял, что чувствует себя как дома здесь, в этой огромной тьме, и закрыл глаза. Звуки и запахи окружающего мира обступили его со всех сторон; его язык молниеносным движением высунулся наружу, пробуя ночь на вкус.
«Хал, что ты со мной сделал?» – подумал он.
Впрочем, было уже слишком поздно для таких вопросов – и было поздно уже давно, целую вечность, понял он. И дело не ограничивалось странным алхимическим процессом, произошедшим у него в крови. Что-то в его сердце угасло, когда он нашел тело Ха Лин на полу в той пещере, – какая-то часть его существа, которая любила свет и надеялась, что после ночи наступит утро. Ведь в конце концов, когда он вынес тело своей подруги к солнцу, она так и осталась мертвой.
«Лучше уж оставаться в темноте».
По его щекам катились слезы, замутняя зрение, – но он больше не нуждался в зрении.
– Ты не можешь победить, – сказал Валин, следуя за отзвуком телесного тепла своего противника. – Брось свои клинки, расскажи мне все, что знаешь, и я дарую тебе чистую смерть.
«Чистую смерть»… Даже произнося эти слова, он чувствовал, что это ложь. Больше всего на свете ему хотелось наброситься на Юрла и разорвать его на кусочки; он хотел, чтобы тот страдал, вопил в темноте и чтобы лишь собственная боль была ответом на его крики.
– Иди к Шаэлю! – огрызнулся его противник, делая выпад обоими клинками одновременно.
Такую атаку инструкторы на Карше называли «крылья мельницы». Это движение предназначалось либо для чересчур самонадеянных, либо для совсем отчаявшихся бойцов. Валин легко откатился в сторону, уворачиваясь от удара. Даже на расстоянии двух шагов он слышал затрудненное дыхание Юрла, волну панического жара от его тела, чувствовал вкус его ужаса.
«А ведь это приятно!» – понял Валин, хотя что-то в нем сжалось от отвращения при этой мысли. Оскалив зубы, он шагнул вперед.
– Кто стоит за заговором? – спросил он.
– Если я тебе скажу, ты меня убьешь, – отозвался Юрл, отступая дальше в темноту. Его голос звучал сдавленно и беспомощно.
Одним стремительным, точным движением Валин сделал выпад. Он ощутил, как сталь впилась в тело, разрезая мясо, затем сухожилие, затем кость; затем, спустя полмгновения, Юрл завопил, и послышался грохот меча, упавшего на скалистую поверхность. «Запястье», – подумал Валин, удовлетворенно кивнув. В воздухе запахло кровью, и Валин глубоко вдохнул этот запах – резкий, с медным привкусом.
– Я в любом случае тебя убью, – сказал он, делая еще шаг вперед.
– Хорошо! – просипел Юрл. Его второй клинок тоже упал на камни. – Хорошо! Ты победил. Я сдаюсь.
– Я не требую, чтобы ты сдался, – ответил Валин. – Я хочу только, чтобы ты сказал, кто стоит за заговором.
Он понюхал воздух, повернулся щекой к темноте, чтобы ощутить, как ветерок овевает его кожу, затем сделал еще один хлесткий выпад своим мечом, проткнув Юрлу насквозь другое запястье. Где-то в далеких закоулках его сознания Гендран доказывал тактическую необходимость соблюдения спокойствия и сохранения в живых полезных пленников, а еще дальше звучали другие голоса – его отца, его матери, – произносящие такие слова, как «милосердие» и «достоинство». Валин заставил их всех умолкнуть. Его родители были мертвы, Гендран тем более. Ха Лин пыталась играть по правилам, и результатом стали лишь ее унижение, побои и смерть. «Милосердие» и «достоинство» хорошо звучали, но им не было места здесь, в темноте, с глазу на глаз с его загнанной в угол жертвой.
Юрл издал долгий, мучительный вопль, больше похожий на вой попавшего в ловушку животного.
– Ты не можешь меня убить! – всхлипывал он. – Не можешь, если хочешь знать, кто стоит за всем, что здесь произошло. Я тебе нужен живой!
– В живых мы оставим Ута, – прорычал Валин.
Однако не успели эти слова покинуть его губы, как он понял, что звуки схватки за его спиной замолкли. Там, где недавно сталь бряцала о сталь, теперь слышались лишь глубокие вздохи ветра над снегом и камнем. Кто-то из них был мертв. Валин понюхал воздух. Пирр двигалась к нему – ночной ветерок доносил слабый запах ее волос. Балендин, Адив и вот теперь Ут. Все мертвы. Похоже, что Юрл действительно был последним, кого они могли взять в плен, – но хотя Валин знал, что это разумно, кровь, струившаяся в его жилах, была холодной и темной. Он не хотел пленников.
– Больше никто не знает всего! – продолжал стонать Юрл. Он уже стоял перед Валином на коленях, отчаянно всхлипывая. – Я нужен тебе живой! Прошу, оставь мне жизнь!
– Расскажи мне то, что знаешь, – сказал Валин, – и я отвезу тебя обратно в Гнездо, чтобы отдать правосудию.
Еще одна ложь, слетевшая с его губ как песня.
– Хорошо! Это… это заговор…
– Я знаю, что это заговор, – отозвался Валин. – Кто за ним стоит?
– Я не знаю – то есть не знаю его имени. Но это кшештрим. Это я знаю точно. Он кшештрим!
Валин помолчал. Кшештрим принадлежали древней истории, последний из них был убит больше тысячи лет назад. Утверждение Юрла казалось безумием, и однако… Вряд ли он стал бы лгать сейчас, пресмыкаясь перед ним в грязи, с руками, отрубленными по запястья.
– Что еще? – спросил Валин.
– Больше я ничего не знаю, – простонал Юрл. – Это все! Это все, что я знаю! Прошу тебя, Валин, умоляю тебя!
Все еще с закрытыми глазами Валин шагнул к нему, достаточно близко, чтобы прижать к его животу острие кинжала. Юрл обмочился, и запахи крови и мочи, резкие и едкие, смешались в прохладном ночном воздухе.
– Ты меня умоляешь? – спросил Валин тихо, почти шепотом.
– Умоляю! – всхлипнул Юрл.
– А как насчет Ха Лин? Она умоляла тебя?
– Мне жаль, что так получилось с Лин! Все не так, как ты думаешь! И всегда было не так!
– Она тебя умоляла? – настаивал Валин, надавливая на кинжал так, чтобы острие проткнуло кожу.
– Я не знаю! Я не помню!
Юрл попытался схватить Валина окровавленными обрубками, но Валин оттолкнул их.
– Этого мало, – проскрежетал он, вгоняя нож немного глубже. – Там, в Дыре – ты ведь помогал Балендину убить ее?
– Нет, я… – лепетал Юрл. – Я не хотел… Это было не…
Валин просунул нож еще дальше.
– Этого все еще мало.
– Во имя милосердной Эйры, Валин! – взвыл Юрл, безнадежно протягивая к нему обрубки рук. – Когда же тебе будет достаточно? Чего тебе вообще надо?
Валин задумался. «И действительно, чего же мне надо?» Когда-то он смог бы ответить на этот вопрос. До того, как убили его отца. До того, как он взобрался по лестнице на душный чердак, где висело тело Эми. До того, как он вынес на руках тело Лин из темной пасти Халовой Дыры. «Справедливости? Мести?»
Он покачал головой. «Сейчас я уже…»
– Не знаю, – ответил он, по рукоять погружая клинок в живот Юрла и чувствуя, как мышцы безнадежно сжимаются вокруг лезвия. – Может быть, уже ничего.
Он рывком высвободил кинжал. Издав долгий хриплый стон, Юрл мешком осел на землю. Валин выпрямился, вытирая лезвие о свою черную униформу. Под укрытой тучами непроницаемой пеленой ночи он не мог увидеть трупа, не мог увидеть дело своих рук – но это ему и не требовалось. Его клинки скользнули обратно в свои ножны. Ночной воздух вокруг него полнился всем этим – кровью и кишками, отчаянием и смертью. Он мог обонять этот запах, понял Валин, содрогаясь то ли от ужаса, то ли от удовлетворения. Он мог чувствовать все это на вкус.
49
Полуночный гонг пробил один, два, три раза, заставив вздрогнуть холодную весеннюю ночь и пробудив Адер, сонно свернувшуюся калачиком рядом с Раном.
– Уже поздно, – пробормотала она, крепче обвивая рукой его стан.
– Или рано, – отозвался он, отвечая на ее объятие и добавив легкий поцелуй в лоб. – Список петиций, которые я должен прочесть до завтрашней аудиенции, длиннее моей руки, да и твое маленькое приключение в Храме Света не облегчило мою жизнь.
– Я доставила тебе трудности? – спросила Адер с притворным участием, привстав и опершись о локоть. – Мне так жаль! Чем я могу искупить свою вину?
Она похлопала ресницами. Ран ухмыльнулся и крепче прижал ее к себе.
– У меня есть на примете пара способов.
Она отдалась поцелую с яростной самоотверженностью, в то время как крошечная частичка ее ума изумлялась сложившейся ситуации. Ведь она совсем не собиралась спать с ил Торньей, когда ворвалась в его покои с новостью о своем успехе; она не позволяла себе даже рассматривать такую возможность. Адер уй-Малкениан на протяжении всей своей жизни знала, что наиболее существенным вкладом, который она сможет сделать в дела империи, будет предложение ее руки и последующее замужество. Имперский брак мог предотвратить войну, скрепить важнейшее торговое соглашение, гарантировать альянс с могущественным знатным Домом. «Выбор в этом деле принадлежит не тебе, – снова и снова повторял ей отец мягко, но с твердостью в голосе, – точно так же, как я не могу выбирать, когда мне отправляться на войну или принимать ли делегацию из Манджари».
Адер думала, что давно уже приняла ограничения, приличествующие ее статусу, и, однако, когда она рассказывала за бокалом сай-итского красного о своем поединке с Уинианом, видя в глазах Рана растущее уважение, а затем и желание, ей внезапно показалось, что это такой пустяк – упасть в его объятия; в этом вовсе нет ничего особенного! Лишь после, когда они лежали вместе, прижавшись друг к другу среди спутанных простыней, Адер сделала паузу, чтобы задуматься над тем, что за невероятную глупость она совершила. Это была действительно глупость, в этом не могло быть никаких сомнений, и тем не менее она не чувствовала, будто это что-то неправильное. «Он же не какой-нибудь конюх, – говорила она себе. – Он кенаранг! Он Кентов регент!» Если бы они сочетались браком, никто не смог бы обвинить ее в том, что она выбрала себе неравную пару.
Поэтому она осталась с ним, пока ночь не подошла к исходу и возвращаться в собственные покои уже не было смысла.
– Эту ночь я буду спать здесь, – промурлыкала она, зарываясь лицом в твердые мышцы его плеча. – С тобой.
– Моя кровать в твоем распоряжении, – отозвался ил Торнья, – но ты будешь спать в ней одна.
Он еще раз поцеловал ее в лоб, потом со стоном перевернулся и встал.
– Куда ты? – сонно спросила Адер.
– Обязанности регента предполагают столько дерьма, что его никогда не расхлебать, – отозвался он. – Чем скорее твой брат вернется, тем лучше.
– Ты что, собираешься работать? Сейчас?
– Я не ухожу далеко, – сказал он, кивая в направлении массивного письменного стола в другом конце комнаты. – Я буду под рукой, если ты захочешь порезвиться.
Улыбнувшись, Адер снова откинулась на подушки. Утомление и удовлетворение накатывали на нее огромными мягкими волнами. Ей было хорошо. Оттого, что она лежала у Рана в постели. Оттого, что она отомстила за отца. Оттого, что династии Малкенианов больше ничто не угрожало. Впервые в своей жизни она ощущала, что встретилась с настоящим испытанием – и она прошла это испытание. «Прости, отец, что так получилось с Раном, – подумала она, – но ты хорошо обучил меня. Я делаю то, что от меня требуется».
Мысль об отце напомнила ей о его последней воле, о подарке, упомянутом в его завещании – «Истории Атмани» Йентена. Какое-то время она еще поворочалась, но сон покинул ее, и наконец она села на постели.
– Ты не мог бы послать одного из рабов в мои покои за книжкой? – спросила она.
– Я не даю тебе спать? – Ран повернулся и показал на лампу. – Я могу немного притушить ее, если хочешь. Мы не не имеем права доставлять неудобства имперской принцессе.
– Имперская принцесса чувствует себя превосходно, спасибо. Просто имперской принцессе взбрело в голову почитать «Историю» Йентена. Мне ее оставил мой отец.
Он поднял бровь.
– Легкое чтение на ночь?
– Я же не просто принцесса, – ответила она, выпятив подбородок. – Я еще и министр финансов.
– Ты ведь знаешь, – осторожно проговорил он, – гонг уже пробил полночь. Люди начнут болтать о том, как поздно ты задержалась у кенаранга…
Она напряглась.
– Хочешь, чтобы я ушла?
Он успокаивающе поднял ладонь.
– Я хочу, чтобы ты была здесь. Сегодня ночью, завтра ночью и все последующие ночи. Я просто спросил, разумно ли это.
Адер снова расслабилась на постели.
– Один генерал однажды сказал мне, – отозвалась она с улыбкой, – что необходимо знать, когда следует строить планы, а когда действовать. Что ж, я наконец приступила к действиям и должна сказать, мне это нравится!
– Хорошо, будь по-твоему, – отозвался ил Торнья.
Он пересек комнату, высунул голову за дверь и тихо сказал что-то рабу, ожидавшему за порогом.
Несколько минут спустя тот вернулся и протянул в приоткрытую щель толстый, переплетенный в кожу том. Ран взвесил его на ладони, перелистнул пару страниц, пожал плечами и бросил книгу на кровать рядом с ней. Книга приземлилась с увесистым шлепком.
– Думаю, одной главы будет достаточно, чтобы погрузить тебя в сон. Это еще хуже, чем мои Шаэлем клятые петиции!
– Одно лишь то, что ты невежественный солдат, еще не значит, что все остальные не могут время от времени насладиться полетом возвышенной мысли.
– Надо было мне и дальше оставаться невежественным солдатом, – ответил он, снова со стоном усаживаясь за стол и поворачиваясь к стопке пергаментов. – Хорошо бы Ут и этот ублюдок Адив поскорее вернулись с твоим братом, не то я погружу всю империю во тьму еще до их возвращения!
Не обращая внимания на его жалобы, Адер наполовину выползла из-под одеяла так, чтобы опираться спиной о стену, и положила толстенный том себе на колени. Какое-то время она просто рассматривала обложку. Ее отец научил ее многому, и эта книга в какой-то мере должна была стать его последним уроком. Адер открыла ее, изучила первую страницу, затем принялась листать дальше, пытаясь составить представление о книге. Несколько карт, какие-то таблицы – такой человек, как Ран, наверное, нашел бы подобное чтение невыносимым, но она получала от этого истинное наслаждение. Еще одна карта и снова списки… Она уже собиралась вернуться к началу, чтобы начать читать по порядку, когда, перевернув еще одну страницу, внезапно наткнулась на отдельный листок бумаги, глубоко заткнутый между соседними листами. Охваченная любопытством, Адер вытащила его, развернула… и замерла. Отцовский почерк!
Она опасливо подняла голову, но Ран по-прежнему сидел за письменным столом спиной к ней, скрипя пером по очередному пергаменту. Адер перевернула листок, но текст был только на одной стороне.
Адер!
Если ты читаешь эти строки, это значит, что я мертв и моя уловка удалась. Я не мог приложить эту записку к моему завещанию, поскольку наши враги несомненно прочли бы завещание прежде тебя и могли бы внести свои изменения.
Несколько месяцев назад я узнал о существовании заговора, направленного против меня, против династии Малкенианов и, вероятнее всего, против Аннура в целом. К моменту, когда я пишу это, на мою жизнь уже было совершено четыре покушения. Все они были неубедительными и безрезультатными – видимо, это была лишь проверка. Тем не менее я не смог проследить этих зверей до их логова, и каждый день они прощупывают и узнают все больше. Пройдет немного времени, прежде чем их усилия увенчаются успехом и я буду мертв.
Вместо того чтобы позволить своим недругам выбирать время и место моей кончины, я собираюсь использовать свою жизнь как камень на игральной доске – камень, который сможет повернуть течение ведущейся между нами безмолвной войны. В настоящее время я не знаю точно, кто наши враги, но у меня есть свои теории и подозрения. Я организовал серию тайных встреч с теми, кому имею основания не доверять, встреч, на которые буду являться без защиты своих эдолийцев и без ведома своих советников. Я предоставлю этим людям возможность расправиться со мной безнаказанно и буду вести запись этих встреч, чтобы ты знала, кого тебе следует опасаться и с кем бороться после того, как меня не станет.
Адер почувствовала слабость. Дальше следовал список, около дюжины назначенных встреч с указанием времени и места. Ее отец встречался с Бакстером Пейном и Тариком Адивом, Йеннелом Ферфом и Д’Наэрой из Шиа. Встречи происходили на кораблях в гавани и в пивных возле Белого рынка, в тайных покоях Рассветного дворца и за пределами города. Список содержал более десятка имен могущественных людей – было даже несколько женщин, – но глаза Адер скользнули к низу листа, к единственному имени, которое имело значение:
В ночь новолуния – встреча с кенарангом Раном ил Торньей в личной часовне нашей семьи в Храме Света.
Ночь новолуния. Храм Света. Она-то была уверена, что в смерти ее отца повинен Уиниан, лично позаботилась о том, чтобы этот человек был стерт с лица земли за его преступление, ликовала при мысли о его гибели… Остановившимся взглядом Адер посмотрела сперва на листок бумаги перед собой, потом на голую спину кенаранга – своего любовника, – по-прежнему корпевшего над бумагами. «Шаэль сладчайший, – подумала она с дрожью, пробегающей по ее обнаженной коже. – Пресвятая Интарра, что же я наделала?»
Когда первое оцепенение от ужаса несколько рассеялось, она снова обратилась к листку:
Я не собираюсь сдаваться без борьбы. Возможно, я одержу победу, хотя нахожу это маловероятным. Враг, с которым мы столкнулись, одновременно коварен и силен, он обыгрывает меня на каждом ходе. Я собираюсь брать с собой меч на эти встречи, но мой последний клинок – это ты, Адер. Ты, Каден и Валин. Если вам – любому из вас – покажется, что жизнь к вам слишком сурова, знайте: это лишь для того, чтобы ваше лезвие было лучше закалено.
Прислушайся к тому, что я написал здесь, Адер. Прислушайся, даже если речь будет идти о ком-то, кого ты давно знаешь, кому привыкла доверять. С этим врагом нельзя договориться, его нельзя убедить, невозможно найти компромисс. Кто бы это ни оказался, не останавливайся ни перед чем, чтобы уничтожить этого человека. Я отправил людей, которые должны предупредить и защитить Кадена и Валина, но это последнее письмо я направляю одной тебе.
Последние строчки не содержали изъявления любви или выражения печали перед лицом неминуемой смерти. Ни то ни другое не было в характере Санлитуна. Его последние предназначенные для нее слова были суровыми и практичными:
Отвергни веру. Отвергни доверие. Доверяй только тому, что можешь потрогать руками. Все остальное – ошибки и пустой воздух.
Адер подняла глаза от листка. Кровь грохотала у нее в ушах, горела под кожей; она сама слышала, насколько хриплым было ее дыхание. Аккуратно сложив листок вдоль сгибов, она засунула его обратно в книгу и перевернула несколько страниц, чтобы его спрятать. Ран по-прежнему сидел за столом, погрузившись в лежавшую перед ним работу. Она еще чувствовала тепло его семени на своем бедре.
Он пошевелился в кресле, затем повернулся.
Она заставила себя изобразить на лице улыбку.
– Ну как, ты еще не заскучала? – спросил он, приподняв бровь. – Может, хочешь заняться чем-нибудь более… захватывающим?
Он подмигнул ей.
Ей хотелось завопить, броситься бежать, натянуть одеяло на свою голову, зарыться как можно глубже в постель, а еще лучше в землю. Она хотела оказаться как можно дальше от этой комнаты, скрыться в своих покоях в башне Журавля, где верные эдолийцы несли охрану возле ее дверей. На одно мгновение она снова почувствовала себя маленькой девочкой – потерявшейся, напуганной и не знающей что делать.
Но она больше не была девочкой. Она была принцессой, министром и, возможно, последней оставшейся в живых представительницей династии Малкенианов.
«Я – клинок», – напомнила она себе.
Человек, который сидел перед ней, злодейски убил ее отца, манипулировал ею и сумел избегнуть правосудия. Заставив себя встретить его взгляд, Адер позволила одеялу соскользнуть с ее плеч, открыв обнаженные груди.
– Только если ты считаешь, что способен с этим справиться, – ответила она.
50
Каден сидел скрестив ноги наверху крутого каменистого склона над лагерем эдолийцев, не обращая внимания на укусы ледяного ветра и ноющие от изнеможения ноги и плечи. Он следил взглядом за двумя кеттралами, кружившими по небу. На таком расстоянии было не видно, насколько они огромные; можно было принять их за пару парящих в вышине воронов или ястребов – птиц, за которыми он бесчисленные часы наблюдал со скалистых уступов над Ашк-ланом. Если не оглядываться через плечо на наваленные грудой трупы предателей-гвардейцев, если не давать уму забредать в кровавые закоулки памяти, можно было представить, что он снова в монастыре, сидит на какой-нибудь скале, погрузившись в размышления и вот-вот появится Патер или Акйил, чтобы потащить его на вечернюю трапезу. Это был приятный самообман, и Каден позволил себе на какое-то время предаться ему, понежиться во лжи – пока его взгляд не привлек отблеск солнца на стали. Птицы возвращались, и по мере их приближения, по мере того как росли маленькие фигурки людей, уцепившихся за их когти, становилось все невозможнее поверить, что это обычные хищные птицы.
Взяв своего кеттрала (его зовут Суант-ра, напомнил себе Каден) и птицу побежденного крыла, Валин пустился на поиски Балендина и Адива, тела которых так и не были найдены. Почти весь день птицы кружили в воздухе, удаляясь все дальше и дальше от лагеря, и наконец Каден почувствовал уверенность в том, что их жертвы ускользнули от них. Это было невозможно – и тот, и другой были ранены, по меньшей мере легко, у них не было еды и воды, они шли пешком по опасной местности. Однако, как сказали бы хин: «Нет никакого «должно быть», есть только то, что есть». Двое предателей уже показали, что они настолько же непредсказуемы, насколько опасны, и можно ли быть уверенным, что в их распоряжении не окажется еще и других, доселе не раскрытых возможностей? Пока Каден находился в состоянии ваниате, он не боялся ни лича, ни советника, но сейчас, когда он выскользнул из своего транса, мысль о том, что они могут бродить в горах где-то поблизости, наполняла его беспокойством.
Он наблюдал, как две птицы приближаются к хребту, видел, как одетые в черное фигуры спрыгивают с когтей на камни с высоты около десятка футов и поднимаются неповрежденными. Они были молоды, эти солдаты Валинова крыла – моложе, чем те кеттрал, которых Каден видел в детстве. Или память подводила его? Несмотря на их возраст, движения четверых подчиненных Валина были уверенными и скупыми, что достигается лишь годами тренировок. Не задумываясь, они бессознательно проверяли свое оружие и снаряжение, прикасаясь ладонями к рукояткам мечей, вглядываясь в окружающую местность, совершали тысячу действий, ставших привычными за долгое время. Даже самая молодая из них – снайпер – выглядела спокойнее и смертоноснее многих эдолийцев, среди которых вырос Каден. И это если не говорить о самом Валине.
Жестом показав Лейту, чтобы тот привязал птицу, Валин оглядел лагерь, заметил Кадена на уступе скалы и направился к нему вверх по склону. Он больше не был тем ребенком, которого Каден помнил по их мальчишеским дуэлям в Рассветном дворце. Он вырос и раздался вширь, его плечи распирали одежду так, как Кадену и не снилось, клинки за его плечами казались частью его собственного тела. Его зубы были почти все время крепко стиснуты, и он теребил шрамы на руках так, словно это были его талисманы на удачу. Однако больше всего изменились его глаза. В отличие от Кадена, Санлитуна и Адер, у Валина всегда были темные глаза, но ничего похожего на это. Сейчас это были провалы, ведущие в абсолютную тьму, колодцы, из которых не вырывалось ни одного лучика света. Вовсе не шрамы и не мечи придавали Валину угрожающий вид – дело было в глубине этих глаз.
Прохрустев ботинками по каменной крошке, он подошел к Кадену и остановился, глядя на дальние пики.
– Понятия не имею, куда делись эти ублюдки. – Валин скривился. – Они должны были оставить хоть что-нибудь, какой-нибудь след…
Глубокий порез на его нижней губе открылся, и он сплюнул кровь за край утеса. Ветер налетел на сгусток и швырнул прочь, в расщелину.
– Присядь, – Каден показал на скалу рядом с собой. – Ты летал весь день.
– Был бы от этого толк, Кент бы его побрал…
Тем не менее спустя несколько мгновений Валин со стоном опустился на скальный выступ.
– Я чувствую себя так, словно меня неделю молотили тупой доской, – пожаловался он, вращая головой, чтобы размять мышцы шеи. Он сжал руки в кулаки, хрустнул суставами пальцев, потом нахмурился, глядя на свои ладони, словно впервые их видел. – У меня болит все тело!
Каден устало улыбнулся.
– Я думал, вы, кеттрал, только для этого и живете. Воинская доблесть, неземное терпение, ежедневная игра в прятки с Ананшаэлем…
– Нее, – протянул Валин, похлопывая по своему рваному, пропитанному потом мундиру. – Меня главным образом привлекала одежда.
– Тебе надо было идти в монахи. Ничто не сравнится с шерстяным балахоном.
Валин хохотнул, и они оба устремили взгляд на дальние горы и долины, сидя бок о бок, по-товарищески разделяя простоту молчания. Если бы мог, Каден сидел бы вот так целый день – да что там, целый год, – наслаждаясь тихим плеском воды, звуками ветра, пронизывающего ущелья, ощущением солнечного тепла на озябшей коже. Все это было знакомо ему, он понимал эти вещи так, как давно уже перестал понимать собственного брата и даже самого себя.
– Итак, – произнес Валин спустя долгое время, – как же мне теперь тебя называть?
Не отрывая взгляда от далеких вершин, Каден обдумал вопрос брата. На протяжении долгого бегства из монастыря у него не было возможности ни вспомнить о своей скорби об отце, ни подумать над своим новым статусом в жизни. Проведя восемь лет среди хинских монахов, он не был даже уверен, помнит ли он еще, как люди скорбят. Тот факт, что он теперь являлся императором Аннура, суверенным властителем двух континентов, вождем миллионов людей, ощущался не более чем просто фактом; истина еще не явилась ему. На мгновение ему захотелось превратить это все в шутку, ответить каким-нибудь ироническим замечанием, однако он почувствовал в этом побуждении что-то неправильное. Это было бы несправедливо по отношению к монахам, погибшим из-за него, к Валиновым людям, прилетевшим за множество лиг, чтобы его спасти, к его отцу, который тоже провел долгие годы учеником в Костистых горах, а теперь лежал в своей холодной гробнице.
– Видимо, «Ваше Сияние», – продолжал Валин, тряхнув головой. – Вроде бы так полагается по протоколу?
Каден не отрывал взгляда от пылающего шара заходящего солнца. «Может быть, так же выглядят мои глаза», – подумал он.
– Да, верно, – отозвался он наконец. Потом повернулся к Валину. – Но когда рядом нет других людей… Когда мы с тобой наедине… В конце концов, кто-то же должен называть меня по имени, верно?
Валин пожал плечами.
– Как скажешь… Ваше Сияние.
Каден прикрыл глаза, переваривая это обращение, потом заставил себя снова их открыть.
– Что случилось с командиром другого крыла? – спросил он. – С Юрлом?
Он видел тело – нет, тушу, с выпущенными кишками и отрубленными кистями рук, с глазами, выпученными в выражении несомненного ужаса. Убийство было варварским, бессмысленным в своей жестокости.
Валин скривился, встретился с ним взглядом и отвел глаза. На мгновение Каден будто бы снова увидел того ребенка, которого знал десять лет назад – не уверенного в правильности своих действий, но не желающего это показать, пытающегося скрыть свое смятение под маской решительности.
– Была одна девушка, Ха Лин… – начал Валин, но замолчал.
Он принялся теребить полузаживший глубокий порез на тыльной стороне руки, пока не оторвал корочку, так что из раны снова полилась кровь. Но Валин даже не взглянул на нее. Когда же он наконец опять посмотрел на Кадена, его глаза вновь были прикрыты веками, непроницаемы. Теперь он был похож на солдата. «Больше чем на солдата, – подумал Каден. – На убийцу».
– Я думал только об одном: «Больше никогда». Я не мог допустить, чтобы он принес боль кому-нибудь еще. Никогда.
Валин стиснул кулаки, и кровь хлынула из раны, капая на камни.
– Но его руки… – медленно произнес Каден. – Было ли это необходимо?
– Еще как необходимо, – отозвался Валин голосом жестким, звонким, словно сталь, которую ковали слишком долго.
Каден долго смотрел на брата, пытаясь прочесть послание, скрытое в натянутых жилах под его кожей, его неосознанных гримасах, в шрамах и ранах, усеивавших его лицо и руки. Это было все равно что рассматривать свиток, написанный на давно забытом языке. «Ярость, – напомнил себе Каден. – Это ярость, и боль, и смятение». Он опознал эмоции, но после стольких лет, проведенных среди хин, он уже не помнил, насколько яркими они могут быть.
В конце концов он протянул руку и накрыл кулак Валина своей ладонью. Монахи не очень-то приветствовали физические контакты, и ощущение было для него странным – воспоминание из детства, настолько далекого, что оно казалось сном. Вначале Каден подумал, что брат отдернет руку, но спустя несколько мгновений почувствовал, как кулак разжался.
– Что случилось? – спросил Каден. – Что с тобой произошло?
Валин хмыкнул.
– У тебя есть неделя в запасе?
– Может, ограничишься коротким пересказом?
Читать бесплатно другие книги:
