Когда ты исчез Маррс Джон

Глава 9

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать четыре года назад

15 апреля

Моя ошибка заключалась в том, что я не просчитала все последствия. Первые трещины пошли вскоре после того, как я призналась детям, что Саймон, скорее всего, мертв.

Несмотря на открытку к моему дню рождения, где дети изобразили семью лишь из четырех человек, они все еще ждали его возвращения. Я же разбила их надежды вдребезги… Естественно, им надо было как-то пережить это горе и выплеснуть свою обиду. Поскольку рядом была я одна, мне досталось по полной.

Быть матерью-одиночкой — само по себе нелегко, потому что не с кем делить ответственность. Мне предстояло самой принимать решения, играть за обе стороны: быть и хорошей, и плохой, воспитателем и кормильцем, другом, родителем и врагом. Меня не отпускало чувство вины: за то, что пью, что ругаю детей за проделки, что не играю с ними, поскольку вечно занята, что позволила их папочке сбежать… в общем, за все на свете.

В свои юные годы дети, разумеется, не могли понять, что у моего терпения тоже есть предел и что на некоторые больные места давить не стоит. Своего они добивались самым естественным для себя путем — извергаясь, как маленькие вулканы. Я, в свою очередь, тоже пользовалась случаем выплеснуть обиду на Саймона. Не передать словами, как я мечтала о том благословенном дне, когда он наконец сотрется из детской памяти. Эгоистично? Да, зато жизнь стала бы намного проще.

Джеймс бунтовал и устраивал драки. Меня несколько раз вызывали в школу. Его на неделю отстранили от занятий, потому что он выбил какому-то мальчишке зуб. Я пыталась достучаться до сына, уговаривала, сочувствовала, наказывала… Думала, он успокоился — но однажды вечером Роджер привез Джеймса на полицейской машине, потому что тот возле церкви швырял камни в припаркованные автомобили. Все вернулось на круги своя.

Джеймс злился на отца, и я не знала, что с ним делать. Он потерял интерес к друзьям, с которыми не успел подраться, и теперь выплескивал ярость на игрушечных солдатиках и черепашках-ниндзя, устраивая им кровавые бои. Даже перестал читать книжки о братьях Харди[19], которые покупал ему Саймон, или смотреть по телевизору шоу, где борются здоровяки в ярких трико.

Успокоить его могла только громкая музыка. Джеймс спускал на диски все карманные деньги. Тут меня осенило. Я вытащила из-под кровати старую акустическую гитару, которую Саймон купил ему на пятый день рождения. Стряхнула с нее пыль, отдала мастеру в настройку и однажды протянула сыну, предсказуемо ожидая, что тот не обрадуется подарку.

— А еще у меня есть вот что, — добавила я, доставая книгу «Самоучитель игры на гитаре» вместе с нотами его новой любимой группы, «U2». — Ты же не думаешь, что эти парни прославились только потому, что в юности дрались с кем попало и вылетели из школы? — спросила я, в глубине души предполагая, что так оно и было: все рок-звезды по натуре — бунтари и анархисты.

Джеймс молча пожал плечами.

— Так вот, ничего подобного! Они играли каждый день, пока не научились через музыку выражать свои чувства. Если хочешь стать таким же, как они, играй. Если понравится и будешь заниматься каждый день, я найму тебе педагога. Когда-нибудь и ты запишешь свой собственный диск.

Разумеется, я лукавила, но от маленькой невинной лжи хуже не стало бы. В глазах Джеймса мелькнул интерес, хоть он и постарался его скрыть. Заперевшись в спальне и думая, что я не слышу, он начал потихоньку перебирать струны.

Вскоре появилась новая проблема — Джеймс так увлекся музыкой, что днями напролет крутил на весь дом одну и ту же песню, неумело бренча ей в такт. Зато ему стало не до драк.

За спокойствие мне пришлось заплатить собственным душевным здоровьем — но оно того стоило.

Жаль, что с Робби оказалось не так просто.

1 мая

Убедить Джеймса, что он переплюнет самого Боно[20], было сущим пустяком по сравнению с тем, что пришлось пережить с Робби. Я недооценила глубину пропасти, в которую он скатился.

По мере его взросления я не раз замечала, что Робби совсем не похож на брата или других мальчишек. Он был крайне ранимым и замкнутым ребенком — словно на плечи ему давили все невзгоды нашего мира. Любую, даже самую незначительную трудность на своем пути он мог раздуть до невиданных масштабов.

Пока Джеймс и Эмили привыкали к новой жизни, Робби уходил в себя. Нужно было подобрать к нему особую вилочку, которой во французских ресторанах выковыривают устриц из раковины.

В школе его хвалили. Для своего возраста он был весьма умен, делал успехи и в математике, и в правописании. Однако Робби превращался в настоящего затворника.

Он не имел ничего против компании брата и сестры, но вполне обходился и без них. Они тщетно пытались завлечь его в игру. Робби все реже и реже использовал слова, пока в один ужасный день не замолчал совсем.

Пола в своей обычной деловой манере пыталась убедить меня, что сын просто требует внимания. Байшали отнеслась к моей тревоге более чутко. Робби молчал больше недели. Я думала, что рехнусь со страха, и начала таскать его по врачам и детским психологам.

В конце концов мы дошли до специалиста по психическому здоровью.

— Он вовсе не дурак, — заявила я доктору Филлипс после шквала вопросов и специализированных тестов.

Я крепко держала Робби за руку, в ужасе ожидая услышать профессиональный вердикт.

— Разумеется, миссис Николсон, — сказала доктор Филлипс, деликатно улыбаясь. — Наша задача — не навесить на вашего сына ярлык, а выяснить, отчего возникла проблема.

— Что, по-вашему, с ним случилось?

— Я считаю, у него так называемая селективная немота. Это значит, что при желании он может говорить. Но не хочет.

— Я не совсем вас понимаю… — я нахмурилась. — Вы пытаетесь сказать, он просто отказывается со мною разговаривать?

— Не только с вами — с кем угодно. Такое бывает; правда, редко. Дети вроде Робби остро переживают любые изменения в жизни. Например, в семье. Они чувствуют, что от их решений ничего не зависит. Единственное, чем они могут ответить, — это показать свою реакцию на происходящее. Робби решил молчать.

— То есть это временно? Надо просто переждать? И как долго?

— Затрудняюсь ответить… В моей практике подобных случаев не бывало уже много лет. Как правило, дети молчат несколько недель, потом все приходит в норму само собой. Предсказать заранее, как получится у вас, нельзя.

Я с тревогой повернулась к сыну, который внимательно нас слушал.

— Робби, сынок, прошу, скажи хоть слово. Скажи доктору Филлипс, что она ошибается.

Сын посмотрел на меня, открыл было рот, подумал немного и хмуро уставился в пол.

Сперва трагедия с Билли, потом мой нервный срыв, исчезновение отца — все это оставило на нем неизгладимый след. Мир для моего мальчика оказался слишком большим и страшным. Он боялся подавать в нем голос.

— Я предлагаю вам пойти домой и жить как прежде, будто ничего не происходит, — заявила доктор Филлипс. — Могу порекомендовать вам хорошего специалиста по таким случаям… И, миссис Николсон, помните: это не навсегда. Рано или поздно он заговорит. Просто надо не волноваться и набраться терпения.

Легко сказать…

30 мая

Если б Робби почувствовал себя особенным, стало бы только хуже. Поэтому мы на него не давили. Хорошо, что мои дети оказались крайне отзывчивы. Джеймс и Эмили хоть и не понимали, что происходит, но смирились и стали вести себя с братом как обычно. Даже учителя в школе — и те перестали вызывать Робби к доске, чтобы не смущать его перед классом.

Однако теперь он почти все время проводил в одиночестве. Как-то раз я высадила сына у школьных ворот и задержалась на минуту. Другие дети играли с трансформерами или рисовали мелками на асфальте, а Робби тихонько сидел в уголке. Сердце сжалось. Захотелось подбежать к сыну, схватить его на руки, пригладить светлые кудряшки и утащить домой.

Увы, нельзя. Надо, чтобы он пережил беду по-своему, как может. Он ни в чем не виноват, все это — исключительно моя заслуга.

4 июня

Прошел уже год после исчезновения Саймона. Эмили почти четверть жизни провела без отца. Он помог этому крохотному чуду появиться на свет, но так и не увидел, как она вырастает в удивительную девочку.

Дочь унаследовала от отца любовь к животным. У нас вечно обитали то брошенные птенцы, то улитки с разбитыми раковинами, то половинки червяков, то головастики в банке, которые, по ее словам, «скучали по папочке-лягушке».

К моменту первой годовщины наша семья почти оправилась от трагедии. Мы были напуганы, одиноки, сбиты с толку. Молчали, злились, зализывали раны. В общем, были разбиты, но не повержены.

Я получала стабильный доход, вовремя оплачивала счета и вносила платежи за ипотеку. Еще научилась держать чувства под контролем, когда думала о муже. Я поняла, что ужасно по нему скучаю, хотя не так уж сильно в нем нуждаюсь.

В какой-то момент дети решили, что готовы попрощаться с отцом. Спустя ровно год после его пропажи мы красиво нарядились, рука об руку прошли к ручью и встали посреди моста.

Прежде у меня мелькали мысли о том, не войти ли в воду и не сдаться ли на милость стихии. Эти дни остались в прошлом.

— Папа, я хочу сказать, что очень по тебе скучаю. И спасибо за гитару, — начал Джеймс.

Он вырвал из тетрадки листок с песней, которую написал в память об отце, просунул между деревянными перилами и бросил в воду.

Робби, естественно, промолчал, только выдавил улыбку и отправил вслед за песней рисунок, где Саймон сидел на облаке рядом с ангелом. Эмили же, крайне взволнованная нашим ритуалом, но не совсем верно уловившая его суть, спела «С днем рожденья тебя», так и не поняв, отчего остальные заливаются хохотом. Я крепко обняла дочь.

Сама я бросила в воду нашу последнюю общую фотографию, которую мы сделали на Пасху.

— Спасибо, Саймон, за прекрасные годы, что мы провели вместе, и за семью, которую мы создали. Я всегда буду тебя любить.

Мы просидели на мосту до самого вечера, обмениваясь воспоминаниями. Я во всех подробностях рассказывала, как мы познакомились, а мальчики — как он водил их на футбольный матч.

Год, начавшийся трагедией, завершился в тепле и любви.

САЙМОН

Джорджия, США, двадцать четыре года назад

19 апреля

В пору своей американской реинкарнации я ощущал себя счастливейшим человеком на свете.

Мне были по карману мотели со всеми необходимыми удобствами, но, на мой вкус, они были слишком пусты и безлики. Хотелось веселья, хотелось компании единомышленников. Поэтому для ночевки я выбирал хостелы.

Я просматривал доски объявлений, на которых путешественники просили подвезти их в то или иное место. Почти каждый день Бетти меняла пассажиров, гоняя по всему восточному побережью, от Индианаполиса до Мемфиса, от Атланты до Саванны.

Однако мимолетные отношения по самой своей природе дарили краткосрочное удовольствие. Страсть к путешествиям и свобода воли означали, что рано или поздно каждый пойдет своей дорогой.

Время от времени я думал о тех, кого оставил за спиной. С таким образом жизни заменить их будет некем, и порой в голове мелькали мысли: вдруг мне когда-нибудь опять захочется семьи?..

Кэтрин много лет была единственной константой в моей жизни. Мы стали неразлучны с того дня, когда на уроке английской литературы я, нечаянно обернувшись к ней, по-новому взглянул на ее каштановые кудряшки и розовые щечки. Кэтрин выгодно отличалась от своих сверстниц. Она не пыталась выглядеть старше, не подворачивала подол юбки, не расстегивала лишнюю пуговичку на блузке. Не пачкала губы искусственным блеском, не мазала ресницы толстым слоем туши. Одевалась она модно, одежда хорошо сидела на ней и всегда подчеркивалась стильным аксессуаром типа ленты или пояса. Это мне в ней и нравилось — что она не такая, как все. Ведь и сам я отличался от массы.

Мне не хватило любви, чтобы удержать рядом мать. Поэтому я так и не понял, почему Кэтрин решила остаться со мной.

У нас оказалось много общего — особенно в плане семейных отношений. Мою семью развалила Дорин; семья Кэтрин распадалась сама собой, пусть и без лишних драм. Однако Кэтрин не поддавалась печали, каким-то чудом избежав той тьмы, которая понемногу засасывала мое сознание. Похоже, она искренне считала, что рано или поздно получит от жизни все, чего хочет — главное, верить. Более того, заразила этой верой и меня.

Теперь, вспоминая, я думал: может, ей просто хотелось исцелить меня? А потом, когда я исцелился, она потеряла ко мне интерес? Потому что в итоге Кэтрин оказалась такой же, как и все, кто пытался меня сломать.

Однако тогда ее воля и сила духа были столь заразительны, что рядом с ней я ощущал, будто сумею покорить весь мир.

В конце концов я его покорю — но уже без Кэтрин.

Майами, США

4 июля

Я попросил официанта принести еще одну бутылку пива и невольно глянул на газету, лежащую на соседнем столике.

Все утро я нежился под бирюзовым небом на пляже Бал-Харбор в Майами. Компанию мне составляли две веселые канадки, Дана и Энджи, с которыми я познакомился за завтраком в хостеле. Мы с ними только что перекусили на пляже. Горячее июльское солнце начало жарить мне плечи, и я решил перебраться с песка в тенек соседнего кафе.

Во время скитаний я редко брался за газеты: меня мало волновали события за пределами моего мирка. Однако дата на «Майами геральд» меня насторожила… А потом я сообразил: сегодня ведь годовщина. Ровно год назад я покинул родной дом и отправился в старый парк отдыха.

Если б я знал, как устроится моя жизнь, то ушел бы гораздо раньше.

Я отложил газету и уставился в бескрайний океан. Этот год показался мне целой жизнью — в хорошем смысле слова. Интересно, как дела у Кэтрин?..

Вспомнилось вдруг, как однажды, когда нам было чуть больше двадцати, я повел ее в местный кинотеатр на «Завтрак у Тиффани». Мы к тому времени встречались уже лет десять, но все равно, как влюбленные подростки, сели на задний ряд. Я учился на последнем курсе университета, жил с родителями и каждую свободную минуту старался проводить с любимой.

— Как полагаешь, мы когда-нибудь поженимся? — спросил я у макушки на моем плече.

— Естественно, — ответила Кэтрин не задумываясь.

Ее удивило, что я вообще об этом спрашиваю.

Она вытащила из бумажного пакета еще одну ириску и сунула в рот.

— А когда тебе хотелось бы сыграть свадьбу? — спросил я в том же игривом тоне.

— Без разницы. Я жду уже десять лет. Только учти: если придется ждать еще столько же, я уйду от тебя к Дуги.

«Это вряд ли», — подумал я.

— Ясно. Китти, ты выйдешь за меня замуж?

— Да, — ответила она равнодушно, не отрывая глаз от экрана.

И только нервно сжавшиеся пальцы выдали ее чувства.

В следующие выходные мы сели на поезд до Лондона, где до сих пор были живы воспоминания о моей матери и биологическом отце Кеннете. Вернулись оттуда со скромным золотым колечком, украшенным по центру крохотным бриллиантом, который удалось бы разглядеть разве что в микроскоп. Хорошо, что моя девушка не нуждалась в дорогих подарках, чтобы чувствовать себя достойной.

Позднее тем же вечером я, крепко держа Кэтрин за руку, вошел в гостиную, где мой отец с Ширли ужинали перед телевизором.

— Я должен кое-что вам сказать. Мы решили пожениться.

Наше заявление встретили гробовым молчанием. Я не ждал, что нас с порога засыплют серпантином — но можно было хотя бы поздравить. Вместо этого родители переглянулись, посмотрели на нас и вновь уставились в экран.

— Я домой, Саймон. Загляни потом ко мне, — сказала Кэтрин, чувствуя холодный ветерок отчуждения.

Она чмокнула меня в щеку и ушла. Я дождался, когда за ней хлопнет дверь, и только после этого заговорил:

— Что не так?

Отец отложил столовые приборы и скрестил на груди руки.

— Саймон, ты слишком молод, чтобы жениться.

— Мне двадцать два. Тебе было почти столько же, когда ты встретил Дорин.

— Вот именно. Кэтрин — прелестная девушка, но она недостаточно серьезная, чтобы остепениться. Нынешние девушки… они все такие. Более энергичные. Хотят от жизни многого. В конце концов она поймет, что ты для нее недостаточно хорош, но будет уже поздно. Поверь, она разобьет тебе сердце.

Я через силу сглотнул.

— Она не такая, как Дорин. Если от тебя ушла жена, не факт, что со мной будет так же.

Родители опешили, не зная, что ответить.

— Я люблю Китти и всегда буду любить. Никому на свете нас не разлучить! Никому, слышите?

Кипя от злости, я выскочил из дома.

Наверное, и впрямь стоило послушать родителей, а не свое сердце…

— Даррен, ты идешь купаться? — окликнула меня Дана, возвращая в реальность.

— Сейчас, только допью.

Мне нравилось мое новое имя. Я вылил в горло остатки потеплевшего пива и обвел взглядом окрестности.

— Вы знаете, что у меня сегодня день рождения?

— Неужели?! — завизжала Энджи. — Здорово! Я даже представляю, как мы отпразднуем!

Тридцать минут спустя мы втроем сидели в моем номере, втягивая в нос первую дорожку горького белого порошка, который позволил мне заниматься любовью до позднего вечера.

Если второй год пройдет столь же плодотворно, я просто умру от счастья.

Нортхэмптон, наши дни

14:05

Кэтрин не знала, что смущает ее сильнее: отсутствие хоть малейшего раскаяния в словах Саймона или его абсолютное равнодушие.

Сперва мерзкое признание, что он постарался их забыть. Затем подробный отчет о его затянувшихся скитаниях. Теперь он оскверняет память о первой годовщине своего исчезновения — поворотном моменте в жизни ее семьи! — рассказом о наркотиках и двух шлюхах.

Кокаин — в его-то годы? Какой же он идиот… И вдобавок издевка: мол, надо было слушать отца и отменить свадьбу.

Да пропади он пропадом за такие слова!

Кэтрин не заметила главного: Саймону тоже нелегко дались ее признания. Он был благодарен за рассказ о детях — ведь Кэтрин имела полное право промолчать. Жаль, что они свернули с легкого пути исцеления, который он для них наметил. Саймон наивно полагал, что в свои юные годы они ничего не поймут и вскоре его забудут. Кто бы мог подумать, что без него им будет так плохо… Перед глазами встал образ безликого сына, отгородившегося стеной молчания от всех, кто ему дорог.

Саймон всегда подозревал, что Робби не такой, как другие дети, но даже не думал, что мальчик окажется настолько ранимым. Сердце больно екнуло.

А ведь это еще не конец истории.

Глава 10

САЙМОН

Ки-Уэст, США, двадцать три года назад

1 февраля, 18:15

Полторы тысячи гектаров. Двадцать пять тысяч человек. Пятьдесят отелей. Двадцать гостевых домов. Три хостела. Семь с лишним тысяч километров до родного Нортхэмптона.

Каковы шансы наткнуться на знакомого? Практически нулевые.

Мне повезло. Я встретил сразу двоих призраков из прошлого.

Ки-Уэст, расположенный в самой южной точке США, был излюбленным местом для рыбаков и аквалангистов. Я, немного научившись нырять вместе с Брэдли во Франции, обещал себе, что при первой возможности обязательно поплаваю в океане.

Первую неделю я плескался рядом с берегом в компании таких же новичков. Буйство коралловых красок и кристально чистая вода вызывали у меня неимоверный восторг. Я плыл за косяком рифовых рыб и дико завидовал тому, что для них эта красота — обыденное зрелище.

Первое настоящее погружение я назначил на выходные — хотел исследовать останки «Бенвуда», старого грузового судна длиной более сотни метров, которое затонуло у берегов Ки-Ларго. На пятый день ныряния мышцы нещадно ныли, поэтому вечер я решил скоротать один в баре на берегу океана.

Я столько времени провел среди рыб, что ужинать ими казалось кощунством. Поэтому я заказал салат «Цезарь», сел за ярко освещенный столик на улице и закурил сигарету, готовясь насладиться видом заходящего солнца над лодками, качавшимися у горизонта.

Взгляд отчего-то тянуло к парочке, шагавшей по ту сторону дороги. Они остановились возле отеля и начали целоваться. В них не было ничего странного или примечательного, но издалека они выглядели будто знакомыми. Может, мы пересекались где-нибудь недавно, в хостеле например?