Последняя жертва Маррс Джон

Глава 54

Стальной таран, окрашенный в красный цвет, ударил по дверной ручке. Длиной таран был всего полметра и весил шестнадцать килограммов, но его ударная сила достигала трех тонн, и он быстро расправился с замком, который сложился гармошкой.

Как только дверь распахнулась, пять участников Специального боевого подразделения, с головы до ног одетые в черное с серым и вооруженные полуавтоматическим оружием, ворвались в прихожую и скрылись из виду, на бегу выкрикивая предупреждения.

Джо, Брайан, Нихат и Уэбстер, следуя инструкциям, оставались в безопасной зоне позади своей машины, сосредоточив все внимание на доме Бекки. Позади них стояли два полицейских авто, а фургон, привезший боевое подразделение, был припаркован впереди них всех, наискосок. Две машины с полицейскими эмблемами блокировали оба выезда на пригородную дорогу. Одна из них сдала назад, чтобы пропустить три машины «Скорой помощи» и «неотложку». Соседи Бекки выглядывали из-за жалюзи, штор и тюлевых занавесок, тянули шеи, чтобы поглазеть на непривычную суматоху в их тихом уголке. Некоторые, пренебрегая потенциальной опасностью, покинули безопасные укрытия в домах и вышли наружу. Однако после коротких приказов со стороны патрульных констеблей излишне любопытные вернулись по домам, поджав хвосты.

Джо чувствовал, что хмурое выражение как будто приросло к его лицу за этот бесконечный день — оно появилось еще до звонка, по которому он сорвался в Лейтон-Баззард. И он знал, что не отделается от этого выражения, пока Бекка и ее семья не будут в безопасности. С каждой прошедшей секундой он чувствовал, как разрастается ком в его желудке — пока этот ком не достиг размеров кулака. Почему так долго? Джо боролся с желанием закричать во весь голос: «Давайте быстрее!»

Наконец полицейская рация, зажатая в кулаке Уэбстер, подала признаки жизни.

— Чисто, — произнес сквозь треск помех мужской голос, и Брайан и Джо синхронно испустили долгий вздох облегчения. Но следующие слова заставили Джо вздрогнуть:

— Высылайте парамедиков. Срочно.

Теперь Джо точно знал, что его инстинкт был прав. Доминик Хаммонд избрал своей целью Бекку.

Они с Нихатом обменялись взглядами, в которых сквозило понимание, а потом со всей возможной быстротой преодолели сотню метров от дороги до дома Бекки. Джо добежал до выбитой входной двери, однако был вынужден подождать, пока мимо них в дом не проскочит бригада парамедиков. Потом метнулся через прихожую в гостиную — и застыл, пытаясь осмыслить бойню, представшую его глазам.

Ему трудно было понять, на чем сосредоточить внимание в первую очередь. Плотные шторы были задернуты, отчего в комнате царил зловещий полумрак. Но Джо все равно различал на стенах мазки крови.

На диване сидела маленькая девочка — по фотографиям, виденным им в телефоне Бекки, Джо опознал ее дочь. На глазах у нее была повязка; девочка плакала, крепко прижимая ладони к лицу. Один из парамедиков пытался успокоить ее, проверить, не ранена ли она, и увести ее подальше от этого хаоса, но она уворачивалась от его рук.

Взгляд Джо проник дальше в глубину комнаты, где другой парамедик, присев на корточки, разговаривал с малышом, одетым в пижаму. К собственному потрясению, Джо узнал Эвана Уильямса — и возблагодарил бога за то, что тот жив и цел.

Мигающий свет проблескового маячка проник в щель между шторами и привлек внимание Джо. Подъехала еще одна машина «Скорой помощи», из нее вышли несколько медиков. В голове у Джо все еще стоял туман, вызванный мигренью и таблетками, и он в недоумении оглянулся — двигать глазами было трудно. Где же Бекка?

Двое мужчин и женщина в зеленой форме стояли на коленях над телом, загораживая ему вид на лицо и туловище. Он видел только ноги лежащего человека: судя по покрою джинсов и одной оставшейся кроссовке, это была женщина. Джо подошел ближе, пытаясь вспомнить, какого цвета джинсы и кроссовки были на Бекке, когда он видел ее сегодня утром. Но из-за сенсорной перегрузки память отказывала ему.

— Пять, шесть, семь, восемь, — услышал Джо, когда парамедик нажимал на грудь женщины, прежде чем сделать паузу. Женщина лежала навзничь на полу; рубашка ее была расстегнута, красный лифчик стянут, открывая груди. Джо поправил себя: лифчик был белый, только весь в крови. Дыхание Джо участилось.

Он посмотрел на ее запястья — они были вывернуты под неестественными углами и явно сломаны. Однако на левой руке не было видно татуировки с именем дочери Бекки. Джо провел взглядом вдоль кровавых потеков вверх, от груди к шее женщины, но не увидел и серебряного медальона. Должно быть, это мать Бекки, решил Джо, отчасти чувствуя облегчение от этой мысли, а отчасти — вину за это облегчение.

Когда один из медиков отошел, чтобы взять сумку, Джо увидел подбородок, рот и нос женщины. Склеенные кровью волосы падали ей на лицо, но там, где они разделялись надвое, на ее щеке был отчетливо виден отпечаток подошвы. «Бедная, как же он ее избил!» — подумал Джо.

— Отойдите, пожалуйста, — велела парамедик, подошедшая к нему сзади; Джо обернулся и увидел у нее в руках какой-то прибор, который она положила рядом с раненой. Джо узнал дефибриллятор — когда прибор включили, он издал высокий ноющий звук. Джо еще не увидел Бекку, однако не мог отвести глаза от действий парамедиков. Потерев электродные подушечки дефибриллятора одна о другую, медики приложили их к груди женщины. Ее спина выгнулась, тело содрогнулось от первого электрического разряда. Процедура повторялась: медики чередовали искусственное дыхание и непрямой массаж сердца с ударами током.

Неожиданно внимание Джо привлек стук носилок, натолкнувшихся на дверную раму, и он проследил взглядом за тем, как их несут к другой неподвижной фигуре, распростертой на диване. «Наверное, Бекка», — подумал Джо. Ее лицо тоже было покрыто кровью, хотя — на его неопытный взгляд — ее состояние казалось не таким серьезным, как у Хелен. Он подошел ближе к ней.

— Жива? — спросил, чувствуя, как сердце колотится в горле.

— Пульс редкий, едва прощупывается, — ответил парамедик.

— Нельзя ли сделать посветлее? — раздался чей-то голос. Неожиданно шторы раздвинулись, и комнату залил солнечный свет. Но, к ужасу Джо, обнаружилось, что на носилки перед ним укладывают вовсе не Бекку.

Это была Хелен.

Из-за темноты, крови и всеобщей суматохи мать и дочь почти невозможно было отличить друг от друга. Правда, теперь он видел ясно — а значит, первая команда парамедиков пыталась реанимировать именно Бекку.

Он снова повернулся к ней и увидел, как свет отблескивает на порванной серебряной цепочке и на медальоне, лежащем рядом с Беккой. Прищурился, глядя на ее запястье, и различил слабые контуры имени «Мэйси» под пленкой крови.

В это мгновение Джо забыл все, чему его учили как полицейского офицера. Он был почти парализован; посреди весенней жары его трясло от холода, пока он беспомощно смотрел, как медики продолжают попытки оживить его подругу.

«Ты сделал это с ней», — сказал голос в глубине его сознания.

Он больше не следил за временем, не знал, сколько секунд и минут прошло, прежде чем парамедик, держащая электроды дефибриллятора, отложила их и покачала головой. Посмотрела на своих коллег, и те тоже кивнули в знак молчаливого согласия.

Когда они встали и отошли в сторону, женщина-парамедик похлопала Джо по плечу, словно понимая его чувства. Но на самом деле она не понимала. Она могла бы понять только в том случае, если б смерть Бекки была на ее совести. Но эта смерть была на совести Джо.

«Она мертва из-за тебя. Ты виноват».

Он обвел взглядом комнату. Уэбстер и Нихат неподвижно стояли плечом к плечу. Брайан беззвучно плакал, уткнувшись лицом в ладони. Джо упал на колени и схватил Бекку за руку, пачкая ее кровью манжеты рубашки и колени своих брюк. Нихат, хоть и был убит горем, негромко напомнил Джо, что сюда едет команда экспертов-криминалистов и что не следует оставлять на теле и на месте преступления лишние следы.

За считаные минуты Бекка из детектива, друга и коллеги превратилась в очередную жертву серийного убийцы — в тело, которое нужно было обследовать.

Глава 55

Спустя несколько минут после того, как пришло сообщение, детектив-сержант Бекка Винсент была мертва.

Доминик стоял над ее безжизненным телом и ощущал приливы восторга — словно отголоски оргазма, которые он хотел бы сделать бесконечными. Хотя не было времени на то, чтобы заставить ее страдать так, как он запланировал, результат все равно получился тот же самый. Она встретила ту смерть, которой заслуживала. Как и все они. Теперь месть достигла своей кульминации, и Доминик был удивлен, сколько эмоций это в нем вызвало, — он одновременно смеялся и плакал. Последний удар по ее голове означал конец существования того человека, которым она заставила его стать.

Он хотел бы остаться в ее доме подольше, но сообщение и мигающий синий свет, который все никак не гас, свидетельствовали о том, что ее коллеги прибыли. Доминику нужно было сбежать как можно быстрее. Он схватил свой рюкзак и направился к двери, ведущей во внутренний двор. Но что делать с Эваном Уильямсом? Доминик повернулся к мальчику, который сидел на диване, пристально глядя на своего похитителя. Доминик помедлил, напоминая себе: как бы он этого ни хотел, мальчик никогда не будет по-настоящему принадлежать ему. Он никогда не станет тем Этьеном, которого он потерял. А значит, нужно покинуть его.

Доминик выбил стекло ударом ноги, пробежал через внутренний двор, перелез через шестифутовую ограду и оказался в переулке. Пробежал один проулок, затем другой и вышел на главную дорогу. Ему пришлось отказаться от плана «А», который состоял в том, чтобы выйти через переднюю дверь, запрыгнуть в украденную машину, на которой они с Эваном приехали сюда, а затем отправиться на квартиру, где он оставил свои немногочисленные пожитки. План «Б» заключался в том, чтобы пойти прямиком в арендованный гараж, куда он поставил «Мерседес» Одри. Но сначала нужно было удостовериться, что за ним не следят.

Он пробежал мимо магазинного ряда, никому не глядя в глаза, но понимая, насколько он выделяется в запачканной кровью одежде, с окровавленным лицом. Доминик сдавал в аренду немало помещений в этом районе, поэтому знал здесь все дороги и тщательно следил за тем, чтобы почаще менять направление. Он бежал через маленькие парки и церковные дворики, через стоянки и двухполосные дороги — куда угодно, лишь бы сбить с толку офицеров, которые позже будут просматривать записи с камер наблюдения, вычисляя, куда он направляется. Учитывая, как быстро он бежал и насколько много различных локаций миновал, даже полицейские ищейки не смогут вынюхать его след. Чем дольше длился этот бег, тем сильнее тело Доминика пыталось доставить нужное количество кислорода к его натруженным мышцам.

Он часто оглядывался через плечо или посматривал вверх, дабы удостовериться, что полицейские вертолеты не следят за ним с небес. Насколько мог видеть, он был совершенно один. И тем не менее продолжал бежать и менять маршрут, чтобы его не загнали в угол.

На этот путь ему понадобилось полтора часа, но в конце концов Доминик добрался до захваченного гаража; он был совершенно измотан, на бетонный пол с его лба капал пот. Согнувшись вдвое, он уперся ладонями в колени. Глотка горела от кислоты, поднявшейся из желудка, и Доминик сплюнул на пол, а потом зашелся лающим кашлем. Раздевшись донага, чтобы остыть, он понадеялся, что сердце вскоре прекратит попытки пробить дыру в его грудной клетке. Со времен учебы в университете он не бегал на такие расстояния — так быстро и так долго.

Выровняв дыхание, Доминик дернул за шнур, чтобы включить люминесцентную лампу-трубку. Он никогда прежде не ощущал такой жажды, но единственным вариантом была дистиллированная вода в старой бутылке — он держал ее здесь для автомобильного аккумулятора. Вкус у нее был затхлый, но она, по крайней мере, освежила его.

Вернулась дергающая боль в плечевом суставе. Яростная атака Бекки застала его врасплох, а болеутоляющие средства закончились. Это был уже второй вывих за последние несколько дней — и дважды сустав пришлось вправлять на место. Ошибкой было не ввести Бекке седативный препарат, как Доминик сделал с остальными. Он хотел, чтобы она оставалась в полном сознании и смогла оценить все, что он собирается с ней сделать. Но в своем плане он не учел ее инстинкт к выживанию.

Забравшись в машину, Доминик опустил солнечный козырек и со всех сторон осмотрел свой сломанный нос в горизонтальном зеркале. Ему тяжело было дышать через нос, и у него не было времени вправить его в доме Бекки. Взявшись двумя пальцами по обе стороны от ноздрей, Доминик досчитал до трех и резко дернул, чтобы вправить хрящ. Боль пронзила середину лица и вонзилась в голову, словно тысяча острых сосулек одновременно. Ожидая, пока она спадет, он смотрел в свои запавшие, лишенные души глаза, окруженные темными пятнами, и вспоминал то время, когда присутствие Одри зажигало в этих глазах свет. Казалось, это было давным-давно…

Перед глазами встал ее образ — такой, какой она была во Франции, во второе лето, когда они снова отправились в отпуск с ее семьей в арендованное шато в долине Луары, где проводили дни либо в блаженном ничегонеделании у бассейна, либо были заняты по горло тем, чтобы развлекать ее племянниц и племянника. Но ни он, ни Одри не были против этого. Доминик был очарован тем, как ее семья поддерживает такую прочную связь друг с другом. Иногда он чувствовал себя органичной частью их мира, в других случаях казался себе притворщиком, актером, который только и ждет, когда кто-нибудь выдернет коврик у него из-под ног и отберет все это. И спустя несколько дней этот «кто-нибудь» появился.

Сестра Одри, Кристина, находившаяся на четвертом месяце беременности, приехала вместе с детьми на следующий день после Одри и Доминика. Но ее муж Батист был в Лос-Анджелесе по делам и прибыл в шато лишь пять дней спустя. С его приездом семейная жизнь провернулась на оси. По крайней мере, так чувствовал Доминик.

Он едва мог выносить Батиста. Доминику казалось, будто тот превосходит его во всем — от лощеной внешности до образования, от происхождения до успешной карьеры. Батист наслаждался своим статусом альфа-самца, в то время как Доминик стоял намного ниже на социальной лестнице. И ненавидел Батиста за это.

С того момента как такси высадило его у дверей шато, Батист, не тратя времени, сделал свое присутствие явным для всех. Игнорируя свою жену и детей, он уделял свое внимание только Одри. Доминик уже не в первый раз замечал за ним такое неподобающее поведение. Будь то пасхальные каникулы, дни рождения, празднование Рождества или ежегодные летние отпуска, проводимые совместно, Батист часто обращался к Одри с непристойными репликами, постоянно задерживал на ней сальный взгляд, а иногда вроде как случайно касался ее рукой.

Он наливал вино в бокал Одри раньше, чем всем остальным, он звал ее покурить, когда она была пьяна, фотографировал ее чаще, чем своих отпрысков. Однако все, кроме Доминика, словно не замечали непристойного флирта со стороны Батиста. Одри тоже либо не видела этого, либо ее это не волновало. И это делало Доминика все более напряженным — словно сжимало пружину у него внутри.

После того как Доминик три дня стоял в стороне и ничего не делал, дабы остановить развратного зятя Одри, он не выдержал и рассказал ей о том, какие чувства вызывает у него подобное поведение. В ответ Одри лишь рассмеялась над его обвинениями и снисходительно потрепала его по плечу.

— Ты ведешь себя нелепо, — сказала она, раздеваясь и забираясь в постель. — Он просто любит пофлиртовать.

— Вся твоя семья бегло говорит по-английски, но он настаивает на том, чтобы в моем присутствии беседовать по-французски, потому что знает, что я с трудом его понимаю.

— Его английский не настолько хорош, как наш.

— Он — международный финансист. Ты слышала, как он говорит по телефону? Похоже, вне семьи английский язык не доставляет ему сложностей.

— Ты говоришь, как ребенок.

— Сегодня вечером, когда ты выходила покурить, он положил ладонь тебе на поясницу, и ты это позволила!

— Ты шпионишь за мной?

— А когда ты смеешься над его кошмарными шутками, ты активно поощряешь его вести себя так.

Одри резко села в постели.

— Прекрати, Доминик, — сердито произнесла она. — Ты действительно думаешь, что я стану изменять тебе с мужем моей беременной сестры? Я знаю Батиста с четырнадцати лет, и мы — одна семья. В прошлый раз ты обвинил владельца детского сада в том, что он якобы уделял мне неподобающе много внимания на праздновании Рождества. Потом был грузчик, который заносил в нашу квартиру мебель. Мне неважно, считают ли мужчины меня привлекательной, потому что мне они неинтересны. Тебя мне вполне достаточно.

«Но надолго ли?» — спросил Доминик про себя. Он уже проходил этот путь в отношениях с Кэлли и не хотел — не мог — позволить, чтобы эта история повторилась. И когда Одри повернулась к нему спиной. Доминик поклялся, что возьмет контроль над ситуацией прежде, чем ситуация возьмет контроль над ним…

Неожиданно чихнув, он вернулся в настоящее. Убрав засохшую кровь и сопли, прилипшие к его ноздрям, стер пятна с губ, подбородка и щек при помощи ватных дисков и бутылочки антисептика. Потом замотал выбитое плечо эластичными бинтами — он видел, что атлеты поступают так со спортивными травмами.

Обошел машину сзади, открыл багажник и потянулся за аптечкой первой помощи — Одри всегда настаивала на том, чтобы держать эту аптечку в машине на экстренный случай. Он поддразнивал ее за то, что она неизменно готовится к неожиданностям с избытком, но сейчас был признателен ей. Рядом с аптечкой в запечатанном пакете лежало платье, когда-то принадлежавшее Одри, — он надевал это платье, когда изображал Меган на платформе подземки и отправил Думитру навстречу гибели. Ему казалось уместным, что некое напоминание о покойной невесте было с ним, когда он умертвил одного из виновников ее гибели. Это было единственное материальное напоминание об Одри — платье, да еще серебряное кольцо, которое он купил ей в рыночной палатке во время их последней поездки во Францию.

Большинство его вещей поместились в маленький рюкзачок, который он поставил на сиденье — бумажник, ключи, паспорт и билет. Все прочее осталось в квартире, где Доминик планировал побыть некоторое время, но которую покинул из-за близости к дому Бекки. Он не хотел рисковать тем, что его заметят в районе, который наверняка в ближайшие дни будет кишеть полицейскими.

Снова усевшись на водительское сиденье, Доминик повернул ключ в замке зажигания, подключил свой телефон к адаптеру, воткнутому в гнездо прикуривателя, и подождал, пока тот достаточно зарядится, чтобы включиться. Потом просмотрел новостные сайты в закладках. Его история получила развитие, и совершенно отчетливое изображение его собственного лица, глядящее на него со всех интернет-страниц, застало его врасплох. На сайтах было названо и его имя. Согласно отчетам, Доминик Хаммонд обвинялся в попытке нападения на девушку, которую угрожал убить во время стоянки на светофоре. Он совсем забыл об этом, когда нашел Эвана Уильямса и отправился убивать Бекку.

Тот факт, что его опознали, был главной новостью на всех сетевых страницах Британии; он засветился во множестве лент в Фейсбуке, стал главной историей в «Твиттере», где тысячи тысяч пользователей перепостили его фотографию. Внимание Доминика привлекли хэштеги, и он разозлился. Несколько дней назад мнения о нем формировали те, кто называл его безумцем, и те, кто восхищался его безумием. Теперь такие метки, как #мразь, #трус, #убийца_копов, #женоненавистник и #педофил, маячили повсюду.

— Они не поняли, — пробормотал Доминик. — Почему они не поняли?

Он швырнул телефон на пассажирское сиденье, и тот соскользнул в углубление для ног. Затем, сжав кулаки, напомнил себе, что нужно быть терпеливым, потому что завтра все это обретет для них смысл. Тогда в нем увидят скорбящего вдовца и отца, которого так жестоко подвели те, кто должен был помочь ему. Они поймут, что его вынудили пойти на крайние меры, его вины тут нет. Он — жертва.

Нехватка воздуха в гараже усилила его изнеможение, и Доминика со страшной силой стало клонить в сон. Он включил кондиционер на охлаждение, выключил свет и ощупью пробрался на заднее сиденье, где смог вытянуться во весь рост. Нужно будет переосмыслить остаток своего плана и придумать, как сбежать из Лондона. Но это может подождать. Все может подождать — пока что…

Глава 56

Совещание, созванное после убийства Бекки, было не похоже ни на одно другое из тех, на которых присутствовал Джо. Атмосфера царила мрачная; все испытывали потрясение, гнев и отчаяние.

В зале не хватило места, чтобы вместить всех детективов, готовых предложить свое время и навыки для раскрытия дела, поэтому двери оставили широко распахнутыми — чтобы те, кто терпеливо стоял в коридоре, тоже могли слышать.

Говоря что-либо и выслушивая других, Уэбстер водила кончиками пальцев одной руки по обкусанным ногтям другой. Она пыталась держать ровный тон, но подавленное выражение ее лица свидетельствовало, что смерть Бекки сильно ударила по ней. Они с Нихатом по очереди делегировали отдельные линии расследования разным отделам и командам. Брайан выглядел таким потерянным, словно лишился кого-то из близких родственников. Джо вспомнил, что на столе у Брайана стояла забранная в рамку фотография четырех дочерей старого детектива, и предположил, что Бекка, будучи близким другом семьи, была все равно что пятая дочь.

— Предварительные — и я подчеркиваю, очень предварительные — результаты вскрытия показывают, что нападение на Бекку было осуществлено посредством ее собственной дубинки, — оповестила Уэбстер. — Ранения головы настолько тяжелые, что если б даже парамедики смогли реанимировать ее, она вряд ли смогла бы вернуться к нормальной жизни.

По залу пробежал сердитый ропот.

Никто не озвучил этого, но Джо был уверен: все знали, что Бекка мыслила подобным же образом — она предпочла бы смерть тяжелой умственной инвалидности.

— У ее матери, Хелен, диагностировано кровоизлияние в мозг, сейчас ее ввели в искусственную кому, — продолжила Уэбстер. — Состояние тяжелое, но стабильное. Эван Уильямс и Мэйси, дочь Бекки, тоже остаются в больнице под наблюдением психологов и психиатров, хотя к Эвану уже допустили родителей.

— Думаю, не нужно напоминать всем присутствующим, что мы должны найти Доминика Хаммонда прежде, чем он нанесет новый удар, — вмешался Нихат. — Общественное мнение на нашей стороне — то есть восемь миллионов пар глаз в одном только Лондоне высматривают его. Я хочу, чтобы каждый достоверный телефонный звонок записывался, и по нему должно быть проведено следствие, сколько бы времени это ни заняло. Я хочу, чтобы констебли патрулировали город, чтобы персонал просматривал записи камер наблюдения, сделанные на улицах, в магазинах и в общественном транспорте. Я хочу, чтобы мы бросили на это все наши ресурсы. Во имя Бекки и наших погибших коллег из других экстренных служб — Уильяма Бёрджесса, Зои Эллис и Гарри Доусона — давайте как можно быстрее прижмем этого ублюдка к ногтю.

Следующим выступал Брайан, но Джо, несмотря на все усилия, не мог сосредоточиться на смысле сказанного. Он тихонько выскользнул из зала и направился по коридору к мужскому туалету. Сев в кабинке на закрытую крышку унитаза, опустил голову на руки, чувствуя себя таким же виноватым и бесполезным, как тогда, когда исчезла Линзи. Он должен был знать, что отец разыщет их, должен был высматривать его машину. Может быть, тогда он смог бы защитить сестру. А теперь на его совести была и смерть Бекки, и он не знал, как с этим жить.

Снаружи, в коридоре, постепенно разрастался гул голосов, и Джо предположил, что совещание закончилось. Он открыл дверь кабинки и сделал шаг назад, когда в туалет вошла Уэбстер.

— Как вы себя чувствуете, Джо? — спросила она, в первый раз назвав его по имени.

— Все в порядке, мэм, — ответил он, однако убедить ее было трудно.

— Вы почти ничего не упустили. Камеры наблюдения заметили Хаммонда примерно в то же время, когда мы подъехали к дому Бекки, — сказала она. — По предварительным подсчетам времени, пока мы ждали вооруженное подразделение, он сбежал через заднюю дверь в переулок, который мы не заблокировали.

— Есть какие-нибудь идеи насчет того, куда он сбежал?

— Пока что нет. Но ваши коллеги из ОВРОИ вызвались начать просмотр записей, чтобы вычислить это. Мы уже получаем сотни сообщений от людей, которые, возможно, заметили его.

Джо кивнул.

— Что мне делать дальше?

— Вы можете поехать домой и немного отдохнуть. Брайана и Нихата я тоже отправила по домам. Мне нужно, чтобы к завтрашнему дню вы были в лучшей форме.

У него не было энергии на то, чтобы протестовать.

— Ладно, — ответил он и направился к двери.

— Вы должны помнить, что в ее смерти виноват Хаммонд, а не вы, — добавила Уэбстер.

Но Джо знал, что, если б он перезвонил констеблю Найджелу Моррису и прочитал сообщение о смерти Одри сразу же, он мог бы сложить два и два и добраться до дома Бекки вовремя. Ее убийство было на его совести.

Глава 57

Фонари подсветки, закрепленные над окнами квартиры Джо, заливали комнату молочно-белым сиянием.

У них с Мэттом установилось неписаное правило: кто последним ложится спать, тот и должен закрывать жалюзи и проверять, заперта ли входная дверь. Но к тому времени, когда Джо прибыл домой — вскоре после полуночи, жалюзи были последним, о чем он мог думать. Ему лишь хотелось заползти в уютную кровать и прижаться к своему супругу. Сначала он стянул с себя брюки и рубашку, скомкал их и бросил в мусорное ведро на кухне. Они были испачканы кровью Бекки, и он никогда больше не хотел ни носить, ни вообще видеть их. Потом снова спустился вниз, чтобы изучить свое отражение в зеркале в ванной. Синяки под глазами от удара по переносице уже выцвели, и кожа его казалась бледнее, чем когда бы то ни было. В желудке у Джо было пусто, но есть не хотелось. Он не мог вспомнить, когда в последний раз у него была возможность сесть за стол и съесть что-либо, кроме готовой еды в картонной упаковке, купленной в кафе навынос или в торговом автомате.

Несколько часов назад он написал Мэтту, что будет поздно, но не назвал причины этого, только неопределенно сослался на работу. Он не хотел упоминать ни о своем незапланированном путешествии в Лейтон-Баззард, ни о катастрофических событиях вечера.

Мэтт спал чутко, но когда обзавелся хорошими берушами, то перестал реагировать на все звуки окружающего мира. Сегодня Джо был признателен за то, что, когда он перекинул руку через туловище Мэтта, тот даже не пошевелился. Джо не хотел разговаривать. Он желал лишь тишины, дарующей покой.

Однако, несмотря на усталость и все попытки уснуть, Джо в конце концов вынужден был признать, что ускользнуть в сон ему не удастся. Голова у него кружилась, он ворочался и метался, боясь разбудить Мэтта. Поэтому в итоге выбрался из постели и поднялся наверх, в обеденную зону. Сев, облокотился о столешницу, подпер голову ладонью, и когда волосы упали ему на глаза, он не стал их убирать. Оскар последовал за ним наверх, надеясь, что сможет выпросить ночную прогулку. Он ходил туда-сюда, задевая боком голые ноги Джо, но хозяин почти не обращал на него внимания. Он был занят тем, что смотрел на лондонский пейзаж за окном.

Из-за великолепного вида на Восточный Лондон их квартира стоила значительно дороже других в этом блоке, особенно учитывая раздутые столичные цены. Иногда Джо забывался, глядя на кирпично-стальной горизонт и гадая, что Линзи или его мать подумали бы о его нынешней жизни. Он хотел бы, чтобы они гордились тем, насколько Джо отличается от того человека, который растил его. Наверное, Мэтт был прав, и мать выбрала лучшее, что могла сделать, — двигаться дальше. Если б он мог смириться с участью Линзи, подобно ей, возможно, Бекка осталась бы в живых.

Вдалеке высоко в небесах он различал крошечный мерцающий огонек красного цвета. Тот был укреплен на крыше «Уан-Кэнада-сквер», пятидесятиэтажного небоскреба в квартале Канари-Уорф, чтобы сигналить самолетам и вертолетам о местонахождении здания. Небо над небоскребом время от времени прочерчивали белые зигзаги молний, сопровождаемые отдаленными раскатами грома. Джо предположил, что скоро пойдет дождь, который положит конец неистовой жаре, державшей город в осаде больше двух недель. Подумал: «Жаль, что этот дождь не начался раньше».

Он взял в руки айпэд Мэтта — экран автоматически зажегся — и пролистал ленты новостных сайтов. В каждом из ранних выпусков СМИ за наступающий день новость о Бекке была на самой первой странице. История о его коллеге и подруге была просто идеальным материалом — героическая женщина-полицейский, убитая маньяком, за которым охотилась; похищенный мальчик обнаружен в ее доме вместе с ее осиротевшей дочерью с синдромом Дауна. Лучше не придумаешь.

Многие преподносили это как рассказ о бесстрашной матери-одиночке, пожертвовавшей жизнью, чтобы спасти двоих детей и собственную мать. СМИ иллюстрировали свои истории официальными фотографиями Бекки, которые предоставил им пресс-отдел Лондонского полицейского управления. До этого Джо видел ее только в гражданской одежде, так что для него стали сюрпризом ее снимки в форме офицера полиции. На миг ему захотелось улыбнуться, но вместо этого он почувствовал ком в горле. У нее было такое яркое будущее — и Джо допустил, чтобы это будущее у нее отняли…

Он продолжил читать, а Оскар улегся на пол у его ног. Джо наклонился, чтобы погладить пса по животу и почесать ему за ухом, и пожалел, что люди не настолько просты в общении, как домашние питомцы.

Из всех картин, запечатлевшихся в его памяти за сегодня, одна преследовала его особенно неотвязно. Это был не образ окровавленного, избитого тела коллеги, которое почти невозможно было узнать. Не образ ее матери, которую вкатили на носилках в кузов «Скорой помощи», и не ужасающая пустота в глазах Эвана Уильямса.

Это был образ Мэйси, крепко прижимающей ладошки к повязке, которая закрывала ее глаза; плачущей и понимающей, что вокруг происходит нечто ужасное, но слишком испуганной, чтобы увидеть это. За шесть лет жизни в бессердечном мире она потеряла двух матерей, и был шанс, что бабушка тоже не выживет. И это тоже тяжким грузом ложилось на плечи Джо.

Мягкий перестук начавшегося дождя за открытым окном постепенно усиливался. Раскат грома напугал Оскара. Он дважды гавкнул, затем сбежал по лестнице вниз, к спящему Мэтту, — там, по его мнению, было безопаснее. Джо подошел к окну и протянул руки наружу. В ладони посыпались крупные капли, дождь приятно охлаждал кожу.

Джо посмотрел вниз, на вымощенные брусчаткой дороги, которые окружали здание, — именно такими американские туристы представляли себе лондонские улицы. Мимо их дома каждый день проходили пешие экскурсии, обычно здесь водили «по следам Джека-потрошителя». Они направлялись к Уайтчепелу, расположенному невдалеке. Прошло сто тридцать лет, а личность Джека-потрошителя так и не раскрыта. Теперь Джо ищет современного серийного убийцу — но у этого убийцы есть имя и лицо.

Он отработал сегодня двойную смену и физически был измотан. Каждые четыре часа проглатывал очередную таблетку, чтобы отсрочить наступление мигрени. Когда все закончится, когда убийца Бекки будет схвачен, тогда Джо без жалоб будет готов принять самую сильную в мире головную боль. Он запрется в непроглядно-темной и тихой комнате и позволит мигрени делать свое дело. Потом заново назначит отмененные визиты к специалисту в больнице на Олд-стрит и признается, что не следовал его советам и не следил за своим здоровьем. Он снова начнет посещать психотерапевта и станет тем мужем, которого заслуживает Мэтт.

Просто не сейчас.

Сейчас он должен поймать убийцу Бекки.

Джо спустился вниз, принял душ, не зажигая света, а потом тихонько порылся в ящиках комода в поисках чистой одежды, не запятнанной смертью. Снял с крючка у входной двери ключи от машины Мэтта, оставил ему короткую записку с обещанием объяснить все позже и заверением в любви, выбрался из здания и направился к машине, припаркованной чуть дальше по дороге.

Дождь барабанил по его поникшим плечам. Джо поклялся себе, что предскажет следующий шаг Доминика Хаммонда и перехватит его — даже если это будет последним, что он сделает.

Глава 58

Доминик почти сразу же забыл о трупе Бекки и, переступив его, направился к окну. Выглянул в щель между занавесками и увидел, что улица оцеплена вооруженными полицейскими. Некоторые стояли на одном колене в прямой видимости, другие укрылись за машинами и фургонами — и все они видели его.

Он запаниковал и попытался отпрянуть, но тело не слушалось его. Он как будто замер в этом мгновении, но ощущал зловещее спокойствие, почти отрешенность, и был готов к неизбежной участи, когда из каждого ствола в его сторону полетели пули.

Оглушительные раскаты грома и звук дождя, барабанящего по железной крыше гаража, резко вырвали Доминика из сна. Именно этот гулкий, частый перестук в его сне преобразился в град пуль. Когда Доминик открыл глаза, вокруг было непроглядно темно, и он не сразу понял, где находится. На краткий миг подумал: а что, если это был не сон и этот мрак означает смерть? Пошарив вокруг, он наткнулся на свой телефон, включил на нем фонарик и осознал, что по-прежнему находится в машине Одри. Все мышцы и суставы болели, как после изнурительного приступа лихорадки. Во рту было сухо, тупая боль пульсировала в голове, переносице и плече — последствия его схватки с Беккой.

На часах было 2:05 — он проспал девять часов. Но теперь ему нужно пошевеливаться — и делать это как можно быстрее. Раз уж его лицо и имя появились в СМИ, пройдет совсем немного времени, прежде чем полиция обнаружит этот гараж, арендованный на имя Джона Бингэма. Поскольку вход, он же выход, здесь один, то гараж станет для Доминика смертельной ловушкой.

Одежда была грязной — испачкана не только его собственной кровью, но и кровью Бекки и Хелен. От него воняло потом, и, чтобы совершить последний отрезок своего путешествия, нужно было переодеться. Натянув свою грязную одежду, Доминик выбрался под ливень и на негнущихся ногах направился к большому металлическому ящику, мимо которого пробегал по пути к гаражу, — Армия спасения устанавливала такие для сбора материальных пожертвований бездомным. Ящик был переполнен, вещи свешивались из-под крышки. Доминик обошел ящик с задней стороны, выбил стержни, державшие петли, и залез под крышку. Из вещей, сваленных в ящике, он выбрал футболку, рубашку, пиджак, джинсы и пару кроссовок. Вернувшись в гараж, переоделся во все это и направился к круглосуточной заправочной станции, расположенной в трех улицах от гаража. В магазине при станции набрал в корзину бутылок с негазированной водой, добавил некоторое количество предметов гигиены, потом выскочил за дверь, прежде чем кассирша, сидящая за плексигласовым щитом, успела поднять голову от мобильного телефона и заметить его.

Небо над головой разорвала очередная молния, когда Доминик в последний раз вернулся в гараж. Используя одноразовую бритву и зеркальную сторону компакт-диска, он побрился в первый раз с тех пор, как изображал Меган перед Беккой и ее коллегой. При помощи маникюрных ножниц из аптечки первой помощи преобразил свои волнистые волосы в короткую стрижку, затем надел очки для чтения с увеличивающими линзами и спрыснул дезодорантом позаимствованную в ящике одежду, от которой исходил затхлый запах. Оставалось почистить зубы — и он готов ехать.

Но когда Доминик повернул ключ в замке зажигания, ничего не произошло. Попробовал еще раз, потом еще, а затем прекратил попытки. Он наконец-то вспомнил, что уснул, включив кондиционер и вентиляцию. Должно быть, это разрядило аккумулятор. В ярости Доминик ударил кулаками по рулевому колесу, потревожив больную ключицу. Он с самого начала планировал взять машину Одри и именно поэтому потратил на ее восстановление столько денег. А теперь из-за собственной беспечности придется бросить ее… У Доминика было такое ощущение, будто он подвел саму Одри.

Тридцать минут спустя Доминик укрылся под навесом возле шоу-рума кухонной мебели. Он ждал, и наконец подъехал нужный автомобиль. «Фольксваген Поло» второго поколения был достаточно старым, чтобы его дверцы не запирались автоматически при включенном зажигании, и достаточно обычным, чтобы не выделяться среди других.

Здоровой рукой Доминик распахнул дверцу и семь раз ударил водителя по голове и лицу, сбив с него очки — они улетели куда-то под пассажирское кресло. Потом перегнулся через оглушенного парня, расстегнул его ремень безопасности, вытащил водителя из машины и бросил его на пустой дороге. Отъезжая прочь, с радостью отметил, что бензобак полон на три четверти. Топлива было вполне достаточно, чтобы добраться до места назначения.

Дождь и гром начали ослабевать, когда он навеки оставил свою прежнюю жизнь в Лондоне и вырулил на трассу М20. Включив радио, прощелкал несколько радиостанций, прежде чем остановиться на ночной волне, передававшей песни о любви. «Someone Like You» певицы Адель застала его врасплох. Он вспомнил, как Одри, любившая эту песню, прослушивала альбом на повторе в течение всего их отпуска во Франции. Но в тот вечер, когда он застал ее в тускло освещенном патио танцующей медленный танец с Батистом, все изменилось…

За несколько дней до этого, играя в прятки с детьми Батиста, Доминик нашел одного из них под верстаком в гараже. Направляясь к выходу, он заметил бутылку антифриза.

Его мобильный телефон в этой французской глуши давал лишь ограниченный доступ в интернет, но Доминик все равно «нагуглил», что потребуется лишь относительно небольшая доза антифриза, подлитая в любимое вино Батиста, чтобы положить быстрый конец его отпуску. Почти неделю Доминик боролся со своей совестью, пока не заметил, что соперник, прячась в оранжерее, фотографирует ничего не подозревающую Одри, сидящую у бассейна в купальнике. В отместку Доминик добавил яд не в одну, а в две бутылки — просто чтобы удостовериться, что дело будет сделано наверняка.

В тот же вечер, к радости Доминика, Батист опустошил первую бутылку шираза в одиночку. Естественный сладкий вкус антифриза маскировал горькие последствия. А поскольку Батист был жадным, то и вторую бутылку практически прикончил, ни с кем не делясь. На следующее утро он пропустил завтрак из-за сильной боли в желудке — его тело пыталось бороться с этиленгликолем в крови. Вскоре после того как начались галлюцинации, Батиста на носилках погрузили в машину «Скорой помощи», и на его лице уже не было того выражения самодовольства, которое Доминик так ненавидел. Пока остальная семья по очереди дежурила у больничной койки, Доминик провел остаток отпуска, занимая ребятишек — и посредством этого проживая детство, которого был лишен. Еще он пропустил винные бутылки через два цикла мытья в посудомойке и только затем бросил их в ящик для стеклянного вторсырья. Когда прибыла жандармерия, дабы расследовать случай отравления, никаких улик уже было не отыскать. Это могло случиться в любом из множества ресторанов, которые Батист посещал во время своего пребывания здесь.

В последующие месяцы Одри каждый пятничный вечер прямиком из детского сада, где продолжала работать, отправлялась прямо на вокзал Сент-Панкрас, чтобы сесть на скоростной поезд «Евростар». Она ездила в Париж, чтобы помочь с детьми матери и сестре, пока Батист находился в больнице. Хотя доказать это было невозможно, однако Кристина винила стресс в том, что у нее случился выкидыш.

Одри возвращалась домой, к Доминику, только вечером в воскресенье, совершенно разбитая. Он придерживал язык, хотя его все сильнее раздражало то, что она ставит семью превыше его. В конце концов Доминик придумал способ снова стать для Одри главным приоритетом. У них должен быть общий ребенок.

Одри забыла принять противозачаточные таблетки в предписанной последовательности, и в тот вечер он соблазнял ее алкоголем и вкусным домашним ужином, но сначала она отмахивалась от его заигрываний. В конце концов сдалась, но настояла на том, чтобы он надел презерватив — не зная, что Доминик заранее проколол латекс в нескольких местах. Неделю спустя, когда она так и не нашла времени дойти до аптеки, он повторил уже испытанный метод соблазнения. А через месяц проснулся оттого, что Одри тошнило над унитазом. Тест на беременность подтвердил его ожидания.

Поездки Одри в Париж сделались более редкими, и Доминик с гордостью смотрел, как округляется ее живот. Они строили планы на будущее. Доминик в восторге записал их на все доступные курсы для будущих родителей. Старался, чтобы эти курсы приходились на выходные — это мешало Одри ездить куда бы то ни было. Ей пришлось ограничиться сообщениями — родные писали ей о том, что Батист ждет донора на пересадку печени. Узнав, что будущий ребенок — сын, Доминик был на седьмом небе от счастья. Одри решила назвать его Этьеном, в честь своего покойного дедушки.

Тот день, когда Доминик ушел на работу, оставив дома мобильный телефон, стал роковым. Вернувшись, он увидел, что Одри сидит за обеденным столом; покрасневшие глаза резко выделялись на ее бледном лице. Первой его мыслью было, что она потеряла ребенка, и внутри у него разверзлась холодная бездна.

— На моем айпэде сел аккумулятор, и я взяла твой телефон, чтобы выйти в Сеть, — начала Одри. Она тщательно выбирала слова, как будто отрепетировала их заранее. — Я хотела ввести в поле поиска «антацид», но автозамена завершила «ант» как «антифриз». Судя по истории в твоем мобильнике, ты делал запросы «сколько антифриза нужно, чтобы убить человека», и «симптомы отравления антифризом».

Она сделала паузу, и между ними повисло тяжелое молчание. Сердце Доминика сначала замерло, потом забилось с удвоенной частотой. Это была дурацкая ошибка — не замести следы, и с тех пор эту ошибку он ни разу не повторял.

— Я «гуглил» это, когда Батист попал в больницу и тесты показали, чем он отравлен, — объяснил он.

Одри всмотрелась в лицо любовника, выискивая признаки лжи.

— Честное слово, дорогая, — добавил Доминик. — Да, мы с ним не любили друг друга, но ты действительно считаешь, что я мог бы причинить ему вред? Или кому-либо другому?

Ее лицо оставалось каменным, и ему стало не по себе.

— Батиста увезли в больницу в субботу, двадцать шестого августа, — сказала Одри. — А твой телефон утверждает, что ты проводил этот поиск в среду, двадцать третьего.

Мозг Доминика лихорадочно перебирал возможные варианты. Можно было сказать правду и принять все последствия — или же продолжать лгать и надеяться, что она решит поверить ему. И хотя Одри не была доверчива и неплохо разбиралась в технологиях, он выбрал последний вариант, с растущим отчаянием возразив:

— Помнишь, как мы приехали во Францию и мой телефон никак не мог найти сеть? Сколько ему понадобилось, чтобы поймать сигнал, — три дня? Наверное, из-за этого на нем сбились часы и календарь.

— С того момента, как Батист попал в больницу, и до постановки диагноза прошло три дня. Почему ты заподозрил именно отравление антифризом, а не что-то другое? — Она стояла, сложив руки на груди и холодно глядя на Доминика.

Они напоминали две шахматные фигуры на противоположных сторонах доски, каждая из которых ждет, пока другая сделает ход. Одри начала действовать первой — она швырнула в Доминика его телефоном. Тот отскочил от плеча, ударился о каминную доску и упал на пол. Доминик шагнул к Одри, и она дала ему пощечину. В ответ он схватил ее за плечи и, прижав к стене, взмолился:

— Ты должна мне поверить…

— Ты лжец! — крикнула она. — Больной, сумасшедший лжец!

Ее слова причинили ему такую боль, какую никогда не причиняла ни одна другая женщина.

— Прошу тебя, Одри…

— Отпусти меня, или я закричу на весь чертов дом.

Доминик неохотно повиновался, и Одри метнулась в спальню. Он последовал за ней и увидел, что она вытаскивает из-под кровати чемодан и начинает набивать его своими вещами.

— Ты не оставишь меня, — сказал он.

— Взгляни на меня, — парировала она. — Ты говорил мне о дурных делах твоей матери… Так вот, ты ничем не лучше ее. Я не собираюсь делить с тобой дом и ребенка. Мы уедем как можно дальше от тебя.

— Нет! — закричал Доминик. — Ты не можешь забрать моего ребенка.

— Могу и заберу.

Доминик почувствовал, как вокруг него сгущается красный туман. Впервые за много лет он был не в состоянии его контролировать — а на глазах у Одри такого с ним вообще никогда не случалось. Он сграбастал ее за плечи и встряхнул, заставляя одуматься. Прорычал:

— Ты не сделаешь то же, что все остальные. Никто больше не посмеет покинуть меня.

Затем схватил ее одной рукой за подбородок и сжал ее щеки так крепко, что они сошлись у нее во рту. В этот момент он любил ее так сильно, что предпочел бы убить, нежели позволить жить вдали от него. Но когда увидел в ее глазах тот же страх, который видел в глазах Кэлли, когда встречался с ней в коридорах общежития, то отпустил Одри.

Она сдержала свое обещание и закричала, умолкнув лишь тогда, когда Доминик с силой толкнул ее к стене. Она упала на пол, неловко, с хрустом подвернув под себя запястье. Только тогда он осознал, как далеко зашел.

Остаток ночи он отказывался позволить ей поехать в травмпункт, чтобы врачи могли осмотреть ее запястье, — боялся, что если она выйдет из дома, то не вернется. Все это время пытался убедить ее, что он не в ответе за смертельно опасное состояние Батиста. К рассвету Одри все-таки сдалась и сослалась на то, что у нее из-за беременности шалят гормоны, потому она ведет себя так неразумно. В итоге, убежденный, что они достигли понимания, Доминик предложил сходить в аптеку и купить болеутоляющее. Но когда он вернулся всего пятнадцать минут спустя, Одри исчезла. Единственной вещью, оставшейся от нее, было платье, которое он купил ей на день рождения, — оно так и висело в ее части почти пустого гардероба. А на комоде лежало подаренное им серебряное кольцо.

В последующие дни и недели Доминик неустанно звонил на мобильник Одри, все сильнее беспокоясь о том, куда могла отправиться она с их нерожденным ребенком. Он оставлял десятки голосовых и текстовых сообщений; иногда, в минуты грусти и одиночества, умолял ее вернуться, в других случаях, теряя контроль над своей яростью, угрожал ей. Он даже не знал, читала ли она эти сообщения, слушала ли их.

Доминик спросил Памелу, соседку снизу, не видела ли она отъезд Одри, и хотя та сказала, что не видела, его это не убедило. Он перевернул всю квартиру вверх дном в поисках каких-либо следов, пока на пороге не появились полицейские, которых вызвал кто-то из соседей, заподозривших ограбление.

Когда Доминик обратился в детсад, где работала Одри, ему сообщили, что она ушла на больничный на неопределенный срок. Потом он приехал в парижский дом ее родителей, но ему сказали, что Одри здесь нет, и, если он когда-либо снова посмеет сюда явиться, его вышвырнут прочь. Их явно предупредили о том, что между ним и их дочерью случилось что-то серьезное, но не сказали о том, что он сделал с Батистом, иначе в дело уже вмешалась бы полиция.

Тоска Доминика по любви всей его жизни с каждой неделей делалась все более глубокой. Он закрывал глаза и вспоминал, каким бархатистым был живот Одри во время беременности, когда она втирала в растяжки масло. Вспоминал, как менялся ее запах, становясь более насыщенным по мере того, как в ней росла другая жизнь. Недели перерастали в месяцы, и этот запах постепенно выветрился из квартиры.

За два месяца, прошедших после исчезновения Одри, Доминик так ни разу и не появился в строительной компании, где работал. Он написал своему начальнику Люку короткое письмо с заявлением об увольнении и игнорировал поток ответных сообщений с угрозами подать в суд за нарушение контракта. Сбережений Доминика хватало на то, чтобы жить, не работая, а потребность найти Одри переросла в одержимость.

Только спустя девять долгих месяцев после предполагаемой даты рождения их ребенка в почтовом ящике каким-то чудом возникло письмо, адресованное Одри, — от ее банка. Из-за административной ошибки и сбоя данных письмо отправили по старому адресу, написанному на конверте, но в правом верхнем углу самого письма был проставлен другой, новый адрес — где-то в Западном Лондоне.

Через час Доминик уже стоял у ее дверей, не зная, что сказать. Он решил просто вверить себя ее милосердию. Потом, увидев, как искренне он раскаивается, она обязательно впустит его в дом, покажет ему его сына, и они начнут заново строить свою жизнь как одна семья.

Он постучался, и, когда дверь приоткрылась и Одри выглянула в щель, Доминику показалось, что у него сейчас подломятся ноги. Он улыбнулся ей — но улыбка осталась без ответа.

— Non! — крикнула Одри в панике от его появления. — loigne-toi de moi[35].

Она захлопнула и заперла дверь прежде, чем он успел хотя бы ступить на порог.

— Одри, прошу тебя, я просто хочу поговорить.

— Убирайся, — отозвалась она. — Оставь нас в покое.

«Нас», — подумал Доминик. Все, что отделяло его от его сына, — это дверь и упрямство Одри.

— Я просто хочу объяснить. Там, во Франции, я не мог мыслить ясно. Мысль о том, чтобы потерять тебя из-за Батиста, была невыносима, поэтому я сделал то, что сделал. Ты должна меня простить.

— Я звоню в полицию, — крикнула Одри.

Доминик напрягся всем телом, услышав в квартире младенческий плач, — он был так мучительно близок к тому, чтобы увидеть своего сына. Бросился к окну квартиры и сквозь матовое стекло смог едва-едва различить луч света, пробивавшийся в дверной проем. Снова постучал в дверь, и, когда Одри не ответила, начал колотить по двери ладонями, потом кулаками. Он чувствовал, как закаленное стекло дрожит в раме. В крайнем случае он мог его разбить.

В конце концов входная дверь отворилась, и Доминик на какое-то время лишился слов, снова превратившись в тихого маленького мальчика, напуганного яростью матери.

— Как ты меня нашел? — спросила Одри.