Последняя жертва Маррс Джон

Глава 40

Посмотрев в зеркало заднего вида, он заметил, что на висках у него резко проступили вены. Крепко закрывая глаза, чувствовал, как эти вены пульсируют, словно готовясь взорваться.

Это все, что он мог сделать, чтобы не ринуться обратно в офис и не показать Маргарет, кто на самом деле скрывается под той маской, которую он носит. Он чувствовал, как ярость его разгорается. Какое право Маргарет имела вот так угрожать? Как она смела использовать его, а потом выкинуть, словно мусор, только из-за того, что у нее проснулась совесть в отношении семьи, о которой она даже не думала, когда трахалась с ним? Кто она такая, черт побери, чтобы отвергать его? Пустое место, баба средних лет, говорит ему, что их маленькие грязные отношения окончены? Он подумал — нет, хватит с него женщин, которые говорят, будто устали от него. Они должны начать играть по его правилам, а не наоборот. Ему отчаянно хотелось прижать Маргарет к полу в офисе, сжать ладони у нее на горле и задушить ее, слыша, как она отчаянно пытается сделать последний вдох, видя, как беспомощно сучит руками и ногами, пытаясь оттолкнуть его…

Единственным, что мешало ему преподать Маргарет урок, было то, что сделать с ней что-либо было слишком рискованно. Все убийства, которые он совершал до сегодняшнего дня, прошли успешно именно благодаря тщательному планированию. Он не мог допустить, чтобы одна спонтанная смерть разрушила все его труды. Кроме того, убить кого-либо голыми руками и без анестезии и инструментов — это было бы слишком личным. А такое личное отношение он приберегал для последнего имени в своем списке. Позже, достигнув своей цели, он напишет в Фейсбук мужу и дочери Маргарет, приложив записи ее занятий в офисе в сверхурочные часы, — и пока что этого хватит.

Вжав в пол акселератор, он проскочил два перекрестка на желтый свет, гудя другим водителям, которые нагло ползли вокруг с разрешенной скоростью.

Отказ со стороны Маргарет вызвал у него знакомое чувство отвержения, внушенное еще матерью. И сейчас, как ни пытался, он не мог не видеть перед собой ее лицо. Он по-прежнему помнил вонь ее разлагающегося тела, которое обнаружил, вернувшись из университета на Рождество. Она лежала на спине, распростершись на линолеумном полу в кухне, покрытая пятнами, раздувшаяся, все еще сжимая в руке бутылку дешевого сидра. Он оставил ее лежать там, забрал из ее кошелька остатки пособия по инвалидности и заплатил ими за три ночи в гостинице «Холидей инн».

Две недели спустя ему позвонили из полиции и сообщили, что ее нашли соседи, жаловавшиеся на вонь. Он не стал организовывать ее похороны и даже не присутствовал на них — пусть этим занимается местный совет. Он ничего не был должен своей матери. Когда-то, несмотря на все те ужасные вещи, которые она проделывала с ним, у нее был сын, который беззаветно любил ее. Но вместо благодарности это, похоже, вызывало у нее еще более глубокую ненависть. Поэтому его чувства к ней постепенно испарились, и в конечном итоге он стал искать любви чьей угодно, только не ее. И теперь не чувствовал ничего, кроме презрения, к тем людям, которые не ценили то, чем располагали.

Наконец он не успел проехать улицу до красного сигнала светофора. Затормозив позади другого автомобиля, воспользовался возможностью, чтобы снюхать с тыльной стороны кисти еще одну порцию кокаина. Она была больше, чем предыдущие; боль промчалась по носоглотке со скоростью пули и угнездилась в самом центре мозга.

«Живее, мать твою!» — подумал он, ожидая, пока переключится светофор. Он знал, что в таком взведенном состоянии опасен сам для себя, что если позволит себе остаться на людях — злому и под наркотиками, — то может совершить ошибку и пустить прахом все предыдущие труды. Но он не мог себя контролировать. Если б только обуздать злость на Маргарет, на Кэлли, на мать, на всех женщин, обращавшихся с ним так ужасно… только доехать до жилья, где он сможет залечь на следующие несколько дней, а потом заново собраться с силами…

Свет переключился на зеленый, и он нажал на газ. Однако стоящий впереди него «Фиат-500» по-прежнему не трогался с места. Он снова посигналил, громко и протяжно, но автомобиль так и стоял. Какого черта, издеваются там, что ли?

Вне себя от ярости, он распахнул дверцу своей машины, направился к «Фиату» и, ударив кулаком по стеклу со стороны водителя, заорал:

— Ты что делаешь? Какого хрена не двигаешься?

Водитель оказался женщиной, и это еще сильнее разъярило его. В его нынешнем невменяемом состоянии она воплощала каждую женщину, которая попадалась ему на пути или рушила его планы. Всех, кроме Одри. Одри делала его лучше.

Он схватился за ручку двери — она оказалась заперта.

— Открой немедленно! — прорычал он. Вместо этого женщина одной рукой сжала рулевое колесо, а второй продолжила крутить ключ в замке зажигания. — Не смей меня игнорировать, — продолжил он, — или я расколочу это долбаное стекло и выволоку тебя наружу!

Он был искренен в каждом своем слове, до тех пор пока она не повернула голову, чтобы взглянуть на того, кто на нее напал, — и тогда осознал, что это всего лишь испуганная девушка, почти подросток. Неожиданно двигатель ее машины включился, и она помчалась прочь. Но на светофоре уже горел красный свет, и машина с девушкой оказалась прямо на пути белого курьерского фургона.

Он замер на месте. На несколько секунд его парализовал звук металла, скрежещущего по металлу, бьющегося стекла, запах разлившейся охлаждающей жидкости и резины, стирающейся об асфальт. Много раз он рассматривал фотографии с места аварий и закрывал глаза, пытаясь представить звуки, крики о помощи, панику. Теперь, когда все случилось наяву, ему стало ужасно не по себе.

Он быстро пришел в себя, запрыгнул обратно в свою машину, сделал крутой разворот в три приема, заехав одним колесом на тротуар, и умчался прочь в поисках объездного пути к нужному месту. Часто дыша, включил радио, чтобы отвлечься от того, что он только что сделал с той девушкой. Из динамиков заиграла песня Робби Уильямса «Rock DJ», и он вспомнил, что часто слышал эту музыку во времена своего студенчества. Он танцевал под нее с Кэлли. Нет, поправил он себя, не с Кэлли, он танцевал под нее с Одри. Или он еще был с Кэлли, когда впервые услышал эту песню? Он не мог сказать точно.

Не так давно он помнил все отчетливо — иногда слишком отчетливо. Это было ключевым пунктом для того, чтобы его операция прошла как по маслу. Но в последнее время что-то изменилось. Теперь ему важно было исполнить свой план до конца, и это держало его в напряжении. Однако лица размывались, воспоминания путались. Даже те, которые он ценил больше всего, те, которые тщательно выбирал, чтобы они вносили проблеск света в самые мрачные его дни, оказались погребены под лавиной зла, причиненного им другим людям.

Он заставил себя снова подумать об Одри. Она была единственной, кто мог его успокоить, когда он чувствовал себя вот так. Он нуждался в том, чтобы оказаться рядом с ней, в том, чтобы снова ее увидеть. Он свернул с запланированного маршрута и через десять минут припарковался перед ее квартирой в Шепердс-Буш. Окна жилища выходили на боковую сторону здания, света в них не было, шторы были задернуты. Ее не было дома, и в его желудке вновь открылась сосущая пустота. Он достал телефон из отделения на дверце машины и пролистал десятки хранившихся там фотографий, сосредоточившись на альбоме со снимками, которые они делали во время отдыха в Брайтоне.

Глядя на Одри — на снимке она стояла по колено в воде, закатав джинсы и прислонившись к деревянной опоре причала, — он вспоминал, что никого никогда не любил так сильно, как ее. Это сразу же оказало на него успокаивающее воздействие.

После знакомства той прекрасной, волшебной ночью на свадебном приеме у Люка и Габриэль они обменялись номерами телефонов и каждый вечер после этого проводили вместе. Одри заставила его ждать три недели, прежде чем пригласить в свою постель, и он с радостью проявлял терпение. После Кэлли у него были отношения с другими женщинами, но он заводил их только ради сексуального удовлетворения, и они значили для него не больше, чем вежливое рукопожатие с клиентом. Однако Одри была другой, и даже в спальне намного более гармонировала с ним, чем кто-либо, с кем он спал прежде.

Одри озаряла собой комнату, как только входила в нее, и он видел, как и мужчин, и женщин тянет к ней. С ранних дней своей учебы в университете он не наслаждался жизнью в обществе так, как с ней и ее многочисленными друзьями и знакомыми. Однако он все время приглядывал за мужчинами ее подружек. Он знал, как устроены их мозги, и ни за что не позволил бы ей засматриваться на кого-то еще.

Он вспомнил их первое совместное лето во Франции. Каждый год на две недели Одри со своей сестрой Кристиной, ее мужем Батистом и их тремя детьми поднимались вверх по долине Луары и проводили отпуск в частном шато, который родители Одри снимали на этот срок. Все проводили дневное время в бассейне или около него, посещали винодельни, грелись на солнце или осматривали ближайшие живописные деревеньки и городки.

Одри поддерживала близкие отношения со своими родными — то, в чем у него не было никакого опыта. Он не знал своего отца, а его мать унесла в могилу имена его единоутробных братьев и сестер, которых за годы жизни отдала на попечение социальных служб. Она часто напоминала ему, что он являлся избранным ребенком и должен был испытывать благодарность за то, что она оставила его при себе, а не отдала, как остальных. Но он предпочел бы жить так, как они, чем вести ту жизнь, к которой она его вынуждала. Как-то вечером Одри вызвалась посидеть с племянницами и племянником, дав супругам возможность насладиться ужином в местном рыбном ресторане — без постоянных требований со стороны детишек в возрасте от трех до шести лет. Он никогда не нянчился с детьми, так что это было крещение огнем, и он узнал, что вечернее купание малышей — это мокрое и грязное дело для всех в него замешанных. Но он наслаждался каждой минутой. Он отчаянно хотел обзавестись собственной семьей и обязательно — сыном. Он возместил бы своим потомством все ошибки и жестокости, которые совершила его мать. Но когда набрался храбрости, чтобы поднять этот вопрос, Одри отмахнулась.

— Мы вместе недостаточно долго для этого, — сказала она. — У половины детишек в моей группе родители не живут вместе. Считай меня старомодной, но я хочу, чтобы моего ребенка растили оба родителя сразу, а не по очереди.

— Ты говоришь так, словно думаешь, что наши отношения будут недолгими, — печально отозвался он.

— Я просто реалистка. Никогда не знаешь, что случится в будущем.

— Понимаю, — сказал он ей, хотя на самом деле не понимал этого. И со временем то чувство ненадежности, которое разрушило его отношения с Кэлли, настигло его и в новой любви. Он не мог представить себе свое существование без Одри. Боялся потерять ее, боялся остаться один, боялся, что, если никто не будет его любить, он закончит жизнь как мать.

По тротуару к его машине приблизился регулировщик парковки и жестом велел отъехать от двойной желтой линии, на которой он припарковался. Он уехал прочь и в конце концов вырулил на стоянку позади современного многоэтажного дома. Оказавшись в частично обставленном жилище на восьмом этаже, опустился в парусиновое кресло перед балконом и стал смотреть в ночное небо Северного Лондона. Вскоре услышал бурчание в животе, бурление кислоты — как будто желудок пытался переварить сам себя. Надо было что-нибудь поесть, и он выругал себя за то, что не купил никакой еды по дороге.

Двадцать минут спустя, низко надвинув козырек бейсболки, он взял корзинку из стопки у раздвижных дверей супермаркета и отметил расположение камер безопасности, тщательно следя за тем, чтобы не поворачиваться к ним лицом. Воспоминания об Одри и о ее родной Франции вызвали в его памяти картины того, как она знакомила его с местной кухней. Ему захотелось хлеба, сыра и мяса, поэтому он пошел по безлюдным проходам, наполняя свою корзину сырами рокфором, эпуасом и бри де Мо, потом добавил копченое мясо, террин[31] и три паштета с разными вкусами. Но, направившись к хлебному отделу, внезапно остановился.

У раздвижных дверей стоял маленький мальчик, еще дошкольник, одетый в пижаму с Человеком-пауком и домашние тапочки. С лязгом уронив корзину на пол, он закрыл глаза и так стоял некоторое время, прежде чем открыть их снова, как будто боялся, что недосып мог вызвать у него галлюцинации. Но это не было галлюцинацией.

Он быстро повернул голову и окинул взглядом торговый зал, ожидая увидеть встревоженного взрослого, бегущего к малышу. Но мальчик был один. Насколько он мог видеть, они были вдвоем во всем магазине. Ребенок не выглядел испуганным и стоял неподвижно, держа в одной руке пластиковый совочек, а большой палец другой сунув в рот. Они некоторое время смотрели друг другу в глаза, потом он наконец подошел к мальчику и наклонился. Чтобы быть на одном уровне.

— Привет, — мягко сказал он и поднял руку, слегка поведя ладонью. — Как тебя зовут? Я Доминик.

Он повторил про себя: «Доминик».

Зои, Маргарет, его коллеги по офису — все они знали его под именем Джон Бингэм, которое он использовал для полиса национального страхования и банковского счета. Он так давно вжился в эту фальшивую личность, что было странно снова слышать свое настоящее имя.

Доминик не осознавал, как сильно дрожит, пока не опустил поднятую ладонь. Он протянул руку мальчику, который настороженно смотрел на него. Потом ребенок протянул ему навстречу тонкую ручонку.

Сенсор открыл раздвижные двери, и Доминик с мальчиком скрылись в ночи.

Глава 41

— Привет, дружок, — сказал Джо, когда Оскар встал на задние лапы, а передними уперся в ноги хозяина.

Джо опустился на колени, и Оскар принялся радостно вылизывать его шею и щеку. Погладив шерсть на животе пса, Джо закрыл за собой входную дверь. Хоть кто-то в этой квартире рад его видеть.

Оскар метнулся в спальню, схватил веревочную игрушку, которую прятал возле комода, и уронил ее к ногам Джо в надежде, что они поиграют в перетягивание каната.

— Дай мне несколько минут, я хочу сначала увидеть Мэтта, — ответил Джо, и пес послушался, словно понимал, что у хозяина есть более насущные дела.

Джо помедлил, протирая саднящие глаза и готовясь к предстоящей стычке. Работая допоздна и просеивая все записи с камер наблюдения больницы, он, как мог, оттягивал возвращение домой. Это имело свою цену — перед глазами у него все расплывалось, и для того лишь, чтобы сфокусировать взгляд, ему понадобилась двойная доза рецептурных капель.

Лестница показалась ему более крутой, чем обычно, когда он поднимался наверх, где за обеденным столом молча сидел Мэтт. Перед ним были разложены образцы ткани, картонные квадратики разного цвета, а в блокноте были записаны результаты замеров. Настенный телевизор транслировал круглосуточные новости Би-би-си, но звук был выключен.

— Привет, — начал Джо и наклонился, чтобы поцеловать Мэтта в макушку. — Как прошел день?

— В делах, — отозвался Мэтт холодным тоном; примерно это и предполагал Джо.

— Это потому ты не взял трубку, когда я звонил?

— Отчасти. Я смотрел по телевизору пресс-конференцию, где твое начальство рассказывало об этом следствии. Полагаю, ты все еще этим занимаешься? Потому что я на самом деле не знаю, что происходит сейчас в твоей жизни.

— Мы можем поговорить насчет того, что было сегодня утром?

Джо сел за стол напротив Мэтта; тот снял очки и сложил руки на груди, глядя в глаза супругу.

— Ты только взгляни на свои глаза, — сказал он. — Красные, как у кролика. И тебе трудно разглядеть меня как следует, верно?

— Извини, — ответил Джо. — Мне очень жаль.

— И я верю, что тебе жаль. Но почему — в то время как ты клялся мне, что больше не будешь так делать, — я обнаруживаю тебя в торговом центре, где ты опять высматриваешь свою сестру?

— Не знаю.

— Этого ответа недостаточно. Попробуй еще раз.

Джо покачал головой и поднял руку, чтобы сжать пальцами переносицу, но она все еще была распухшей после перелома.

— Я отправился туда, потому что не хочу отказываться от нее. И я не знаю, как смогу прожить остаток своей жизни, не зная, что сделал с ней мой отец.

— Ты же не фантазер, ты реалист и должен понимать, что Линзи не могла остаться в живых. Это было слишком давно. Шансы на то, что ты найдешь ее, бесконечно малы, и в глубине души ты это понимаешь, верно?

— Понимаю, понимаю, — вздохнул Джо.

Но если труп не найден, остается надежда, и слово «чудо» существует в мире не без причины. До тех пор пока он не получит абсолютное, стопроцентное доказательство ее смерти, он не будет знать покоя.

— Нужно ли напоминать тебе о том, что было в прошлый раз, когда ты поставил себя в такое положение? Сразу после оглашения твоего диагноза.

— Это другое.

— И в чем же отличие?

Джо открыл было рот, но не смог подобрать подходящий ответ. Оба понимали, что Джо нарушил свое слово — обещание, что больше не будет зацикливаться на попытках найти Линзи. И теперь он пытался понять, в какой момент неразборчивый голос сестры у него в голове сделался слишком громким, чтобы его можно было игнорировать.

— Для тебя это стало одержимостью, — продолжил Мэтт. — В конечном итоге превратилось в единственную вещь, о которой ты мог думать. Дошло до того, что ты не мог спать, потому что, едва закрывал глаза, видел только кадры, которые каждый день просматривал на компьютере, надеясь, что на одном из них может оказаться она. Это было похоже на зависимость наркомана, и оно почти сломило тебя. Оно почти сломило нас. Ты на два месяца ушел на больничный с нервным истощением. И только бог ведает, какой физический вред это тебе причинило. Тебя предупреждали, что так и будет, но ты не сделал ничего, чтобы помочь себе.

Джо промолчал, только со стыдом опустил голову. Поиски Линзи превратились из стремления в навязчивое желание, над которым он потерял контроль. Они стали единственным, что имело значение. Почти весь тот период — три года назад — был для него смазанным пятном, в котором проступали хаотичные обрывки воспоминаний.

— Ты говорил своему психотерапевту о том, чем занимаешься?

— Нет, — ответил Джо.

— А как думаешь, следовало сказать?

— Я у нее не был.

— Что? Ты же клялся, что ходишь!

— И ходил какое-то время, но потом отменил все приемы.

— Когда?

— Два месяца назад.

— Почему?

— Потому что знал, что она подумает то же самое, что ты, и не одобрит.

— Если твой супруг и твой психотерапевт, которой ты платишь за то, чтобы она залезла к тебе в голову и починила все порушенное, считают эти твои поиски ужасной идеей, о чем это тебе говорит?

Джо кивнул.

— Но на этот раз все иначе.

— Я уже это слышал, но ты так и не объяснил почему!

— Потому что сейчас у меня все под контролем.

— Тогда куда ты ходил каждый вечер среды, раз уж солгал насчет консультаций у психотерапевта?

— Я задерживался на работе.

— И снова пытался найти Линзи в Сети?

— Иногда.

Когда у Джо заканчивались непросмотренные кадры в «Пойманных на камеру», он вместо этого наугад листал страницы разных людей в Фейсбуке или «Твиттере».

— Думаю, надо связаться с твоей матерью. Может быть, она сумеет вбить тебе в голову хоть немного здравого смысла.

— Нет! — резко возразил Джо. — Она сделала свой выбор, теперь пусть живет с этим.

— Она сделала выбор — продолжать жить дальше; как ты можешь отвергать ее за это?

— Потому что она отказалась от своей дочери! Как мать могла поступить так?

— А какая была альтернатива? Жить в адском напряжении всю оставшуюся жизнь?

— Но она заменила Линзи, заменила нас обоих, когда создала с ним новую семью.

— «Его» зовут Лен, он твой отчим, он хороший человек, и у них две общие дочери, которых ты не признаешь и вообще едва знаешь.

— Не хочу их знать, они не имеют ко мне никакого отношения!

— Ох, повзрослей уже, Джозеф, — устало отозвался Мэтт. — Ты ведешь себя, как обиженный маленький мальчик, который вынужден с кем-то делить маму. Тебе следует перестать наказывать других людей только потому, что ты не одобряешь их выбор. Она не забыла Линзи, и наверняка не проходит ни дня, чтобы не думала о ней — или о тебе, если уж на то пошло. Но если б она не позволила себе двигаться дальше, то застряла бы в том моменте двадцатишестилетней давности, и с твоей стороны нечестно ожидать от нее такого.

Джо поднял голову, чтобы взглянуть на Мэтта — впервые с тех пор, как сел за стол. Мэтт не стеснялся в выражениях, когда дело доходило до семейных споров, но суровое выражение его лица застало Джо врасплох.

Мэтт положил руку на его плечо.

— Я говорю тебе это, потому что люблю тебя, — твердо произнес он. — Это должно прекратиться. Больше всего на свете я хочу, чтобы ты нашел свою сестру, но этого не будет. Следующие пять или десять лет будут для нас нелегкими, мы оба это знаем. Но я буду с тобой, буду помогать, когда настанет время. Однако это нечестно по отношению ко мне — приближать его, подвергая себя такому стрессу. Ради себя, ради нас, пожалуйста, запишись на прием и пообещай мне, что больше не будешь заниматься этими поисками.

Джо кивнул и ответил:

— Обещаю.

Однако он знал, что не может гарантировать этого — даже если б у него была самая сильная воля в мире.

Глава 42

— О, гляньте, кто вернулся, чтобы портить нам настроение! — пошутил один из коллег Джо, когда тот вошел в ОВРОИ. — Прошу всех обратить внимание — блудный сын вернулся.

Остальные сотрудники отдела повернули головы и в шутку застонали, словно от ужаса.

— Извини, я не собирался будить тебя в рабочее время, Брюс, — отозвался Джо и повесил пиджак на спинку своего кресла. — Смотрю, мой стол пригодился вам в мое отсутствие?

Вся столешница была уставлена пустыми банками из-под газированных напитков и полутора десятками кружек с остатками холодного чая и кофе.

— Он еще никогда не был настолько полезен, — заявил Брюс. — Мы решили, что тебе неплохо будет занять себя маленькой уборкой, когда ты вернешься от больших шишек. Как твоя охота на серийного убийцу?

— Мы еще не установили, что он серийный убийца.

— «Мы»? Так ты втихомолку окопался в уголовном розыске?

— На самом деле сейчас это нужно, — ответил Джо, составляя кружки на поднос, чтобы отнести на кухню. — На них давят изо всех сил, добиваясь результатов, особенно учитывая, сколько внимания привлекает к этому делу пресса.

— Твой орлиный глаз им пригодился?

— Немного пригодился, но я сделал не так много, как хотелось бы. Во всяком случае, теперь они лучше понимают, чем мы здесь занимаемся.

Дверь открылась, и Джо в знак приветствия помахал рукой детективу-сержанту Трейси Фентон.

— Кто впустил этого изменника обратно? — с юмором поинтересовалась она. — Ты вернулся насовсем, или это просто короткий визит?

— Мне нужно скачать кое-какие файлы, — ответил Джо, включая свой компьютер и вводя пароль. Он не упомянул о том, что эти файлы связаны с исчезновением его сестры.

— Пока ты тут, можно задействовать твой мозг — или что там у тебя вместо мозга в черепушке болтается? — спросила Трейси. — В Западном Лондоне открыто дело о пропаже человека. Маленький мальчик, Эван Уильямс, двух с половиной лет. Исчез между половиной десятого вечера и полуночью — вчера. Родители не слышали, как он спустился вниз и вышел из дома. Прошел полмили до супермаркета в пижаме и домашних тапочках, вошел внутрь и спустя несколько минут вышел вместе с незнакомым человеком, который держал его за руку. С тех пор о нем ни слуху, ни духу.

Джо содрогнулся.

— Значит, он отсутствует уже… сколько — примерно семнадцать часов?

Трейси кивнула, потом разломила пополам шоколадный батончик и протянула половину Джо. Тот отказался.

— В следственном штабе просматривают запись с автомобильной парковки. Но они хотят, чтобы мы посмотрели на снимки подозреваемого и сравнили его со всеми педофилами, зарегистрированными в нашей системе.

Джо вслед за ней прошел к ее столу, и Трейси показала ему кадры того, как Эван Уильямс проходит мимо светофора. Похоже, за ним никто не следовал — ни пешком, ни в машине.

Две камеры на парковке супермаркета показали, как Эван выходит на яркий свет, льющийся через стеклянные двери. Здесь изображение ребенка в пижаме с Человеком-пауком стало более отчетливым. Он остановился и подождал, пока раздвижные двери откроются, вошел внутрь и снова замер на месте. На записи с камеры в вестибюле Джо увидел, как взрослый, несущий в руках корзину с покупками, приближается к ребенку и несколько секунд стоит напротив, потом наклоняется, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Лицо мужчины было затенено бейсболкой. Минуту спустя малыш вышел из супермаркета рука об руку с незнакомцем.

В голове Джо возник образ его сестры — как она могла бы выглядеть, если б камеры поймали последние моменты того, как ее уводили в ночь. В горле встал комок, и Джо кашлянул.

— Мы взяли отпечатки с корзины из супермаркета и упаковок с едой, но не нашли их в базе. Я, как могла, улучшила качество изображения, — продолжила Трейси, прокручивая кадры, сделанные в супермаркете. На каждом из них мужчина низко держал голову, его лицо прикрывал козырек бейсболки.

Глаза Джо загорелись, он резко вдохнул через зубы.

— Что это значит? — спросила Трейси.

— Минутку… — пробормотал Джо и наклонился, чтобы сосредоточиться на каждом изображении. Он впитывал каждый идентификационный маркер — от роста подозреваемого до длины его рук; щетину, едва видимую под подбородком, и форму ее роста. Но основное внимание привлекала бейсболка, особенно надпись витым шрифтом спереди. — У тебя есть более четкое изображение того, что там написано? — спросил Джо, указывая на эти слова.

Трейси взялась за мышку и открыла еще одну папку, где лежали более четкие кадры.

— «Casino de la Fort», — прочитал Джо и повернулся к Трейси, широко раскрыв глаза. — Это он, тот самый тип.

— Какой «тот самый»?

— Наш подозреваемый носит точно такую же бейсболку.

Через пять минут после отправки электронного письма Нихату во входящих сообщениях у Джо появилась папка, которую он открыл двойным щелчком. Просмотрел дюжину фотографий, прежде чем нашел нужную. К тому времени весь остальной отдел собрался вокруг стола Трейси.

— Посмотрите сюда, — сказал Джо и увеличил снимок мужчины, укравшего фургон и приехавшего на нем к дому пожарного Гарри Доусона. — Вот это зафиксировала камера на дороге. Видите, что у него на голове? Несомненно, это не может быть совпадением. Брюс, сделай милость: зайди на «Амазон», «И-бэй» и «Эйсос»[32] и посмотри, насколько легко этот бренд можно купить в Сети или офлайн.

Когда Брюс отошел к своему компьютеру, Джо еще раз внимательно всмотрелся в размытую фигуру на экране.

— Я ничего подобного на этих сайтах не нашел, — сказал Брюс несколько минут спустя.

Джо вошел в базу экспертно-криминалистических данных и набрал «Casino de la Fort». Из тысяч фотографий подозреваемых нашлось только одно совпадение — то самое фото убийцы, сделанное с записи дорожной камеры.

— Я свяжусь с теми, кто ведет дело о пропаже Эвана Уильямса, и сообщу им наши выводы, пока мы ищем, откуда могла взяться эта бейсболка, — произнесла Трейси. — Джо, а ты свяжись со своими людьми и передай им все это. Если это тот же самый тип, то ты невероятный молодец, приятель.

Джо кивнул, потом позвонил Бекке и рассказал о том, что ему удалось вычислить.

— Боже, вот это круто! — воскликнула она. — Уэбстер уже знает?

— Нет, я решил, что ты, наверное, захочешь рассказать ей сама.

Бекка, похоже, была застигнута врасплох.

— Спасибо.

— Что меня действительно тревожит, так это то, какой оборот внезапно приняло это дело, — сказал Джо. — Похищение мальчика не соответствует всему тому, что мы знаем об этом маньяке.

— Но что мы о нем знаем? Только то, что было в отчете психолога-криминалиста, а они не всегда оказываются правы, верно?

— Да, но почему человек, который, судя по всему, без колебаний предавал людей мучительной смерти по заранее заготовленному сценарию, похитил мальчика, которого нашел в супермаркете? Это слишком странный поступок, не соответствующий его обычному образу действий.

— Ты думаешь, он к тому же и педофил?

— Нет. Если б он был педофилом, то просто ухватил бы мальчика сразу же после того, как огляделся и увидел, что родителей того нет поблизости. То, как он склонился, чтобы уравнять рост с Эваном, и протянул ему руку… говорит мне, что дети — его слабое место. Что-то в этом малыше заставило его сойти с привычного курса. И я нутром чую, это приведет его к провалу.

Глава 43

Доминик уставился на грустного мальчика. Губы ребенка пересохли и шелушились от слез и текущих из носа соплей, которые он утирал рукавом пижамной курточки.

Мальчик сидел в углу гостиной, прямо на полу, подтянув колени к груди и плотно обхватив их руками. С тех пор, как они вернулись из супермаркета, он твердил одно и то же слово — «мама», снова и снова. Доминик пытался заставить Этьена понять, что теперь они только вдвоем. Но ребенок упорно отказывался принять это. Терпение Доминика было на исходе.

— Я не сделаю тебе ничего плохого, честное слово, — умолял он. — Обещаю, папа никогда не сделает тебе ничего плохого.

Он повторял эти слова раз за разом, но до ребенка они не доходили. Доминик мог лишь надеяться, что со временем тот поймет.

Он помолчал и почувствовал смрад, в котором узнал запах мочи. Мальчик снова обмочил штанишки. Доминик покачал головой и принял тот факт, что переход будет нелегким. То, что отец и сын воссоединились, не означало, что все части головоломки сразу же встанут на места.

Это воссоединение казалось ему чудом; Этьен был даром от бога, в которого Доминик давным-давно перестал верить. Это был знак свыше — нужно придерживаться плана и выполнить его до последней точки. Только так можно было объяснить то, что их пути пересеклись. Этьен каким-то образом узнал своего отца и искал его.

Но потом господь начал снова испытывать Доминика: оказавшись в квартире, в незнакомой обстановке, Этьен быстро начал нервничать. Он уже дважды за несколько часов обмочился, и Доминик был вынужден снять с дрожащего ребенка пижаму и прополоскать ее в ванне. Потом он искупал мальчика, извинившись за холодную воду и за то, что забыл включить погружной нагреватель, из-за чего мальчик снова начал дрожать, уже от холода. Он завернул Этьена в полотенце и крепко обнял его, боясь, что, если разожмет руки, сын исчезнет из его жизни так же неожиданно, как появился. Доминик не мог понять, почему мальчик не отвечает ему взаимным выражением привязанности.

Только под самое утро Этьен наконец уснул. Его голова начала клониться вперед, затем запрокинулась назад, руки дернулись. В конце концов, глаза его закрылись, и он всхлипнул в последний раз за ночь. Доминик уложил спящего ребенка на пол и укрыл своей курткой. Потом погладил мягкие, словно бархат, светлые волосы Этьена и проследил очертания его губ кончиком большого пальца. Он не мог сказать точно, от кого мальчик унаследовал эти ямочки на щеках.

— Ты знаешь, я не мог поверить, когда узнал, что у меня есть сын, — прошептал Доминик, вспоминая самый торжественный момент своей жизни. — Твоя мама не думала, что мы готовы стать семьей, но иногда случаются сюрпризы, и они оказываются лучшим, что могло случиться. Когда она забеременела, я чувствовал себя так, будто вынашиваю его вместе с ней. Надеюсь, ты никогда не испытаешь на себе, каково это — когда непонимание встает на пути добрых намерений… — Голос его прервался. — Как бы то ни было, мы теперь вместе, и у нас есть второй шанс.

Он смахнул слезы, потом свернулся, прижавшись к Этьену. Их вдохи и выдохи звучали в унисон, и Доминик заснул крепче, чем когда-либо за последние несколько месяцев.

Когда он проснулся на второе утро после того, как нашел Этьена, рядом никого не было. Доминик запаниковал и резко сел, боясь, что все это было сном. Он обвел взглядом комнату и с облегчением обнаружил Этьена в углу — похоже, мальчику полюбилось это место. Его колени снова были плотно прижаты к груди, и он тихонько хныкал про отсутствующую маму. Доминик подумал, что, возможно, пикник в Майл-Энд-парке развеселит его и поможет установить связь между ними. В квартире почти не было еды, поэтому он запер мальчика одного внутри и пошел в магазин на углу купить хлеба, злаковых шариков, шоколада и несколько банок газировки без сахара. Но, когда он направлялся к кассе, заголовки газет, расставленных на полке, заставили его свернуть с пути. На всех передних полосах была напечатана фотография его самого, с лицом, затененным бейсболкой, и Этьена. «Серийный убийца похищает малыша», — гласил заголовок «Сан». «Пропавший ребенок — полиция опасается худшего», — сообщала «Дейли экпресс». «Убийца крадет двухлетнего ребенка», — вторила «Дейли стар».

Доминику эти заголовки показались бессмыслицей — почему они обвиняют его в похищении собственного сына? Почему они путают Этьена с мальчиком по имени Эван Уильямс? Для желтой прессы типично делать ошибочные выводы или попросту лгать, но для солидных изданий?.. Доминик прочитал в «Гардиан» слова какой-то суперинтендантши по имени Кэролайн Уэбстер и сразу понял, что это она в ответе за распространение лжи о нем. Он рискнул предположить, зачем она это делает — ей не удалось приблизиться к разгадке личности Доминика и того, почему он убил пятерых человек. Поэтому она отвлекает внимание от своих неудач, пытаясь обвинить его в том, чего о не делал.

Слово «похищение» разозлило его. Для Доминика оно означало, что кто-то увел кого-то силой. На фотографиях, предоставленных полицией, не было ничего подобного, они отображали истинное воссоединение отца и сына. Мальчик сам протянул ему руку и охотно пошел со своим родителем. Какой человек в здравом уме мог спутать это с насильственным уводом?

Он поспешил расплатиться за еду, бегом бросился обратно в квартиру, включил свой ноутбук и просмотрел видеоролик по круглосуточному каналу Би-би-си. По мере того как Доминик смотрел новости, гнев его разгорался все жарче.

— Да что с ними не так? — вскричал он, адресуя вопрос единственному человеку, находящемуся в комнате вместе с ним. Этьен сильнее вжался спиной в стену. — Ты — мой сын, а не чужой ребенок! Они выставляют все это гораздо хуже, чем есть на самом деле.

Он схватил свой телефон и набрал один из двух сохраненных номеров. Спустя четыре гудка ему ответили.

— Какого хрена ты не сказал мне, что у них есть моя фотка? — рявкнул он.

— Не было возможности, — ответил нервный голос. — Но у них пока нет ни твоего имени, ни четкого фото.

— Что ты имеешь в виду под «пока»?

— Я не имел в виду «пока», я просто…

— Богом клянусь, если мне не дадут закончить это, я утяну тебя с собой. Ты — мои глаза и уши, и, если не хочешь, чтобы весь мир узнал, какая ты на самом деле мразь, делай свое дело как следует.

Доминик завершил звонок и бросил телефон на кухонную стойку. Этьен, похоже, снова встревожился. Не считая трудной первой ночи, мальчик не проявлял никаких эмоций, как будто ушел в себя, словно в убежище. Доминику было знакомо такое поведение. Чувствуя угрозу, он, как и Этьен, старался слиться с окружением и производить как можно меньше шума. Он много раз поступал так во время частых вспышек пьяной ярости у матери. Та могла наставить ему синяков, колотить его садовыми граблями сколько угодно — его тело было в ее власти. Но воображение оставалось вне ее контроля. Внутри себя он жил вместе с отцом, которого никогда не видел — даже на фотографиях. Безликий мужчина читал ему сказки, обучал ездить на велосипеде, играл в футбол и помогал со школьными проектами.

Уйдя из поля зрения Этьена, Доминик выложил две кокаиновых дорожки на раковине в ванной и втянул их, даже не выровняв и не раздробив комки.

«Что, если они правы? — шептал голос в глубине его сознания. — Что, если ты ошибся и этот мальчик — вовсе не Этьен? Ты впервые увидел его только два дня назад».

Доминик колебался. Он не привык сомневаться в себе. Но стресс от совершения убийств и от нынешней закрытости Этьена по отношению к нему, родному отцу, все нарастал, и Доминик боялся, что потеряет власть над собственным разумом.

Он потянулся к своему ноутбуку, ища нужную папку. Там он держал две фотографии, которые нашел на страничке в Фейсбуке у Люсьен, подруги Одри. Это были единственные изображения сына, которые он когда-либо видел, и, по его подсчетам, на них Этьену должно было быть пять месяцев. Их сделали на дне рождения другого ребенка, и, пока все собрались вокруг маленькой девочки, задувающей единственную свечу на торте, Одри стояла на заднем плане, держа сына на руках. День спустя именно эти две фотографии из всего альбома были удалены — Доминик предположил, что это было сделано по просьбе Одри. Но он уже сохранил их. Внимательно рассматривая снимки и сравнивая их с ребенком, сидящим в комнате, он только сейчас заметил разницу в цвете глаз. У пятилетнего Этьена глаза были синие, у мальчика в комнате — карие. И цвет кожи тоже был разный: у Этьена просматривался средиземноморский золотистый тон, а этот ребенок был совершенно бледный.

Сердце Доминика упало. Он был так ослеплен своим желанием быть отцом, что принял этого ребенка за того, кого хотел в нем видеть. Стянув с головы бейсболку, бросил ее на пол, потом включил кухонный кран и плеснул себе в лицо холодной воды, чтобы охладить горящую кожу. Открыл окно, впуская в душную квартиру прохладный воздух. В отражении в стекле он увидел, что мальчик стоит у него за спиной и смотрит на него.

Продолжая стоять спиной к Эвану Уильямсу, Доминик дышал, пока короткие резкие вдохи постепенно не перешли в более длинные и глубокие — и в конце концов он успокоился. Потом повернулся к своему ноутбуку и продолжил просматривать новостные сводки, пока наконец не нашел выпуск, в котором показали убитых горем родителей мальчика. Это была пресс-конференция в полиции; они сидели за столом в окружении полицейских в форме, а позади них, на фоновом экране, высвечивались номера телефонов и фотографии Эвана.

Доминик нажал кнопку паузы и всмотрелся повнимательнее. Он знал, как ощущается их потеря, но не чувствовал к ним сострадания, только отвращение. Они были неблагодарны и не ценили то, что у них было. Если б они исполняли свой долг, их сын не стоял бы один в супермаркете поздно ночью. Если б он, Доминик, был отцом Эвана, его мальчик спал бы, уютно свернувшись в кроватке под стеганым одеялом в окружении мягких игрушек.