Двойник Герритсен Тесс
– Да. Я просто хотела сказать, что здесь можно развернуться.
– А вы бы отступили, Джейн? Всю жизнь мучиться вопросом, кто твоя мать, как она выглядит, а потом отступить? В тот самый момент, когда вплотную приблизились к разгадке?
Риццоли повернулась и взглянула на Мауру. Риццоли – сгусток энергии, вечный двигатель – сейчас смотрела на нее спокойно и с пониманием.
– Нет, – призналась она. – Я бы не смогла.
В административном корпусе здания «Бетти Коул Смит» они предъявили свои удостоверения и зарегистрировались. Вскоре к ним спустилась суперинтендант Барбара Герли. Маура ожидала увидеть внушительную тюремную надзирательницу, но женщина больше походила на библиотекаря – коротко стриженные седеющие каштановые волосы, изящная фигурка в юбке цвета загара и розовой хлопчатобумажной блузке.
– Рада познакомиться с вами, детектив Риццоли, – произнесла Герли. И повернулась к Мауре. – А вы доктор Айлз?
– Да. Спасибо, что согласились принять нас.
Маура тоже пожала ей руку, отметив, что рукопожатие коменданта было сдержанным. «Она знает, кто я, – подумала Маура. – Знает, почему я здесь».
– Пойдемте в мой кабинет. Я приготовила для вас ее досье.
Герли повела гостий по коридору. Спина прямая, шаг четкий, никаких лишних движений, даже ни разу не обернулась, чтобы посмотреть, не отстали ли посетители. Они зашли в лифт.
– Это заведение четвертого уровня? – спросила Риццоли.
– Да.
– Разве четвертый – это не средний уровень надежности? – поинтересовалась Маура.
– Мы еще только работаем над созданием заведения шестого уровня. Наше учреждение – единственная женская колония в штате Массачусетс, так что пока нам приходится содержать преступников всех мастей. У нас тут представлен весь спектр.
– Даже серийные убийцы? – спросила Риццоли.
– Если они женского пола, то их привозят сюда. Правда, мы не оснащены такими серьезными системами безопасности, как мужские тюрьмы. К тому же у нас и подход к заключенным другой. Мы делаем упор на воспитательной работе и реабилитации. Многие наши подопечные не вполне адекватны или имеют серьезные проблемы, связанные с насилием. К тому же среди них много матерей, страдающих в разлуке с детьми, так что нам приходится сталкиваться с дополнительными психологическими проблемами. Знаете, сколько детских слез мы видим, когда кончается время свиданий?
– А что Амальтея Лэнк? С ней есть какие-то особые проблемы?
– Да… – Герли замялась, устремив взгляд прямо перед собой. – Есть кое-что.
– Что именно?
Двери лифта открылись, и Герли вышла первой.
– Вот мой кабинет.
Они прошли в приемную. Две секретарши стрельнули глазами на Мауру и тут же снова вперились в экраны своих компьютеров. «Все избегают смотреть мне в глаза, – подумала она. – Интересно, что я должна прочесть в их взглядах?»
Герли провела посетителей в свой кабинет и закрыла дверь.
– Присаживайтесь, пожалуйста.
Обстановка кабинета выглядела неожиданно. Маура думала, что она будет отражать сущность хозяйки, деловитой и строгой. Но здесь повсюду висели фотографии улыбающихся людей. Женщины с младенцами на руках, дети, аккуратно причесанные и в отглаженных костюмчиках. Новобрачные в окружении стайки детишек. Много-много фотографий.
– Мои девочки, – пояснила Герли, с улыбкой глядя на стену с фотографиями. – Те, кто вернулся к нормальной жизни. Сделали правильный выбор и стали полноправными членами общества. К сожалению, – улыбка померкла на ее губах, – фотографии Амальтеи Лэнк никогда не будет на этой стене. – Она села за стол и в упор взглянула на Мауру. – Я не уверена в том, что ваш визит сюда – удачная идея, доктор Айлз.
– Я никогда не видела свою родную мать.
– Это меня и беспокоит. – Герли откинулась на спинку кресла и какое-то время пристально разглядывала Мауру. – Все мы хотим любить своих матерей. Хотим видеть в них женщин особенных, потому что это делает и нас, их дочерей, особенными.
– Я не надеюсь на то, что смогу полюбить ее.
– А на что вы надеетесь в таком случае?
Этот вопрос озадачил Мауру. Она вспомнила образ матери, который рисовала в своем воображении еще ребенком, даже после того, как кузен выдал ей жестокую правду о том, что ее удочерили. Это наконец объяснило ей, почему в семье, где все блондины, только у нее черные волосы. Вот почему она сочинила свою сказку, объяснявшую природу этих темных волос. В этой сказке ее мать была итальянской принцессой, которая была вынуждена отказаться от дочери, зачатой от простолюдина. Или же испанской красавицей, которую бросил любимый, и она умерла от горя. Герли была права, когда сказала, что девочки наделяют маму особенными, даже волшебными качествами. И вот сейчас ей предстояло встретиться не с фантазией, а с реальной женщиной, и от этой перспективы ей было не по себе.
– Почему вы считаете, что им не следует встречаться? – поинтересовалась Риццоли у Герли.
– Нет, вы меня неправильно поняли. Я всего лишь прошу отнестись к этому свиданию с определенной долей осторожности.
– Почему? Она что, опасна?
– Не в том смысле, что она вдруг вскочит и бросится на вас. На самом деле внешне она очень спокойна.
– А внутренне?
– Подумайте о том, что она совершила, детектив. С какой яростью нужно было обрушить удар, чтобы размозжить череп? А теперь ответьте на вопрос: что скрывается в душе Амальтеи? – Герли перевела взгляд на Мауру. – Я должна была открыть вам глаза, чтобы вы понимали, с кем имеете дело.
– Пусть у нас с ней общая ДНК, – сказала Маура, – но я не испытываю душевной привязанности к этой женщине.
– Выходит, вами движет исключительно любопытство.
– Я должна пройти через это. Чтобы успокоиться и жить дальше.
– Возможно, так же считала и ваша сестра. Вы ведь знаете, что она приезжала к Амальтее?
– Да, слышала.
– Не думаю, что она успокоилась после этой встречи. Мне кажется, это ее еще больше расстроило.
– Почему?
Герли протянула Мауре папку, лежавшую на столе.
– Это данные ее психиатрического обследования. Все, что вам нужно знать о ней, содержится в этой папке. Почему бы вам просто не прочитать эти документы? Прочитать, уйти и забыть о ней навсегда.
Маура даже не притронулась к папке. Вместо нее это сделала Риццоли, которая осведомилась:
– Она что, под наблюдением психиатра?
– Да, – ответила Герли.
– Почему?
– Потому что Амальтея страдает шизофренией.
Маура посмотрела на суперинтенданта:
– Тогда почему ее осудили? Шизофреников не должны сажать. Их должны лечить.
– Как и многих других наших подопечных. Скажите это суду, доктор Айлз, я уже пыталась пробить эту стену. Сама система ненормальная. Будь вы хоть трижды псих, совершающий убийство, на суде редко удается доказать это.
– Вы считаете, что она действительно душевнобольная? – тихо спросила Риццоли.
Маура повернулась к Джейн. Увидела, что та внимательно читает записи психиатра.
– У вас вызывает сомнения ее диагноз?
– Я знаю психиатра, которая осматривала ее. Доктор Джойс О’Доннел. Она не из тех, кто тратит время на заурядных шизофреников. – Джейн взглянула на Герли. – Почему именно ее привлекли к делу?
– Вас это, похоже, беспокоит, – заметила Герли.
– Если бы вы были знакомы с доктором О’Доннел, вас бы это тоже обеспокоило. – Риццоли захлопнула папку и глубоко вздохнула. – Есть что-нибудь еще, что должна знать доктор Айлз, прежде чем увидится с заключенной?
Герли посмотрела на Мауру:
– Я так понимаю, вы не изменили своего решения?
– Нет. Я готова встретиться с ней.
– Тогда я провожу вас вниз, в приемную для посетителей.
16
«Я еще могу передумать».
Эта мысль крутилась в голове Мауры, когда она проходила процедуру регистрации. Когда снимала часы и прятала их вместе с сумочкой в шкафчик. В комнату свиданий запрещалось проносить драгоценности и бумажники, и она чувствовала себя голой без сумочки, лишенная удостоверения личности и всех пластиковых карточек, которые могли бы сообщить миру, кто она. Маура захлопнула дверцу шкафа, и металлический скрежет напомнил ей о том мире, в который ей предстояло вторгнуться: мире, где двери были на замке, а его обитатели коротали жизнь в камерах.
Маура надеялась, что свидание будет приватным, но, когда надзирательница провела ее в комнату, поняла, что ошиблась. Послеобеденные свидания начались часом раньше, и в комнате царил сущий хаос – шумели дети, громко кричали взрослые. Монеты звонко сыпались в торговый автомат, который выдавал завернутые в целлофан сэндвичи, чипсы и шоколадки.
– Амальтею сейчас приведут, – сообщила надзирательница. – Почему бы вам пока не поискать свободное место?
Маура подошла к незанятому столу и села. Пластиковая поверхность была липкой от пролитого сока; она сложила руки на коленях и стала ждать. Сердце учащенно билось, в горле пересохло. «Первая реакция организма на стресс – „дерись или беги“, – подумала она. – Какого черта я так разнервничалась?»
Она встала и подошла к умывальнику. Наполнила водой пластиковый стакан и залпом осушила его. Но в горле все равно было сухо. Такую жажду нельзя утолить водой; жажда, учащенный пульс, потливость ладоней – тот же самый рефлекс, подготовка организма к неминуемой угрозе. «Расслабься, расслабься. Ты встретишься с ней, скажешь несколько слов, удовлетворишь свое любопытство и уйдешь. Какие сложности?» Она смяла стаканчик, обернулась и застыла на месте.
Дверь как раз открылась, и в комнату вошла женщина – спина прямая, плечи расправлены, подбородок горделиво вскинут. Ее взгляд выделил из толпы Мауру и на мгновение остановился на ней. Но стоило Мауре подумать: «Это она», как женщина отвернулась и с улыбкой раскрыла объятия, в которые устремился ребенок.
Маура смутилась, не зная, сесть ли ей или продолжать стоять. Дверь снова открылась, и надзирательница, с которой она говорила ранее, за руку ввела в помещение женщину. Она не шла, а едва волочила ноги по полу; ссутулившись, она все время смотрела под ноги, как будто что-то искала на полу. Надзирательница подвела ее к столу Мауры и, выдвинув стул, усадила.
– Вот, Амальтея. Эта дама пришла к тебе на свидание. Почему бы тебе не поболтать с ней, а?
Амальтея по-прежнему не поднимала головы, уставившись на поверхность стола. Спутанные пряди волос сальным занавесом спадали ей на лицо. Густо испещренные сединой, они явно когда-то были черными. «Как у меня, – подумала Маура. – Как у Анны».
Надзирательница пожала плечами и посмотрела на Мауру.
– Ну, я оставлю вас? Когда закончите, махните мне рукой, и я уведу ее.
Когда надзирательница отошла, Амальтея даже не поглядела ей вслед. Она как будто и не замечала женщину, сидевшую прямо перед ней за столом. Она пребывала в каком-то странном оцепенении, спрятавшись за вуалью грязных волос. Арестантская роба свисала с ее плеч, и казалось, что тело под одеждой усохло. Рука, лежавшая на столе, сотрясалась в бесконечной дрожи.
– Здравствуйте, Амальтея, – произнесла Маура. – Вы знаете, кто я?
Ответа не последовало.
– Меня зовут Маура Айлз. Я… – Маура судорожно сглотнула. – Я очень долго искала вас.
«Всю жизнь».
Женщина дернула головой. Но не в ответ на слова Мауры, это был непроизвольный тик. Импульс, пронесшийся по нервным окончаниям и мышцам.
– Амальтея, я ваша дочь.
Маура замерла в ожидании реакции. Она дрожала от нетерпения. Ей казалось, что они одни в этой комнате, она уже не замечала ни какофонии детских голосов, ни грохота автомата, ни скрипа стульев. Центром ее вселенной стала эта измученная, разбитая женщина.
– Вы можете посмотреть на меня? Пожалуйста, посмотрите на меня.
Наконец голова медленно поднялась – рывками, как у заводной куклы с ржавым механизмом. Нечесаные волосы упали с лица, и ее взгляд остановился на Мауре. Непостижимые глаза. Маура не видела в них ничего, в них не было осознанности. Не было души. Губы Амальтеи дрогнули, но беззвучно. Очередная судорога, непреднамеренная, бессмысленная.
Мимо проковылял маленький мальчик, от которого пахнуло мокрым памперсом. За соседним столом помойного вида блондинка в арестантской робе, закрыв лицо руками, тихо всхлипывала, а сидевший напротив мужчина безучастно наблюдал за ней. В комнате свиданий разыгрывались десятки семейных драм; Маура была всего лишь одним из действующих лиц.
– К вам приезжала моя сестра Анна, – сказала Маура. – Она похожа на меня. Вы ее помните?
У Амальтеи задвигались челюсти, словно она пережевывала пищу. Воображаемую пищу, вкус которой могла оценить только она.
«Нет, конечно, она не помнит, – подумала Маура, в раздражении разглядывая безучастное лицо Амальтеи. – Она вообще не соображает, кто я и зачем я здесь. Я кричу в пустоту, а в ответ слышу лишь эхо».
Решив добиться хоть какой-то реакции, Маура произнесла с нарочитой жестокостью:
– Анна мертва. Ваша вторая дочь погибла. Вы знаете об этом?
Никакого ответа.
«Какого черта я настаиваю? У нее явно не все дома. Глаза совершенно пустые».
– Хорошо, – сказала Маура. – Я приду в другой раз. Может, тогда вы поговорите со мной.
Вздохнув, Маура поднялась из-за стола и стала искать глазами надзирательницу. Та была в другом конце комнаты. Маура подняла руку, чтобы махнуть ей, как вдруг услышала голос. Вернее, еле слышный шепот:
– Уходи.
Маура потрясенно уставилась на Амальтею, которая сидела все в той же позе и с отсутствующим взглядом шамкала губами.
Маура медленно опустилась на стул:
– Что вы сказали?
Амальтея подняла на нее взгляд. И на мгновение в нем появились признаки сознания. Проблеск разума.
– Уходи. Пока он тебя не увидел.
Маура оцепенела. Мурашки пробежали у нее по спине, и волоски на затылке встали дыбом.
За соседним столом по-прежнему плакала блондинка. Мужчина, навещавший ее, встал из-за стола и сказал:
– Мне очень жаль, но ты должна смириться с этим. Ничего не поделаешь.
Он развернулся и пошел прочь, возвращаясь в свою жизнь на воле, где женщины носят красивые блузки, а не синие арестантские рубахи. Где запертые двери можно открыть поворотом ключа.
– Кто? – тихо спросила Маура.
Амальтея не ответила.
– Кто меня увидит, Амальтея? – настаивала Маура. – Что вы хотите этим сказать?
Но взгляд Амальтеи снова затуманился. Короткая вспышка сознания погасла, и Маура вновь смотрела в пустоту.
– Ну что, свидание окончено? – прозвучал бодрый голос надзирательницы.
– Она всегда такая? – спросила Маура, наблюдая за тем, как шевелятся губы Амальтеи, беззвучно произнося какие-то слова.
– Очень часто. Бывает то лучше, то хуже.
– Она практически не говорила со мной.
– Когда привыкнет к вам, заговорит. Она очень замкнутая, но иногда выходит из этого состояния. Пишет письма, даже звонит по телефону.
– И кому она звонит?
– Не знаю. Наверное, своему психиатру.
– Доктору О’Доннел?
– Блондиночка такая. Она несколько раз бывала здесь, и Амальтея чувствует себя с ней комфортно. Правда, милая? – Взяв заключенную под руку, надзирательница сказала: – Ну пойдем, божий одуванчик. Назад в твою каморку.
Амальтея послушно встала и позволила надзирательнице увести ее от стола. Она сделала всего несколько шагов и вдруг остановилась.
– Амальтея, пойдем.
Но арестантка не двигалась. Она стояла, как будто у нее вдруг онемели конечности.
– Милая, я не могу ждать тебя целый день. Пойдем.
Амальтея медленно повернулась. Ее взгляд был по-прежнему пустым. И слова, которые прозвучали в следующий момент, казалось, произнес не человек, а заводной механизм. Заключенная взглянула на Мауру.
– Теперь и ты тоже умрешь, – сказала она.
После чего отвернулась и побрела назад, в свою камеру.
– У нее поздняя дискинезия, – сказала Маура. – Вот почему суперинтендант Герли пыталась отговорить меня от свидания. Она не хотела, чтобы я видела Амальтею в таком состоянии. И узнала, что они с ней сделали.
– И что же они с ней сделали? – спросила Риццоли. Она вновь была за рулем, бесстрашно лавируя среди грузовиков, которые заставляли дорогу вибрировать и неистово сотрясали маленький «субару». – Вы хотите сказать, что они превратили ее в зомби?
– Вы видели заключение психиатра. Сначала врачи лечили ее фенотиазинами. Это группа антипсихотических лекарственных средств. Для пожилых женщин они могут иметь разрушительные побочные эффекты. Один из них называется поздней дискинезией – непроизвольные движения рта и лицевых мышц. Пациентка как будто постоянно что-то жует, надувает щеки или высовывает язык. Она не может контролировать себя. Представляете, какое впечатление это производит на окружающих? Все глазеют на то, как ты постоянно корчишь рожи. И выглядишь полным дураком.
– И как это остановить?
– Это невозможно. Они должны были отменить эти препараты, как только проявились первые симптомы. Но они слишком долго ждали. Потом к лечению подключилась доктор О’Доннел. Она наконец отменила этот курс. Поняла, что происходит. – Маура сердито вздохнула. – Поздняя дискинезия, к сожалению, неизлечима.
Она устремила взгляд в окно. Сейчас она не испытывала беспокойства при виде несущихся мимо многотонных грузовиков. Ее мысли крутились вокруг Амальтеи Лэнк; она снова видела ее беспокойные губы, будто нашептывающие какие-то секреты.
– Вы хотите сказать, что ей вообще не требовались эти лекарства?
– Нет, просто их нужно было отменить как можно раньше.
– Так она сумасшедшая? Или все-таки нет?
– Таков был первоначальный диагноз. Шизофрения.
– А каков ваш диагноз?
Маура вспомнила безучастный взгляд Амальтеи, ее загадочные слова. Слова, казалось бы, лишенные всякого смысла, более похожие на параноидальный бред.
– Наверное, я бы согласилась с их диагнозом, – сказала она и, вздохнув, откинулась на спинку сиденья. – В ней нет ничего моего, Джейн. Все в этой женщине чужое.
– Ну разве это не облегчение, учитывая обстоятельства?
– Но ведь связь между нами существует. Невозможно отказаться от собственной ДНК.
– Помните старую поговорку: «Свой своему поневоле брат»? Все это ерунда, доктор. У вас нет ничего общего с этой женщиной. Она родила вас и сразу же отказалась. Вот и все. Конец всяким отношениям.
– Она знает столько ответов на мои вопросы! Кто мой отец. Кто я.
Риццоли метнула взгляд в ее сторону, потом опять уставилась на дорогу:
– Пожалуй, я дам вам совет. Знаю, вы удивитесь, с чего я это взяла. Поверьте, это не высосано из пальца. Вам нужно держаться подальше от этой Амальтеи Лэнк. Не встречайтесь с ней, не разговаривайте. Даже не думайте о ней. Она опасна.
– Да она же просто залеченная шизофреничка.
– Я в этом не очень уверена.
Маура посмотрела на Риццоли:
– Что вы знаете о ней такого, чего не знаю я?
Некоторое время Риццоли вела машину молча. Но не потому, что была слишком увлечена дорогой; казалось, она тщательно обдумывала, как ей лучше построить ответ.
– Помните Уоррена Хойта? – спросила она наконец.
Хотя ее вопрос прозвучал непринужденно, Маура заметила, как окаменело ее лицо, а руки крепче сжали руль.
«Уоррен Хойт, – подумала Маура. – Хирург».
Такое прозвище дали ему полицейские. Он заслужил его зверствами, которым подвергал свои жертвы. Его инструментами были скотч и скальпель, а добычей становились мирно спавшие женщины, которые и не подозревали о том, что в темноте над ними склонился убийца, предвкушавший удовольствие от первого надреза. Джейн Риццоли стала последним объектом его фантазий, оппонентом в игре разума, проиграть в которой он не собирался.
Но именно Риццоли обезвредила его единственным выстрелом, поразившим позвоночник. Вселенная парализованного Уоррена Хойта усохла до размеров больничной койки, и его единственной радостью остались фантазии, игры ума, столь же блестящего и опасного, как прежде.
– Конечно, я помню его, – ответила Маура.
Она видела результаты его работы, ужасные увечья, которые его скальпель оставил на теле одной из жертв.
– Я ведь постоянно навожу о нем справки, – продолжила Риццоли. – Ну, просто для того, чтобы убедиться: хищник по-прежнему в клетке. Да, он действительно прикован к постели. И каждую среду вот уже в течение восьми месяцев его кое-кто навещает. Доктор Джойс О’Доннел.
Маура нахмурилась:
– Зачем?
– Она уверяет, что это необходимо для ее исследований в области психологии жестокого поведения. По ее теории, убийцы не несут ответственности за свои действия. Корни, дескать, в родовых травмах или тяжелом детстве, которые вызывают у них тягу к насилию. Разумеется, для адвокатов она просто находка. Ее послушать, так Джеффри Дамер[6] был попросту не понят, а Джона Уэйна Гэйси[7] слишком часто били по голове. Она оправдает кого угодно.
– Видимо, она выполняет работу, за которую платят.
– Я не думаю, что она делает это из-за денег.
– Тогда из-за чего?
– Ей просто хочется личного контакта с теми, кто убивает. Она говорит, что это ее исследовательская работа, что она делает это ради науки. Ну да, Йозеф Менгеле[8] тоже убивал ради науки. Все это отговорки, она просто стремится придать лоск респектабельности тому, что она делает.
– И что же она делает?
– Ищет источник возбуждения. Она балдеет, когда слушает о фантазиях убийцы. Ей нравится погружаться в его душу, смотреть на мир его глазами. Понимать, что значит быть чудовищем.
– Вы так говорите, будто она и сама такая.
– Возможно, ей хочется быть такой. Я видела письма, которые она писала Хойту, когда тот находился в тюрьме. Она просила его поделиться с ней деталями совершенных убийств. О да, она обожает детали.
– Многие люди любопытствуют по поводу того, что касается смерти.
– Она не просто любопытна. Ей хочется знать, каково это – резать кожу и наблюдать, как жертва истекает кровью. Что значит наслаждаться бесконечной властью. Она жаждет подробностей, как вампир жаждет крови. – Риццоли немного помолчала. Потом усмехнулась: – Знаете, я только сейчас поняла кое-что. А ведь она и в самом деле вампир. Они с Хойтом питают друг друга энергией. Он пересказывает ей свои фантазии, а она говорит, что в них нет ничего плохого. Что абсолютно нормально заводиться от мысли о чьей-то перерезанной глотке.
– И вот теперь она навещает мою мать.
– Да. – Риццоли взглянула на нее. – Интересно, какими фантазиями делится с ней ваша мать?
Маура подумала о тех преступлениях, в которых обвинили Амальтею Лэнк. Интересно, что она думала, когда подбирала двух сестер на дороге? Возбуждало ли ее предвкушение убийства, пьянящая доза власти?
– Сам факт, что О’Доннел сочла Амальтею достойной своего внимания, кое о чем говорит, – заметила Риццоли.
– И о чем же?
– О’Доннел не тратит время на заурядных убийц. Ей неинтересен вооруженный грабитель, который палит из пистолета. Или муж, который в порыве ярости сбрасывает жену с лестницы. Нет, она предпочитает иметь дело только с теми, кому нравится убивать. Кто лишний раз прокручивает нож в теле жертвы, потому что ему нравится скрес ти лезвием по кости. Она проводит время только с особенными убийцами. С чудовищами.
«С моей матерью, – подумала Маура. – Выходит, она тоже чудовище?»
17
Дом доктора Джойс О’Доннел в Кембридже – белый особняк в колониальном стиле – ничем не отличался от своих впечатляющих собратьев, украшавших престижную Браттл-стрит. Чугунные ворота открывались во двор с идеальной лужайкой и мульчированными древесной корой клумбами, на которых послушно цвели розы. В саду царил строгий порядок, и Маура на выложенной гранитными плитами дорожке по пути к парадному крыльцу уже представляла себе обитательницу дома. Ухоженная, аккуратно одетая. В мыслях порядок, такой же, как и в саду.
Женщина, открывшая дверь, оказалась в точности такой, какой ее нарисовала себе Маура.
Доктор О’Доннел была пепельной блондинкой с бледной, безупречной кожей. Голубая хлопчатобумажная рубашка, заправленная в отутюженные белые брюки, была скроена так, чтобы подчеркнуть тонкую талию. Во взгляде, которым она окинула Мауру, тепла было мало. Скорее, в нем угадывалось любопытство. Взгляд ученого, рассматривающего новый экземпляр.
– Доктор О’Доннел? Я Маура Айлз.
О’Доннел ответила деловым рукопожатием:
– Проходите.
Маура зашла в дом, такой же холодно-элегантный, как и его хозяйка. Теплый оттенок придавали лишь восточные ковры на темных тиковых полах. О’Доннел провела гостью в строгую гостиную, где Маура осторожно присела на краешек дивана, обитого белым шелком. О’Доннел устроилась в кресле напротив. На разделявшем их журнальном столике палисандрового дерева стопкой лежали папки и цифровой диктофон. Хотя и выключенный, он излучал невидимую угрозу и добавлял Мауре неловкости.
– Спасибо, что согласились принять меня, – начала Маура.
– Мне стало любопытно. Хотелось посмотреть, как выглядит дочь Амальтеи. Я ведь знаю о вас, доктор Айлз, но только из газет. – Она откинулась на спинку кресла, чувствуя себя в высшей степени комфортно. Преимущество хозяйки дома. Она делала одолжение, в то время как Маура выступала в роли просительницы. – А вот о вашем характере я ничего не знаю. Но очень хочу узнать.
– Почему?
– Я хорошо знакома с Амальтеей. И мне интересно…
– …похожа ли дочь на мать?
О’Доннел приподняла красивую бровь:
– Заметьте, вы это сказали, а не я.
– Так я угадала причину вашего любопытства?
– А в чем причина вашего любопытства? Что привело вас ко мне?
Взгляд Мауры скользнул по картине, висевшей над камином. Строго современное, написанное маслом полотно, испещренное ярко-красными и черными полосами.
– Я хочу знать, кто на самом деле эта женщина, – наконец произнесла она.
– Вы знаете, кто она. Просто не хотите в это поверить. Ваша сестра тоже не верила.
Маура нахмурилась:
Читать бесплатно другие книги:
