Осколки прошлого Слотер Карин

— Ничем, — врала она. — Я так сильно по тебе скучаю, что могу только хандрить и вычеркивать дни в календаре.

Джейн скучала по Нику, но не по всему. По очаровательному Нику. По любящему Нику. По Нику, который был ею доволен. А не по тому, который своими руками с извращенным удовольствием доводил все до предела.

Был один факт, который Джейн не осознавала до тех пор, пока не оказалась в уютном, безопасном и далеком Берлине: сколько она себя помнила, где-то глубоко у нее внутри всегда дремал комочек страха. Долгие годы она считала, что неврозы — это плата за успех сольного артиста, но на самом деле не они, а тяжелое присутствие в ее жизни двух мужчин заставляло ее ходить по струнке, следить за каждым словом и сдерживать эмоции. Иногда ее пугал Мартин. Иногда Ник. Своими словами. Своими угрозами. Своими действиями. И, время от времени, своими кулаками.

В Берлине, впервые на своей памяти, Джейн почувствовала, каково это — жить без страха.

Она ходила в клубы. Танцевала с худощавыми обдолбанными немецкими парнями с татуировками на руках. Она ходила на концерты, открытия выставок и подпольные политические дискуссии. Она сидела в кафе, спорила о Камю, курила «Галуаз» и рассуждала о трагедии человеческого бытия. Она как будто откуда-то очень издалека улавливала отблески того, какой должна была быть ее жизнь. Она была исполнителем мирового уровня. Она работала два десятилетия, чтобы занять это место, чтобы достигнуть этого высокого положения, и все же…

Она никогда не была ребенком. Она никогда не была подростком. Она никогда не была молодой двадцатилетней женщиной. Она никогда на самом деле не была сама по себе. Она принадлежала своему отцу, потом Печникову, потом Нику.

В Берлине она не принадлежала никому.

— Эй, — Ник помахал рукой перед ее лицом. — Возвращайся к нам, дорогая.

Джейн поняла, что они разговаривали о чем-то без нее.

Ник объяснил:

— Мы обсуждаем, когда лучше обнародовать документы по Джасперу. После Чикаго? После Нью-Йорка?

Джейн покачала головой.

— Мы не можем этого сделать, — сказала она Нику. — Пожалуйста. Уже достаточно людей пострадало.

— Джейн, — сказал Эндрю. — Мы это делаем не по собственной прихоти. По его вине страдали и умирали люди. Мы не можем поддаться слабости и отступить. Только не теперь, когда каждого из нас уже поджидает пуля.

— Буквально, — сказал Ник, точно Джейн требовалось напоминание. — Два человека. Две пули. Лора и Четвертак действительно верили в наше дело. Как мы можем подвести их сейчас?

— Я не могу, — сказала она им обоим. Больше к этому нечего было добавить. Она просто не могла больше этим заниматься.

— Ты устала, моя дорогая. — Ник крепче прижал ее к себе, но не сказал того, что она хотела услышать: что теперь они остановятся, уничтожат документы, доказывающие вину Джаспера, и найдут способ перебраться в Швейцарию и загладить свою вину.

Вместо этого Ник сказал:

— Нам нужно спать по очереди. — Потом он повысил голос, чтобы Паула тоже его услышала: — Я полечу в Нью-Йорк из Чикаго. Стало слишком жарко, чтобы ехать до Сакраменто. Паула, ты останешься с командой и проследишь за тем, как они устроятся в Чикаго. О времени встречи на явочной квартире договоримся позже.

Джейн ждала, что Паула сейчас опять заверещит, но она вела себя необычайно тихо.

— Горе? — спросил Эндрю. — Все нормально?

Джейн кивнула, но он видел, что она врет.

— Все хорошо, — повторила она, хотя не могла сдержать дрожь в голосе.

— Иди посиди с Пенни, — велел Ник Эндрю. — Не давай ей заснуть. Мы с Джейн поспим, а потом поменяемся.

Джейн хотела сказать ему, что Эндрю должен отдохнуть первым, но у нее совсем не было сил, к тому же Эндрю уже поднимался на колени.

Она наблюдала, как ее брат с трудом ползет по полу фургона, чтобы сесть рядом с Паулой. Джейн слышала стон, который вырвался из его рта, когда он потянулся к кнопке на радио. Тихо забухтела новостная радиостанция. Им стоило бы остановиться на ней, но Эндрю крутил колесико, пока не нашел станцию со старыми песнями.

Джейн повернулась к Нику:

— Ему нужно к доктору.

— У нас есть проблема посерьезней.

Джейн сразу поняла, о чем он. Дело было не в том, что они отклонились от плана. Просто Ник знал, что Джейн в нем сомневается. Он сказал:

— Я уже говорил тебе: случившееся с Мэйплкрофт было случайностью. — Он понизил голос, чтобы только Джейн могла его слышать: — У меня крышу сорвало, когда я увидел, что она сделала с твоим прекрасным лицом.

Джейн дотронулась до своего носа. И только тогда почувствовала боль. Столько всего случилось с этого страшного момента, что она и забыла, как Мэйплкрофт ударила ее.

— Я знаю, что должен был просто схватить ее, или… или еще что-то. Я не знаю, что со мной случилось, дорогая. Я просто был так зол. Но я не потерял контроль над собой. Не полностью. Я пообещал тебе, что этого никогда больше не случится.

Больше.

Джейн пыталась не думать о ребенке, который рос внутри ее.

— Дорогая, — сказал Ник. — Скажи мне, что все в порядке. Что у нас все в порядке. Пожалуйста, скажи это.

Джейн коротко кивнула. У нее не было сил сказать иначе.

— Любовь моя.

Он поцеловал ее в губы с неожиданной страстью. Когда их языки соприкоснулись, она не почувствовала ничего и все же обняла его, потому что отчаянно хотела почувствовать себя нормально. Они не занимались любовью в Осло даже после трех месяцев разлуки. Они оба слишком нервничали, а потом случилась стрельба, и они слишком боялись сказать или сделать что-либо не то, а потом они вернулись в Сан-Франциско, и он оставил ее одну до сегодняшнего утра. Джейн не хотела его и с утра, но она помнила, что искренне и с восторгом ждала момента после. Когда он ее обнимет. Когда она сможет прижаться ухом к его груди и послушать ровное, удовлетворенное сердцебиение. Рассказать ему о ребенке. Увидеть радость в его глазах.

Первый раз он не обрадовался.

— Ладно, милая. — Он целомудренно поцеловал ее в макушку. — Давай немного поспим.

Джейн позволила ему уложить себя на матрас. Он снова приблизил губы к ее уху, но только чтобы потереться ими о ее кожу. Он обвился вокруг нее всем телом. Его ноги сплелись с ее, обе его руки прижали ее ближе. Подушкой ей служил изгиб его локтя. Но вместо обычного сладкого умиротворения Джейн почувствовала, будто ее в своих щупальцах удерживает осьминог.

Она уставилась в потолок. В голове не осталось никаких мыслей. Она слишком устала. Она снова чувствовала сковывающее оцепенение во всем теле, но не такое, как раньше. Сейчас в нее никто не стрелял, ноющая тревога после допроса Данберри прошла, она не скорбела о Мартине и не боялась, что их всех поймают. Она смотрела в свое будущее и понимала, что никогда не сможет окончательно выкарабкаться. Даже если план Ника сработает вплоть до мелочей, даже если им удастся сбежать в Швейцарию, Джейн всегда будет жить на пороховой бочке.

Дыхание Ника замедлилось, тело расслабилось. Джейн хотела выбраться из его хватки, но у нее уже не было никаких сил. Глаза закрывались практически против воли. Она почти на вкус чувствовала каждый удар своего сердца. Она отдалась этому и заснула, как ей казалось, всего на минуту, но на самом деле они оба проснулись, только когда Паула остановилась на заправке у самой границы Невады.

Они были единственными клиентами. Продавец, сидящий внутри, едва оторвал взгляд от телевизора, когда они всей толпой вылезли из фургона.

— Что-то пожевать? — спросила Паула. Никто не ответил, так что она резко развернулась и пошла на кассу, сунув руки в карманы своего коричневого плаща.

Энди пытался управиться со шлангом. Он прикрыл глаза и привалился к фургону, когда бак начал заполняться.

Ник ни с кем не разговаривал. Он больше не хлопал в ладоши, чтобы взбодрить свой отряд. Он отошел на несколько метров. Сунул руки в задние карманы. Посмотрел на дорогу. Джейн наблюдала, как он сначала поглядел на небо, а потом — на бескрайний бурый пейзаж.

Они все выглядели подавленно. Джейн не могла сказать, было ли это из-за шока после стрельбы или из-за невыносимой усталости. Между ними повисло почти осязаемое осознание того, что они достигли точки невозврата. Щекочущий нервы восторг, который они по глупости испытывали, фантазируя о том, как окажутся в бегах и вне закона, как какие-то гангстеры из фильмов 30-х, умер в них сразу после столкновения с реальностью.

Единственным, кто наверняка мог удержать их от этого свободного падения, был Ник. Джейн столько раз наблюдала подобное раньше. Ник мог просто войти в комнату, и все уже казалось лучше. Она видела это сегодня с утра в мастерской. Эндрю и Джейн нападали на Паулу, а та была готова их убить, но Ник как-то снова превратил их в единую функциональную группу. Всех завораживала его сила и его уверенность в собственных целях.

Его харизма.

Ник развернулся к шоссе спиной. Он скользнул взглядом по Джейн и пошел в сторону туалетов в боковой части здания. Его плечи были опущены. Ноги волочились по асфальту. Это зрелище разрывало ей сердце. Раньше Джейн видела его таким всего несколько раз. Тогда его настолько затягивало в бесконечный омут депрессии, что он едва мог поднять голову.

Это была ее вина.

Она сомневалась в нем — и это было предательство, с которым Ник не мог смириться. Он был человеком, не богом. Да, то, что случилось в мастерской, было ужасно, но они все еще живы. И это только благодаря Нику. Он разрабатывал тренировки и рисовал схемы подземных тоннелей. Он заставлял их практиковаться, пока у них не отвалятся конечности. Чтобы они были в безопасности. Чтобы они шли к своей цели. Чтобы поддерживать их дух, мотивировать разум, воспламенять сердце. Никто другой не смог бы со всем этим справиться.

И никто, в особенности Джейн, не переставал помнить о том, каким грузом ложилась на него эта ответственность.

Она пошла за Ником прямо в мужской туалет. Она не думала о том, что там обнаружит, но, увидев Ника, испытала отвращение к самой себе: ведь и она была причиной его состояния.

Ник вцепился руками в раковину. Его голова была опущена. Когда он посмотрел на Джейн, по его лицу текли слезы.

— Я буду через минуту, — он отвернулся, схватив стопку бумажных полотенец. — Может, ты пока поможешь Пенни с…

Джейн крепко обняла его обеими руками. Уткнулась лицом в его спину.

Он засмеялся, но только над самим собой.

— Кажется, я расклеился.

Джейн прижала его к себе так сильно, насколько осмелилась.

Его грудь приподнялась от сдавленного вдоха. Его руки накрыли ее. Он перенес свой вес назад, и она оторвала его от земли, потому что это у нее получалось лучше всего.

— Я люблю тебя, — сказала она, целуя его в шею.

Он не совсем верно истолковал ее намек.

— Я не очень готов предаваться любви здесь, Горе мое, но ты только что предложила мне самое дорогое, что есть на свете.

Ее любовь стала еще сильнее оттого, что он пытался звучать как старый добрый уверенный в себе Ник. Она развернула его к себе. Положила руки ему на плечи, как он всегда делал с остальными. Приблизила губы к его уху, как он всегда делал только с ней. И сказала три слова, которые он ценил больше всего, и это не «Я люблю тебя», а:

— Я с тобой.

Ник моргнул, а потом засмеялся, смутившись собственных эмоций, которые было видно невооруженным глазом.

— Правда?

— Правда. — Джейн поцеловала его в губы, и неожиданно все снова было правильно. Его руки обнимают ее. Его сердце бьется рядом с ее. Даже то, что они стояли в грязном мужском туалете, было правильно.

— Любовь моя, — повторяла она снова и снова. — Моя единственная любовь.

Когда они вернулись в фургон, Эндрю уже глубоко спал на пассажирском сиденье. Паула была слишком на взводе, чтобы делать что-то, кроме как и дальше вести машину. Ник помог Джейн забраться внутрь. Он точно так же обвился вокруг нее руками и ногами, когда они легли на матрас. Но на этот раз Джейн уютно свернулась в его объятиях. И вместо того, чтобы закрыть глаза и заснуть, она начала говорить — сначала всякую ерунду про ту радость, которую она почувствовала, когда впервые полностью отыграла собственный концерт, или про восторг от первых оваций стоя. Она не хвасталась. Она просто подводила Ника к главному: что ничего не могло сравниться с той эйфорией, которую она испытала, когда он первый раз поцеловал ее, или когда они первый раз занимались любовью, или когда она первый раз осознала, что он принадлежит ей.

Потому что Ник принадлежал ей так же безусловно, как Джейн принадлежала ему.

Она рассказывала ему, как ее сердце взлетело куда-то в небеса, как воздушный шар, когда она увидела их с Эндрю, дурачащихся в холле. Как все у нее внутри сжалось, когда Ник зашел на кухню, поцеловал ее, а потом убежал, словно вор. Потом она рассказала Нику, как тосковала по нему в Берлине. Как ей не хватало вкуса его губ. Как она изнывала по его прикосновениям и ничто не могло ее отвлечь.

Так они доехали до Вайоминга, потом до Небраски, потом до Юты и потом, наконец, до Иллинойса.

В течение всех двадцати восьми часов пути до окрестностей Чикаго, почти каждую секунду, что она бодрствовала, Джейн рассказывала Нику, как она его любит.

Она была йо-йо. Она была Патрисией Херст. Она выпила газировку с цианидом. Она исполняла приказы соседской собаки.

Джейн уже не волновало, была ли она в секте и был ли Ник Дональдом Дефризом. На самом деле, ее уже и план не особо волновал. Ее роль в нем была в любом случае исполнена. Теперь на авансцену вышли члены остальных ячеек. Конечно, ее все еще возмущали злодеяния, которые совершали ее отец и старший брат. Она скорбела по Лоре и Роберту Жено. Ей было плохо от того, что случилось с Четвертаком и Александрой Мэйплкрофт в мастерской. Но ведь на самом деле Джейн необязательно было верить в то, что и почему они делали.

Она должна была верить только в Ника.

— Здесь поверни направо, — сказала Паула. Она сидела на корточках рядом с водительским сиденьем, положив руку Джейн на плечо, и это напрягало, ведь Паула прикасалась к людям, только чтобы сделать больно. — Ищи съезд направо. Он за деревьями.

Джейн увидела съезд в нескольких метрах от них. Она включила поворотник, хотя их фургон был единственным транспортным средством на несколько километров вокруг.

Паула ущипнула Джейн за руку.

— Дура конченая.

Джейн слышала, как Паула пошла в глубь фургона. У нее поднялось настроение, потому что настроение поднялось и у Ника. То же самое случилось с Эндрю. Эффект был магический. Стоило им только увидеть веселую ухмылку Ника, как любые беспокойства и сомнения испарились.

И это произошло благодаря Джейн.

— Горе? — Эндрю заворочался на пассажирском сиденье, как только шины зашуршали по гравию на подъездной дорожке.

— Приехали, — у Джейн вырвался вздох облегчения, как только они выехали из-за тени деревьев. Ферма выглядела именно так, как она ее себе и представляла по зашифрованным сообщениям Эндрю. На пастбище паслись коровы. Огромный красный амбар возвышался над скромным одноэтажным домом того же цвета. Во дворе цвели маргаритки. Совсем небольшой газончик рос за белым забором. Такое счастливое место, где можно растить детей.

Джейн положила руки себе на живот.

— Все нормально? — спросил Эндрю.

Она посмотрела на брата. Сон ему на пользу не пошел. Он стал выглядеть даже хуже, чем раньше.

— Мне стоит волноваться?

— Совершенно не стоит, — неубедительно улыбнулся он. — Мы сможем отдохнуть здесь. И ни о чем не волноваться.

— Знаю, — сказала Джейн, но она точно не перестанет волноваться, пока Ник не вернется из Нью-Йорка.

Переднее колесо наехало на кочку посреди гравийной дорожки. Джейн поморщилась, когда о крышу фургона стукнулись толстые ветки. Она была готова благодарить небеса, когда они припарковались рядом с двумя машинами напротив амбара.

— Привет, Чикаго! — выкрикнул Ник, распахнув заднюю дверь. Он спрыгнул на землю, вытянул руки и выгнул спину, запрокинув голову вверх. — Господи, как же хорошо вылезти из этой жестянки!

— Это точно, — Паула застонала, пытаясь размяться. Она была всего на несколько лет старше Ника, но вся скрючилась от злобы.

Джейн смогла снова вздохнуть, когда ее ноги коснулись твердой земли. Воздух был морозный — и температура заметно ниже, чем в Калифорнии. Она потерла руки, чтобы согреться, всматриваясь в горизонт. Тяжелый диск солнца висел прямо над верхушками деревьев. Она предположила, что было около четырех часов дня. Она не знала, какой сейчас день, где конкретно они находятся и что случится дальше, но была так рада выбраться из фургона, что чуть не плакала.

— Стойте здесь, — сказала Паула и зашагала к дому, поднимая ботинками облака пыли. Она сняла перчатки и стерла угольные пятна под глазами. Ее волосы сзади засалились и стояли торчком. Подол платья был весь в пыли и грязи. Как и у остальных, на ее одежде остались пятна крови.

Джейн посмотрела мимо нее на фермерский дом. Она не собиралась больше думать про кровь. Она либо оставалась с Ником, либо нет.

Все или ничего — так устроены Квеллеры.

Входная дверь открылась. За ней стояла миниатюрная женщина с закутанными в шаль узкими плечами. А за ее спиной — высокий мужчина с длинными волосами, изящно закрученными усами и дробовиком в руках. Он увидел Паулу, но не опустил дробовик, пока она не положила пенни в раскрытую руку женщины.

Это была идея Ника. Пенни, Никель, Четвертак, Десятицентовик — каждое имя обозначает ячейку, каждая ячейка использует соответствующую монетку, давая понять другому, что разговор конфиденциален. Ник с восторгом играл в эту игру под названием Армия меняющегося мира. Он заставил их всех вплоть до нижнего белья одеться в черное и выстроил в одну шеренгу, как солдат на плацу, пока торжественно клал в ладонь каждого монетку, означавшую его кодовое имя.

Этот дурачок не знал слово «симбиотический», так что просто выдумал слово «симбионистский».

Джейн сжала зубы, пытаясь прогнать голос Данберри из своей головы.

Она сделала свой выбор.

— Не знаю, как вы, отряд, но я умираю с голоду, — Ник закинул руку Эндрю на плечи. — Энди, что насчет тебя? Как там говорится? Корми простуду, мори голодом лихорадку[42] или наоборот?

— Я думаю, надо дать им обеим виски и уложить в настоящую постель. — Эндрю поплелся в сторону дома, Ник за ним. Оба были заметно измотаны, но энергия Ника, как всегда, заставляла их двигаться вперед.

Джейн не пошла вместе с ними к дому. Она хотела размять ноги и посмотреть на ферму. Ей хотелось хоть минуту побыть в тишине и одиночестве. Она выросла в городе. Дом в Хилсборо находился слишком близко к аэропорту, так что его нельзя было назвать загородным. Пока сверстницы Джейн учились верховой езде и ходили в походы с герл-скаутами, она сидела за пианино и по пять-шесть часов разрабатывала мелкую моторику.

Ее руки привычно опустились на живот.

Будет ли ее дочь играть на пианино?

Джейн это удивляло, но почему-то она была уверена, что у нее будет девочка. Она хотела дать ей какое-либо волшебное имя, а не стандартное «Джейн», или глупое «Горе», или мультяшное «Дженни», как иногда называл ее Ник. Она хотела, чтобы этой девочке передалась вся ее сила, но ни одной слабости. Хотела убедиться, что ее драгоценное дитя не унаследует ее дремлющий комок страха.

Она остановилась у деревянного забора. В поле паслись две белые лошади. Она улыбнулась тому, как они тыкались друг в друга носами.

Они с Эндрю останутся здесь минимум на неделю, может, больше. Когда Ник вернется из Нью-Йорка, им надо будет выждать еще неделю, прежде чем пересечь границу с Канадой. Швейцария была их мечтой, но каково было бы растить дочь на подобной ферме? Провожать ее до дороги и вместе ждать школьный автобус? Прятать пасхальные яйца в связки соломы? Выводить лошадей на выпас и устраивать пикники? Джейн, ее ребенок и Ник.

«В следующий раз, — тогда сказал ей Ник. — Мы оставим его в следующий раз».

— Эй, — окликнула ее худенькая женщина в шали. Она шла к ней мимо амбара. — Извините, что потревожила вас. Но они ждут. Такер отогнал фургон в амбар. Спиннер и Вайман уже внутри.

Джейн грустно кивнула. Членам каждой ячейки, кроме ее предводителей, были присвоены кодовые имена в честь бывших казначеев Соединенных Штатов. Когда Ник впервые рассказал ей об этой идее, она с трудом удержалась от смеха. Теперь она понимала, что эти шпионские игры не бессмысленны. Прототипы членов Стэнфордской ячейки были так же мертвы, как и Четвертак.

— Ой, — женщина остановилась на полпути, ее рот раскрылся от удивления.

Джейн была не менее шокирована, увидев знакомое лицо. Они никогда не встречались раньше, но она узнала Клару Беллами по обложкам газет и журналов и по постерам на здании Государственного театра в Линкольн-центре. Та была примой-балериной, одной из последних ярких звезд Баланчина, пока серьезная травма колена не отправила ее на пенсию.

— Итак, — Клара снова двинулась в сторону Джейн с хитрой улыбкой на лице. — Вы, я так полагаю, Долларовая Купюра.

Еще немножко конспирации.

— Мы решили называть меня ДК, потому что это короче. Пенни считает, это обозначает «Дура конченая».

— Ну, это скорее монетка в ваш карман. — Клара быстро успела оценить характер Паулы. — Приятно познакомиться, ДК. Меня тут называют Селден.

Джейн пожала женщине руку. А потом рассмеялась, давая Кларе понять, что их встреча на забытой богом ферме где-то под Чикаго тоже кажется ей полным сумасшествием.

— Забавно это все, правда? — Клара взяла Джейн под руку, пока они медленно шли в сторону дома. Она лишь слегка прихрамывала. — Я видела вас в Карнеги-холле три года назад. В конце я уже плакала. 24-й концерт Моцарта в до минор, если я правильно помню.

Джейн улыбнулась. Ей нравилось, когда люди по-настоящему любили музыку.

— То зеленое платье было просто потрясающее, — сказала Клара.

— Я думала, туфли меня убьют.

Клара улыбнулась с шуточным сочувствием.

— Я помню, это было сразу после японского концерта Горовица. Когда настолько совершенный исполнитель так грандиозно проваливается… Вы, наверное, были как на иголках, когда выходили на сцену.

— Нет, не была, — Джейн удивила собственная честность, но Клара Беллами должна была понять. — Каждая нота, которую я играла, приходила с ощущением дежавю, как будто я уже сыграла ее безупречно.

— Как свершившийся факт, — понимающе кивнула Клара. — Я жила ради таких моментов. Их никогда не бывает слишком много. Начинаешь понимать наркоманов, правда? — Она остановилась. — Это же был последний раз, когда вы играли классику, верно? Почему вы бросили?

Джейн было слишком стыдно отвечать на этот вопрос. Клара Беллами прекратила танцевать, потому что у нее не было выбора. Она не поймет, почему Джейн выбрала уйти.

Но Клара начала рассуждать:

— Печников выставил все так, будто вам не хватало амбиций. Они постоянно говорят так про женщин, но это не может быть правдой. Я видела ваше лицо во время выступления. Вы не просто играли музыку. Вы были музыкой.

Джейн посмотрела через плечо Клары на дом. Она хотела оставаться веселой ради Ника, но от напоминания о ее навсегда оконченной концертной карьере у нее на глазах выступили слезы. Она любила играть классику, потом она влюбилась в энергию джаза, а потом ей пришлось полюбить оставаться в студии одной, когда музыка не находит отклика ни у кого, кроме вечно курящего человека за звуконепроницаемым стеклом.

— Джейн?

Она покачала головой, отбросив свою тоску. Это была ненужная роскошь. Как всегда, она озвучила ту версию правды, которую собеседник был в состоянии воспринять.

— Я думала, мой отец гордится мной, когда я играю. Но однажды я поняла, что все, чего я добиваюсь — все награды, все концерты, все статьи в газетах и журналах, — выставляют в лучшем свете его. Вот что он из этого извлекал. Он восхищался не мной, а собой.

Клара с пониманием кивнула.

— У меня была такая же мать. Но вы не откажетесь от музыки надолго. — Она молча, без предупреждения, положила ладонь на круглый живот Джейн. — Тебе захочется играть для нее.

Джейн почувствовала, как сжимается ее горло.

— Как вы…

— Твое лицо. — Она потрепала Джейн по щеке. — Оно гораздо пухлее, чем на всех фотографиях. Ну и, конечно, этот холмик на твоем животе. Я просто предположила, что это девочка. Ник, наверное…

— Не надо ему говорить, — Джейн невольно зажала себе рот, как будто могла сдержать отчаяние, прозвучавшее в ее голосе. — Он пока не знает. Я хочу выбрать правильное время.

Клара казалась удивленной, но кивнула в ответ.

— Понимаю. То, через что вы, ребята, сейчас проходите — это непросто. Нужно немного выдохнуть, прежде чем ты ему расскажешь.

Джейн решила радикально поменять тему разговора:

— Как ты оказалась в группе?

— Эдвин… — Клара рассмеялась, но потом поправила себя: — Вернее, Такер. Он познакомился с Паулой, когда они оба учились в Стэнфорде. Он занимался правом. Она — политическими науками. Полагаю, там был небольшой роман. Но теперь он мой.

Джейн было сложно скрыть свое удивление. Она не могла представить себе Паулу в университете и уж тем более крутящую с кем-то роман.

— Он решает возникающие правовые вопросы?

— Так и есть. Нику повезло, что он нашел его. Такер справился с довольно неприятными проблемами в моем контракте, когда меня подвело колено. И мы как-то сразу сошлись. У меня всегда была слабость к мужчинам с интересной растительностью на лице. Как бы то ни было, Паула представила Такера Нику, точнее, Никелю. Такер представил Никеля мне, ну и ты знаешь, как бывает, когда ты впервые встречаешь Ника. Ты веришь каждому слову, которое он произносит. Хорошо, что он не попытался продать мне подержанную машину.

Джейн рассмеялась, но только потому, что рассмеялась Клара.

А потом Клара продолжила:

— Я не пламенная революционерка, знаешь. Ну в смысле, я понимаю, что вы делаете, и это, конечно, важно, но я жуткая трусиха, когда дело доходит до того, чтобы встать на линию огня. Я лучше подпишу пару чеков и предоставлю тихую гавань.

— Не преуменьшай своего значения. Твой вклад очень важен. — Джейн просто повторяла за Ником, но каждый здесь должен был играть свою роль. — Даже более важен, потому что ты обеспечиваешь нам безопасность.

— Господи, ты говоришь в точности как он.

— Правда? — Джейн знала, что так и есть. Это была цена того, чтобы подарить себя Нику. Она начинала становиться им.

— Я хочу много малышей, — сказала Клара. — Я не могла, когда танцевала, но сейчас, — она показала рукой на ферму, — я купила все это, чтобы воспитывать здесь своих детей. Чтобы они жили спокойно и счастливо. Эдвин учится ухаживать за коровами. Я учусь готовить. Вот почему я помогаю Нику. Я хочу создать лучший мир для своих детей. Для наших детей.

Джейн всмотрелась в ее лицо, пытаясь высмотреть лукавую ухмылку.

— Я правда верю в это, Джейн. Я сейчас не потешаюсь над тобой. Быть частью этого — очень волнующе, даже если я на самой периферии. И риск для меня небольшой, но он все же остается. Один или каждый из вас может оказаться в комнате для допросов. Представь, что будет с прессой, когда ты укажешь на меня. — Она нервно рассмеялась. — Знаешь, я ведь чуть-чуть завидую, потому что считаю тебя более знаменитой. Так что я заранее тебя ненавижу: ты перетянешь на себя все внимание журналистов.

Джейн не рассмеялась, потому что грелась в лучах софитов достаточно долго, чтобы понять: эта женщина не шутит.

— Эдвин думает, что с нами все будет в порядке. А я очень высоко ценю его мнение.

— А ты… — Джейн остановилась, потому что собиралась сказать ей то, что говорить нельзя было ни в коем случае.

А ты знаешь, что Четвертака застрелили? Что Мэйплкрофт убита? А что, если те здания не будут на самом деле пустыми? Что, если мы убьем охранника или полицейского? Что, если то, что мы делаем, — неправильно?

— А я… что? — спросила Клара.

— Лекарство от кашля, — сказала Джейн первое, что пришло в голову. — Ты сможешь найти какое-либо средство от кашля? Мой брат…

— Бедный Энди. С ним все совсем плохо вышло, да… — Клара нахмурилась, явно расстроенная. — Это такой шок. Но мы обе видели такое уже слишком много раз, правда? Нельзя жить в мире искусства, не зная хотя бы десяток прекрасных людей, которые заразились.

Заразились?

— Горе? — Ник стоял у открытой двери. — Вы идете? Вы должны это увидеть. Обе.

Клара ускорила шаг.

Джейн с трудом переставляла ноги.

У нее во рту пересохло. Сердце готово было вырваться из груди. Она двигалась вперед только по инерции. Сначала по дорожке. Потом по ступенькам. Через дверь. Внутрь дома.

Заразились?

Войдя в дом, Джейн сразу прислонилась к стене и выпрямила колени, чтобы не рухнуть на пол. Онемение во всем теле вернулось. Ощущение было такое, будто все ее мышцы превратились в желе.

Мы обе видели такое уже слишком много раз.

Джейн знала очень много молодых, достойных людей, которые кашляли, как Эндрю. Которые выглядели такими же больными. Тот же бледный цвет лица. Те же тяжелые, нависшие над глазами веки. Джазовый саксофонист, талантливый виолончелист, тенор, оперный певец, танцор, еще один танцор и еще один…

Все они были мертвы.

— Иди сюда, дорогая, — Ник махал Джейн, чтобы она заходила в комнату.

Они все собрались вокруг телевизора. Паула сидела на диване рядом с мужчиной — очевидно, Такером. Двое других — Спиннер и Вайман, женщина и мужчина соответственно — сидели на складных стульях. Клара сидела на полу, потому что танцовщики всегда сидят на полу.

— Эндрю спит, — сказал Ник, встав на колени, чтобы увеличить громкость. — Это потрясающе, Горе. Они, наверное, последние пару дней снимали только специальные репортажи.

Джейн видела, как двигаются его губы, но звук шел как будто из-под воды.

Ник снова сел прямо, восторгаясь их славой.

Джейн смотрела на экран, потому что все остальные на него смотрели.

Дэн Разер вел репортаж о событиях в Сан-Франциско. Камера выхватила репортера, стоявшего у викторианского дома перед мастерской. Он сообщал:

«Согласно источникам из ФБР, прослушивающие устройства помогли убедиться в том, что Александра Мэйплкрофт была убита самими заговорщиками. Главный обвиняемый — их лидер, Николас Харп. Помимо Эндрю Квеллера его сопровождала еще одна женщина, которая помогла им бежать через прилегающее здание».

Джейн передернуло, когда она увидела сначала лица Ника, а потом — Эндрю, на мгновение появившиеся на экране. Паула была представлена темным силуэтом с большим знаком вопроса посередине. Джейн закрыла глаза. Она искала в памяти фотографию Эндрю, которую только что увидела. Год назад или даже больше. Румяные щеки. На шее повязан веселенький шарф. День рождения или какая-то вечеринка? Он казался таким счастливым, сияющим, живым.

Она открыла глаза.

Репортер продолжал: «Главным вопросом остается, является ли Горе Квеллер еще одним заложником или добровольным соучастником. Передаю слово вам в Нью-Йорке, Дэн».

Дэн Разер поправил стопку бумаг на своем столе.

«Уильям Аргенис Джонсон, еще один заговорщик, был застрелен снайперами при попытке бежать. Женат, отец двоих детей, аспирант Стэнфордского уни…».

Ник выключил звук. Он не смотрел на Джейн.

— Уильям Джонсон, — прошептала она вслух, потому что это не укладывалось в голове.

Его звали Леонард Брандт. Детей нет. Никогда не был женат. Жил один в доме 1239 по Ван Дафф-стрит. Работал плотником в округе Марин.

— Хренов вопросительный знак? — стала возмущаться Паула. — И это все, чего меня удостоили, — хренов вопросительный знак? — Она встала и начала расхаживать по комнате. — При этом бедненькая Горе Квеллер срывается с крючка совершенно безнаказанной! Как насчет того, чтобы написать им хреново письмо о том, что ты делаешь все добровольно, без проблем и с удовольствием? Будешь ты тогда довольна, тупая сука?

— Пенни, — сказал Ник. — У нас нет на это времени. Отряд, слушаем меня. Нам нужно ускориться. Масштаб событий больше, чем даже я мог надеяться. Как у нас дела в Чикаго?

— Бомбы готовы, — сказала Спиннер с такой интонацией, как будто сообщала, что ужин на столе. — Все, что нам нужно сделать, — это разместить их на подземной стоянке и уйти на пятнадцать метров от здания, прежде чем нажать на кнопку.

— Невероятно! — Ник громко хлопнул в ладоши. Он несколько раз подпрыгнул на мысках, призывая их всех подняться на ноги. — Со взрывами в Нью-Йорке все должно быть так же. Я останусь здесь еще на несколько часов, а потом поеду. Даже без моего фото в новостях ФБР усилит охрану в аэропортах. Я не уверен, выдержит ли мой паспорт слишком уж тщательную проверку.

Вайман сказал: