Инквизитор. Башмаки на флагах. Том третий. Графиня фон Мален Конофальский Борис

– Может, по генералу выстрелить? – предлагает Волков.

Пруфф сомневается:

– Двести пятьдесят шагов, разлетится картечь, лошадей раним в лучшем случае. Лучше из кулеврин, ядрами проверим генерала.

– Хорошо, – соглашается Волков.

Пруфф машет рукой: стреляйте.

Снова страшный хлопок звучит над рекой, снова рой жужжащего свинца летит на ту сторону и снова находит множество целей. Волкову даже кажется, что слышит крики раненых, но это, конечно, ему кажется. А жаль, то была бы песня для души. Снова не меньше десятка людей валится на прибрежный песок. А кто-то стал забираться наверх по крутому берегу.

«Побежали хамы? Видно, для них такое впервой. Что, не привыкли стоять под пушечным огнём?»

Волков был удовлетворён такой стрельбой, артиллеристами и их капитаном. Два выстрела, и оба в цель. Стреляй они так у холмов по горцам, дело кончилось бы в два раза быстрее.

Два артиллериста длинным банником уже чистят ствол, готовят оружие к дальнейшей работе, а капитан отдаёт новый приказ:

– Кулеврины, прицельтесь вон по тем офицерам.

– Да, господин, – кричат канониры и разворачивают пушки в сторону.

– Как будете готовы, так стреляйте без команды, – продолжает Пруфф.

– Да, господин.

Недолго пришлось ждать. Почти одновременно, один за другим, хлопают два выстрела. Два ядра величиной со среднее яблоко улетают за реку.

Волкову кажется, что он видел, как одно из ядер пролетело выше голов офицеров. Немного, но выше. А второе не долетело. Ударило в пяти шагах прямо перед лошадью Железнорукого, выбив фонтан песка, который полетел в лошадей и офицеров.

Офицерские лошади испугались, шарахались, а лошадь Эйнца фон Эрлихгена так и вовсе встала на дыбы, а когда всадник угомонил её, так ещё и взбрыкнула. От этого всего у Железнорукого слетел с головы берт. Кто-то из адъютантов спешился, поднял и передал головной убор генералу.

«А! Так ты ещё и лысый!»

Волкова почему-то это порадовало, он даже засмеялся.

«Лысый чёрт».

А картауна тем временем опять заставила его вздрогнуть, снова оглушительно ахнула, отправив злой свинец на тот берег реки.

На этот раз свинец не нашёл столько крови, сколько было в первый и второй раз, но людишки падали, корчились.

Мало, но ничего. Волков знал, как стоять да ходить под пушечным огнём. В крепостях сидел, крепости штурмовал. Стоишь иной раз у крепостного зубца с арбалетом и ждёшь выстрела большой осадной пушки, гадаешь, куда следующее ядро полетит. Выше, ниже тебя, в стену шлёпнет, разбивая кирпичи, к соседу полетит или к тебе. Убьёт сразу или оторвёт ноги. Даже вспоминать то неприятно. Мороз по коже.

А если уж в первый раз под пушки попал, то совсем человеку плохо. Защиты ни от ядра, ни от крупной картечи нет, никакой доспех от них не спасёт, ни умения твои тебе не помогут, ни храбрость, надежда только на молитву. Надейся, что Бог тебя услышит.

Вот и всё, оттого ноги подкашиваются и появляется желание спрятаться, уйти, сбежать. Суетятся мужики на берегу, сержанты да офицеры их успокаивают, но даже отсюда видно, что вражеские солдаты готовы кинуться вверх по берегу, туда, где картечь их доставать не будет.

«Да, если хамы первый раз под пушки попали, им не позавидуешь».

Впрочем, ему ничуть не жаль этих людей. Совсем не жаль. Он неотрывно смотрит на тот берег и хочет, чтобы как можно больше их корчилось на песке.

«Что, быдло взбесившееся, страшно? Это вам не навоз по огороду раскидывать. Бойтесь. Картечь не помилует. Это хорошо, хорошо…Это вам за Увальня, за Бертье, за Гренера, за всю вторую роту. Жрите».

А пока полковник с удовлетворением глядел, как раненых хамов уносят с берега, на том берегу появились и рыцари. И сразу же Железнорукий махнул рукой в сторону противоположного берега.

Переправляйтесь.

И рыцари один за другим стали спускаться к воде.

– Наглецы какие! – с неприятным для Волкова восхищением произнёс Пруфф.

– Как до середины реки доедут, так бейте по ним, – сухо говорит полковник.

– Кулеврины, по кавалерам – пали по готовности! Только цельтесь, ребята, цельтесь хорошо.

Первый рыцарь уже заезжает в воду, они и вправду не спешиваются. Волков, наверное, слез бы и шёл, аккуратно нащупывая дно.

– Палю…, – кричат один за другим канониры небольших пушек.

И опять звонко и не так уж громко, по сравнению с картауной, одна за другой хлопают кулеврины.

Может, то было военное везение, может, Бог был к кавалеру благосклонен, а может, канониры уже наловчились стрелять точно в цель, но первое же ядро отрывает голову коню, на котором ехал первый всадник. Голова взлетает вверх, а сам конь вместе со всадником валится плашмя в воду. Всадник скрывается под водой, только копыта конские из-под неё торчат.

«Вот, а я бы пешим шёл, коня в поводу вёл. А ты барахтайся теперь, болван, надеюсь, ты ногу из стремени вытащить не успел. И тебе это за вторую роту, надеюсь, не выплывешь, будешь знать, как моих людей топтать».

И никакого снисхождения не было у кавалера к тому рыцарю. Служили они хамам, топтали его людей, так ещё и еретиками были скорее всего – пусть хоть все потонут.

Другие рыцари спрыгивали тем временем с коней, кидались на помощь к своему товарищу.

– Пруфф, бейте по ним, бейте из картауны, пока в кучу съехались, хорошо же стоят.

– Картечь мелкая, далеко для неё, рыцарский доспех не возьмёт, – сомневается капитан.

– Попробуйте. Стреляйте.

– Канонир картауны, пока кавалеры в кучу собрались, врежь им.

– Да, господин.

Наводчик припадает к стволу. Волков смотрит то на него, то на рыцарей, которые, к его сожалению, достают своего товарища из-под воды.

«Да быстрее же, быстрее».

Ему не терпится, но подгонять канонира нельзя, спешка только увеличит вероятность промаха. Волков молчит, хотя уже готов сам кинуться наводить орудие. Вернее, помогать. Сам, конечно, он этого делать не умеет.

Кавалеры уже вытащили своего лидера. Поддерживают его. Он, стоя по пояс в воде, открывает забрало шлема, дышит…

И тут:

– Палю!.. – кричит канонир.

Бах-х-х…

Волков уже готов был к такому громкому хлопку, открыл рот и смотрел, как густой рой мелкой картечи летит прямо к рыцарям и их коням. Свинец взметнул мелкие фонтанчики прямо там, где и нужно было, прямо вокруг сбившихся в кучу рыцарей. Одна лошадь, с которой кавалер спрыгнул, чтобы спасать своего товарища, стала биться в воде, а ещё одна встала на дыбы, скинув седока в воду.

– Накрыл, – удовлетворённо произносит канонир, глядя на кутерьму, что началась на переправе.

Те рыцари, что ещё не вошли, ждали, а те, кто уже вошёл, поворачивали назад. Ещё трое пешими выходили из воды, под руки вели своего товарища, который шёл так неуверенно, словно собирался упасть. Видно, одна из картечин нашла щель в его доспехе.

– Кажется, переправа в этом месте на сегодня закончена, – с улыбкой произнёс капитан Пруфф, глядя, как, увлекаемые стремниной, на середину реки выплывают мёртвые лошади. Три штуки, одна за другой.

«Ну что ж, переправа сорвана, три лошади убито, один кавалер ранен. А главное… Главное, что у мужичья, которое торчит на берегу и всё это видит, задор упал, упал. Если даже кавалеры в своей прекрасной броне не смогли на вражеский берег вылезти, то им и пытаться нечего. Тем более, что потом придётся лезть на укреплённый лагерь, под те же самые пушки, что так их нещадно бьют здесь».

– Кавалер, – слышит он голос из-за плеча, Максимилиан указывает рукой на восток, на дорогу. – Колонна!

Волков вглядывается – так и есть. Люди, много, много людей. И им уже переправляться нет нужды, они уже на этом берегу и идут к нему. С барабанами, с флагами.

Колонна тянется и тянется, люди выходят из утреней дымки, кавалер прикидывает: шесть сотен, семь, восемь. Они подходят ближе. Волков уже различает флаги, слышит барабаны. Всё верно, он так и думал: перед сплочёнными пехотными колоннами свободным строем идут стрелки и арбалетчики. По сотне тех и других.

– Развернуть пушки? – спрашивает у него Пруфф.

Полковнику очень не хочется этого делать, он боится, что, как только артиллерийский огонь будет перенесён на другую цель, с той стороны снова полезут в воду мужики или кавалеры, но, наверное, придётся разворачивать.

Он не успевает ответить артиллеристу. Они оба с ним видят, как из прохода навстречу колонне выходит… ротмистр Вилли.

Он спокойно, даже вальяжно идёт вперёд. Идёт навстречу тысяче врагов, хворостиной похлопывая себя по сапогу, отходит от рогаток шагов на пятьдесят, останавливается и поднимает руку. Тут же за ним, быстро обходя вкопанные рогатки, выходят мушкетёры.

Волков думает закричать ему, требовать, чтобы немедленно вернулся за стену, но не успевает, Вилли кричит:

– Рядами по двадцать стройся!

Два сержанта стрелков показывают подчинённым, где начинаются линии. Мушкетёры деловито встают, ставят свои сошки, кладут на них свои тяжёлые мушкеты, они готовы, фитили, привязанные к рукам, дымят. Стрелки замирают, ждут команды.

Теперь Волков уже не думает останавливать Вилли, он видит, что молодой командир стрелков знает, что делать.

А тот ждёт. Видно, считает шаги. С какой дистанции мушкетёрам открывать огонь, он знает. Враг всё ближе, ближе… Двести шагов, теперь Волков уже различает офицеров и сержантов, а Вилли поднимает вверх свою хворостину. Ещё мгновение, ещё…

«Чего он тянет? Ещё полсотни шагов и арбалетчики смогут ему ответить».

– Первая линия, пали! – кричит ротмистр, тут же кричит Вилли, делая отмашку своей хворостиной.

Дружно, словно крепкую ткань порвали, прозвучал залп, окатив стрелков серым дымом. Но Волков смотрит не на стрелков и не на дым, он смотрит на арбалетчиков и аркебузиров врага, что идут в авангарде мужицкой колонны. Он видит, как десяток, а может, и вся дюжина арбалетчиков валится на влажную ещё землю. Товарищи хватают упавших и стараются быстро оттащить их из-под ног надвигающейся пехотной колонны. Это был неожиданный для кавалера результат.

– Первая линия в лагерь! – кричат сержанты. – Вторая линия, готовься!

«Ах, как это было хорошо, и не подумал бы, что на такой дистанции может быть такое прекрасное накрытие».

А Вилли снова поднял свою хворостину:

– Вторая линия, пали!

Снова рыжие всполохи, снова почти чёрный дым клубами. И опять валятся на землю и арбалетчики, и аркебузиры. На сей раз меньше, но всё равно хорошо. Хорошо. Вторая линия уходит в лагерь…

– Третья линия!.. – кричит Вилли и… не торопится, ждёт, пока враг пройдёт ещё десяток шагов навстречу тяжёлым мушкетным пулям.

Полковник уже ждёт третьего залпа. Когда дистанция показалась молодому ротмистру достаточной, он кричит:

– Пали!..

Новый залп, снова дым, снова удачно, снова валятся на землю враги.

Деловито и не спеша третий ряд кладёт на плечи мушкеты, забирает сошки и уходит, освобождая линию огня для последнего, самого малочисленного ряда. В последнем ряду всего двенадцать человек, но, судя по всему, это лучшие люди, Волков знает пару из них, это его вчерашняя охрана.

– Разбегаются, – смеётся Максимилиан, – они разбегаются!

И точно: ни аркебузиры, ни арбалетчики не желают стоять под мушкетными пулями, они разбегаются от дороги и влево, и вправо, предоставляя право получить свою порцию свинца закованному в доспех первому ряду мужицкой пехоты.

– Четвёртая линия, пали, – снова машет Вилли хворостиной.

Новый залп разрывает воздух. И это был залп прекрасный.

Колонна врага построена для штурма, по шесть человек в ряд. И вот весь первый ряд, закованный в железо с головы до ног, все шесть человек как подкошенные валятся наземь. Никакая, даже самая лучшая броня не выдержит попадания мушкетной пули.

В последнюю линию стрелков Вилли точно поставил лучших.

Второй ряд пехоты спотыкается об упавших, мешкает, третий ряд накатывается на второй, третий пытается остановиться, но на него сзади напирает уже четвёртый, сержанты бросаются исправлять дело, но колонна уже смешивается в кучу, останавливается. Мужики есть мужики. Солдаты, у которых за плечами годы войн, давно научились перешагивать через павших товарищей и друзей, перешагивать, не теряя темпа и не задерживаясь, чтобы оказать кому-то помощь. Главное в строю – это слушать сержанта и держать линию.

Волков бросает быстрый взгляд за реку – там всё спокойно, толпа с берега ещё не убралась, но переправляться хамы и не помышляют.

– Господин капитан, – он указывает Пруффу на остановившуюся колонну, – кажется, неплохая цель для вас.

Пруфф тут же кричит:

– Фейерверкер! Весь огонь по колонне справа!

– Весь огонь по колонне справа, – орёт младший офицер, – пошевеливайтесь, ребята, пока они кучей стоят.

Прислуга начинает поворачивать орудия, канониры начинают целиться, всё это не занимает много времени:

– Готов! Готов! – первыми кричат канониры кулеврин.

– Готов! – чуть погодя вторят канониры картауны.

– Так стреляйте! – разрешает капитан.

– Огонь! – кричит фейерверкер.

Тут хлопают кулеврины, а за ними всё тем же ревущим басом ахает картауна. Опытные артиллеристы со ста пятидесяти шагов не промахиваются. Тем более с возвышенности, тем более в огромную кучу людей.

Ядра и картечь ложатся как надо. Накрывают мужиков.

– Ещё! – кричит Волков.

Результат отличный, но ему мало… Мало.

– Заряжай так же, – командует Пруфф.

И артиллеристы принимаются за свою нелёгкую работу. Но…

Через шлем и подшлемник кавалер слышит далёкие трубы. Это не его, это у мужиков… Они играют сигнал «отходим».

«Отходим, отходим, отходим!» – несётся над дорогой.

И первыми приказ выполняют стрелки и арбалетчики. Они, пока пехота пытается построиться в колонну, дружно поворачивают и уходят шагом быстрым. Кому охота попасть под картечь или пули? Уходят на восток, туда, откуда пришли.

Да, колонна разворачивается, а из лагеря выбегают мушкетёры и аркебузиры. Сначала Волков не понял, для чего, а потом додумался. Мушкеты и аркебузы заряженными оставлять нельзя, вот Вилли и вывел стрелков разрядить оружие вслед уходящему врагу. Дым заволок всю округу, а полковник смотрел на тот берег. Там враг убирался прочь, унося с собой раненых и убитых.

– Ну, что ж, – произнёс капитан Пруфф, не скрывая своего удовольствия, – дело, можно сказать, сделано. У врага пять-шесть десятков убитых и раненых. Надеюсь, мы поквитались за вчерашнее.

– Нет! – неожиданно резко и для капитана, и для Максимилиана, и для Фейлинга отвечал Волков. Пруфф, как всегда, поджимал губы, Фейлинг смотрел на него с опаской. – Не поквитались, и десятой доли мы им не отплатили, даже за Увальня хамы ещё не рассчитались. – И, видя удивлённое и обиженное лицо Пруффа, уже смягчаясь, добавил. – Вы были на высоте, капитан, ваши люди стреляли отлично, победа по праву принадлежит вам и ротмистру Вилли. Всем вашим людям по талеру награды. А вам, господин капитан, гульден премии.

Пруфф, который, кажется, хотел уже, по обыкновению своему, что-то обиженно отвечать полковнику на его жёсткий тон, теперь оттаял и крикнул:

– Артиллеристы, за хорошую стрельбу полковник жалует вам по талеру!

– Слышали, ребята? – кричит фейерверкер. – Полковник жалует каждому по талеру!

Артиллеристы радуются, а кавалер уже спускается с насыпи вниз.

Ещё недавно, часа не прошло, в лагере царила суматоха, похожая на панику, а теперь радость в лицах людей. Они радуются, отбились, не пролив ни одной капли своей крови, хотя собиралась уже умирать. Враг даже не дошёл до них.

– Славное дело, господин полковник, – кричит ему один сержант из старых людей Брюнхвальда, – умыли хамов!

Волков кивает ему.

«Умыли».

Люди радуются, но никто, никто из них не вспоминает вчерашнюю ночь, когда они ненавидели его до зубовного скрежета только потому, что он не побежал назад, рискуя обозом, а приказал строить лагерь. Интересно, сколько человек вчера ночью хотело его ударить копьём в спину или со всего размаха врезать ему по шлему алебардой? Может даже, каждый второй. А теперь, вон, радуются… Радуются… Полторы тысячи человек, солдат, кашеваров, сапёров, возниц в лагере, и ни один даже капли крови не пролил. Враг пришёл, понюхал частокол и ушёл, обливаясь кровью. И это не только потому, что он приказал ставить тут укрепление, а ещё и потому, что тащил сюда свои пушки чёрт знает откуда вместо того, чтобы нанять кавалерию. Потому что он делал мушкеты за свой счёт, потому что не жалел денег на страшно дорогой новый порох, давая возможность и стрелкам, и артиллеристам получать навыки стрельбы.

Может, кто-то скажет ему спасибо за всё это? Нет, не скажет, да он и не ждал ни от кого благодарности. Он стянул с головы шлем, снял латную перчатку, вытер лоб, лицо и подумал, что чертовски хочет есть.

Глава 5

– Господин Фейлинг, прошу собрать ко мне офицеров, денщика моего сыщите. Шуберт, – он видит инженера, – господин Шуберт!

– Да, господин полковник, – инженер подходит к нему.

– Вы видели северную стену?

– Нет, не видел. Я не ставил её… Я ставил…

– Стена дрянь, – отрезал Волков, – брёвна кривые, тонкие, вкопаны плохо, их рукой повалить можно. Так ещё и почти не окопаны. И рогатки… Рогатки у западного прохода не вкопаны, просто валяются рядом. А у южной стены ров докопан до середины.

Инженер смотрит на полковника, в его взгляде так и читается вопрос: «Да когда ж ты всё успеваешь?»

Шуберт вздыхает и отвечает:

– Люди устали. Трудно требовать от них хорошей работы, когда они еле стоят на ногах.

– Люди устали… Люди всегда устали, сейчас пусть ложатся спать до полудня, а как встанут и пообедают, начинайте укреплять стены. А пока выделите мне десять человек, пусть разобьют мне шатёр, но не у южной стены, там будут нужники, у северной пусть телеги уберут и там ставят. И не у прохода, а у артиллерийской насыпи.

Инженер откланялся, а кавалер вернулся к своему столику и стулу, что так и стояли у телеги с мукой. Офицеры спешили к нему. Ничего особенного он им не сказал, только то, что укрепления поставили быстро, и это их спасло, как спасло и наличие артиллерии. С этим были согласны все.

– Первой роте отдыхать, – продолжал он, – и половина стрелков пусть ложится спать. Вторая рота и вторая половина стрелков пусть выставят пикеты, остальные тоже пусть отдыхают, но чтобы были все вместе и доспехов не снимали.

– Да, господин полковник, – отвечали офицеры.

– Да, кстати, капитан Рене, прикажите возничим уменьшить расход овса, они лошадей одним овсом кормят, так у нас фураж через неделю закончится. Овса, пока стоим, лошадям не давать. Овёс только на марше. Пусть косят траву, врага рядом нет, а травы вокруг много, она хороша.

– Будет исполнено, – отвечал капитан Рене.

– Господа, я больше вас не задерживаю.

Но прежде чем офицеры начали расходиться, заговорил командир кавалерии, ротмистр Гренер:

– Господин полковник, а что делать с дезертирами?

Офицеры остановились, а Волков спросил:

– А… Значит, наловили за ночь? Много ли?

– Девятерых. Почти всех поймали на западной дороге. Один думал бежать на юг, через овраг.

– Ага, и кто они?

– Двое возниц, кашевар, два сапёра, один из стрелков, трое солдат из роты господина капитан Рене.

– А что тут думать? Господин Рене. Вы, как комендант лагеря, надеюсь, решите это дело.

– Я? – с удивлением спросил Рене.

И не сам вопрос, хоть и он был дурацкий, а вот это вот глупое удивление в голосе капитан взбесило Волкова, он потемнел лицом и холодно, едва сдерживаясь, чтобы не заорать, спросил:

– А не вас ли я назначил комендантом лагеря?

– Да, конечно…, – мямлил Рене. – Но как я должен решать это всё…

– Как? – ещё больше свирепея, рычал полковник. – Как обычно, подняв и скрестив оглобли телег или вовсе перебросив верёвку через забор, помните, как я повесил любовника своей жены? Вот точно так же. Верёвки в обозе были.

– Да, но нужно посоветоваться с воинскими корпорациями, – продолжал комендант лагеря.

– Нет, не нужно, – Волков вскочил так, что и стул, и стол разлетелись в стороны от его ног. – Не нужно! Мерзавцы бежали в ночь перед боем, сие есть трусость! Какие ещё тут нужны советы с корпорациями?

Он подскочил к Рене, схватил того за железный налокотник, подтянул к себе и зашептал зло ему прямо в лицо.

– Вам придётся их повесить, придётся, иначе люди при любой опасности станут от нас бежать, а уж если боитесь сами казнью командовать, так найдите другого, вы старший после меня офицер, опорой мне должны быть, но вы не опора, а… Вы комендант лагеря, не забывайте об этом, дорогой мой родственник.

Гюнтер уже поставил стул и стол, Волков устало уселся на своё место, на лице ещё раздражение видно, и он, почти с презрением глядя на Рене, сказал:

– Капитан, подготовьте мне письменный приказ о казни дезертиров, я подпишу, раз уж для вас сие затруднительно. А казнь должна состояться немедленно после подписания.

– Будет исполнено, – отвечал Рене.

Офицеры разошлись, а умный денщик тотчас поставил на стол перед ним стакан с вином. Вино было очень кстати.

– Есть ли у нас еда? – спросил денщика Волков, беря стакан.

– Нет, ту, что была вчера, господа офицеры всю съели ночью. Велю повару приготовить для вас что-нибудь.

– Долго, ступай, посмотри, кто-то из солдатских поваров тушил ночью бобы с солониной и мучной подливой. Найди, если остались. Но сначала принеси мне письменные принадлежности.

Слуга сразу принёс ему всё, и, допив вино, он разложил лист бумаги и обмакнул перо в чернила. Мгновение или два думал, что писать.

Слава Богу, что мужичьё предприняло попытку атаки лагеря, иначе его рапорт был бы весьма уныл. И он начал:

«Милостивый государь, господин маршал, с прискорбием сообщаю вам, что приказ ваш о постройке лагеря на северном берегу реки Линау, восточнее Бад-Тельца, выполнить мне не довелось. Переправиться я не смог, так как враг ждал меня у бродов силами немалыми, в две с половиной-три тысячи пеших, не считая стрелков, арбалетчиков и кавалеров, и, не дав мне перестроиться из походных колонн, атаковал мой авангард с двух направлений».

Писать, что врага он видел чуть более двух тысяч и что он угодил по недосмотру Гренера-старшего в засаду, он не собирался.

«Устоять мне удалось, и главное – удалось сохранить обоз. Бежать я не думал, хотя многие меня о том уговаривали. За ночь поставил лагерь на южном берегу Линау, прямо на дороге, в месте удобном, у первого брода. Лагерь мой уже на заре пришли брать мужики снова, но тут Господь уже не дозволил ему нанести мне многих потерь. Но всё равно за два дня я потерял не менее семи сотен своих солдат мёртвыми, побитыми и беглыми, и полторы сотни сапёров. Силы мои теперь малы, а у врага велики, посему прошу вас, господин маршал, с приходом не тянуть. А идти сюда, как уговорено.

Милостью божьей кавалер и полковник,

Иероним Фолькоф фон Эшбахт».

Прочитал дважды. Вышло вроде хорошо, можно было отправлять.

– Максимилиан!

– Да, полковник, вызвать из кавалерии посыльного? – сразу догадался знаменосец.

– Вы спали сегодня ночью? – спросил у него кавалер, заглядывая молодому человеку в лицо.

– Да, как вы легли, так и я лёг.

– Хорошо, – Волков чуть помолчал. – Возьмите у Гренера одного человека, что поумнее, себе в помощь. Езжайте в Нойнсбург. Отдадите письмо маршалу.

– Я? – удивился Максимилиан. – Вы уверены?

В глазах молодого человека кавалер видел удивление.

– Да, уверен. Объясните, что сил у меня немного, но пару дней я продержусь, если у хамов нет пушек, конечно.

– Вас оставлять не хочу.

– Послушайте меня, отдадите письмо маршалу, а сами летите в Ланн со всей возможной поспешностью.

– В Ланн? – Максимилиан ещё больше удивлялся. – За мушкетами?

– За Агнес, – ответил Волков и, пока молодой человек ошарашенно молчал, продолжил. – Везите её сюда и побыстрее.

– Но…

– Ни о чём не спрашивайте, сегодня остановитесь в Бад-Тельце, как следует отдохнёте, завтра днём будете у фон Бока, ещё день, и вы в Ланне, постарайтесь только коней не загнать. Скажите Агнес, чтобы летела сюда, она мне очень нужна.

– Ясно, – сказал Максимилиан, пряча письмо к маршалу в потрёпанный рукав колета.

Волков протянул ему десять талеров:

– Тому, кто с вами поедет… заплатите ему столько, сколько сочтёте нужным, но помните, что Агнес мне тут очень нужна, жду вас через пять дней.

Меньше всего Максимилиану хотелось видеть эту необычную девицу, уж лучше под градом пуль и болтов сидеть за щитом на берегу и стрелять в мужиков, чем ехать за ней, но раз сеньор просит, значит, это важно и это нужно сделать.

– Я привезу её, кавалер. Не сомневайтесь.

Волков обнял его. К Брюнхвальду Бог был милостив, раз дал ему такого сына.

– Скачите.

Хоть он и устал, и шатёр ему уже поставили, но спать он не ложился. Ему всё не давал покоя один вопрос. Он всё никак не мог понять, где могла прятаться рота мужиков, которая напала на вторую роту. Ответ был один: лесок, что тянется вдоль реки.

С двумя стрелками и Куртом Фейлингом он снова покинул лагерь. Кавалер отправился на то место, где дралась вторая рота, и долго бродил по зарослям. Тут так и лежали павшие солдаты, причём как его, так и мужицкие. Их, конечно, было много меньше, чем тех, что лежали дальше по течению, тех, что были в третьей роте. Но всё равно. Это был непорядок, в котором был виноват Рене. Почему он оставил мёртвых валяться в лесу? Почему не забрал? Но сейчас не это занимало его мысли.

Он осматривался вокруг и убеждался, что именно тут и прятались сотни мужиков. А кто ещё мог вытоптать всё вокруг, кто затоптал весь берег следами тяжёлых солдатских башмаков? Его лагерь находился прямо над этим местом. Кашевары ходили к реке за водой, собирали тут хворост и дрова, солдаты рубили лес для частокола, но ему казалось, что всё это было западнее.

Или всё-таки его люди оставили все эти следы?

В общем, этот осмотр ему не много дал. Он вернулся в лагерь и позвал к себе заспанного Гренера:

– Вы сказали, что всё вокруг просмотрели, а лес, что ниже лагеря, у реки, смотрели?

– Первым делом, он же рядом с переправой, – отвечал молодой ротмистр.

– И ничего там не видели? Там же всё вытоптано, там до сих пор следы кованых башмаков на мокром песке видно.

– Я там не был, я ехал по другой стороне, что у оврага. Я и мои люди сматривали овраг.

– Мне нужны те солдаты, что осматривали лес у брода. Хочу поговорить с ними.