Инквизитор. Башмаки на флагах. Том третий. Графиня фон Мален Конофальский Борис

– Да, госпожа.

Кучер рад остановиться. Лошади уже плохи, им хоть чуть-чуть постоять бы, дух перевести. Он останавливает карету у самого моста.

Агнес сама, не ждёт, пока это сделает дура-служанка, отворяет дверцу, выпрыгивает и говорит мальчику:

– А ну сюда иди.

Мальчишка не идёт, видно, почувствовал что-то, испугался, его лицо кривится, он вот-вот зарыдает. Тут уже у Уты ума хватило, она с силой пихает ребёнка, и он буквально вылетает из кареты и падает на землю. Ушибся и тихо хнычет, а Агнес хватает его за шиворот и поднимает и волочёт к мосту.

– Госпожа, вы меня убить думаете? – начинает рыдать мальчик.

– Глупец, хотела бы убить, чего тебя сюда тащила бы? – говорит она с раздражением. – Не скули, крысёныш, не убью.

Она быстро идёт к мосту и стаскивает мальчишку вниз, под мост.

Место тихое, укромное, её оно устраивает, ручей мелкий, берег весь репьём, лопухами зарос. Да, хорошее место. Девушка толкает ребёнка на землю, он падает. Не жалея дорогого платья, она становится рядом с ним на колени:

– Верёвки у меня нет, так что уж не взыщи.

Агнес хватает мальчишку за каблук дорогой туфли, тянет ногу к себе и, выхватив кинжал, разрезает дорогой чулок чуть выше пятки вместе с сухожилиями мальчика. Мальчик кричит, пронзительно и резко, так что девушка сначала морщится, а потом начинает злиться. Она подносит кинжал к его лицу, к верхней губе, едва сдерживает себя, чтобы не распороть мальчишке губу, и шипит:

– Не смей скулить, крысёныш, не то я тебе вырежу ещё и язык. Слышишь меня?

Мальчик, едва сдерживаясь, кивает, ему очень больно, но он молчит. Он очень боится её, боится, что госпожа ему и вправду вырежет язык, а Агнес хватает его вторую ногу, тянет на себя и так же быстро разрезает сухожилия над пяткой.

– Всё, всё, – говорит она примирительно. – Больше не буду тебя истязать. Это чтобы ты не сбежал отсюда. Сиди и жди, когда за тобой отец твой приедет. И не вздумай кричать, я буду рядом, услышу хоть один твой крысиный писк – приду и вырежу тебе язык, а заодно и глаза, – для острастки и доходчивости она чуть кольнула его в щёку кинжалом. – Понял?

Глаза мальчика полны слёз, ему так страшно, что он губ не разжимает, только кивает в ответ.

Она встаёт и быстро пробирается сквозь лопухи, выходит из-под моста и поднимается наверх к карете.

– Игнатий, гони! – говорит девушка.

Ута протягивает госпоже свою большую и сильную руку, буквально затаскивает её в карету.

Карета сразу тронулась. Служанка не обращает внимания на то, что руки у Агнес липкие от крови. Для Уты это не предмет удивления. Она никогда не спросит, что случилось с мальчиком. Почему рукоять кинжала вся в крови. В крови? Значит, госпоже так было нужно. Служанка лишь достаёт из дорожного кофра полотенце и бутыль с водой; смочив полотенце, она начинает нежно и старательно оттирать руки хозяйки от липкой крови. Та милостиво позволяет ей это делать. Сама же смотрит на своё платье, её прекрасное платье всё в чёрных каплях. И лиф, и рукава, и особенно подол.

Девушке очень жаль платье. Впрочем, она не жалуется, если для дела господина надобно будет, она готова пожертвовать всеми своими нарядами. Сейчас она лишь желает побыстрее попасть в его шатёр, в лагерь, чтобы рассказать ему, что делать дальше. Но размышлять о том, что нужно сказать господину, девушка долго не смогла, дорога, усталость, переживания и напряжение укачали её, она задремала и повалилась на бок в подушки.

Проснулась она, когда вдруг сквозь сон поняла, что карета уже не летит, а едет потихоньку. Она выглянула из окна. Так и есть, кони едва-едва шли лёгкой рысцой.

– Игнатий, – зло крикнула она, – отчего не спешишь? Чего так плетёшься?

– Всё, госпожа, – поворачивался к ней кучер, – спалили лошадок. Если быстрее их погнать, так падать начнут, – он говорил с сожалением. – И то долго они продержались. Думал, раньше запалятся. А мы, как ни крути, Бад-Тельц проехали. Уже к лагерю свернули.

– Так доедут они до лагеря? – девушка была уже согласна на то, чтобы хоть так ехать.

– Да кто ж знает, – отвечал Игнатий.

Девушка откинулась на спинку дивана: вот ещё о лошадях волноваться, хотела до полудня в лагере быть, так теперь хорошо вообще бы доехать.

В лагере кони уже едва ноги переставляли, еле шли. Игнатий их даже не понукал, а потом и вовсе встали, увидав других лошадей. Агнес взяла ларец с магическим шаром и вышла из кареты, есть ей хотелось неимоверно, спать хотелось, мыться хотелось. Ута тащит за ней дорожный кофр. Что-то бубнит про то, что сейчас найдёт горбунью, спросит у неё про обед для госпожи. Дура, сама жрать хочет, вот и проявляет заботу о хозяйке. Агнес разозлилась бы, но она действительно устала. Лечь бы. Но прежде этого ей нужно обязательно поговорить с господином. А его в лагере, судя по всему, нет. Зато навстречу девушке проехала телега, полная раненых, и ещё многие раненые шли ей навстречу сами. Кто руку окровавленную держит, кто за лицо окровавленное держится. Какого-то человека с разбитой в кровь головой товарищи, что раны получили менее тяжкие, ведут, поддерживают. Дело у реки, кажется, в самом разгаре. Агнес перепугалась, когда в углу лагеря оглушительно бахнуло. Это было так же звонко, как гром, раздающийся совсем рядом.

– Ох, что это? – остолбенела Ута. Она даже осмелилась схватить госпожу за плечо. – Госпожа моя, что это?

Но люди, сновавшие по лагерю, этого звука совсем не испугались, даже лошади вели себя смирно. Агнес скинула руку служанки с плеча и сказала:

– Успокойся, корова ты глупая.

В пяти шагах от неё пробежал брат Ипполит. Поверх сутаны кожаный фартук, весь заскорузлый от засохшей крови. Её не заметил, не поздоровался. Лицо у него строгое, весь в себе. По сторонам некогда, видно, смотреть.

У шатра хмурые охранники, но её пропускают безропотно. Она садится на край кровати, еле жива от усталости, Ута стягивает с неё башмачки, чулки, замызганное платье.

– Ох, всё попорчено, – говорит служанка, – попробую мыть мылом, дома, может, пятна сойдут.

Агнес знает, что не сойдут. Платье испорчено навек. Но разговаривать с глупой у неё нет сил.

– Я вам сейчас еду принесу. Зельда должна была что-нибудь сделать.

Она уходит, а девушка залазит на постель повыше. Перед нею ларец со стеклом. Сил нет ни на что, но на это у неё силы находятся.

Шар нежно жёлтый, лежит в ларце на красном бархате. Это очень красиво. Он так и манит, так и кричит: возьми меня в руки.

Агнес берёт, а он тёплый и не такой тяжёлый, как шар господина. Она хочет заглянуть в него, прежде чем от усталости у неё закроются глаза. Стягивает с себя последнюю свою одежду, нижнюю рубаху, – так лучше, в одежде ничего не разглядеть, – и лишь после этого заглядывает в стекло.

Глава 12

Она вздрогнула, когда открыла глаза. Перепугалась. Лампа в шатре всего одна горела, а через верхний проём света много внутрь не проникало. Как не перепугаться, когда в полумраке над тобой стоит огромный чёрный человек. Лица его почти не видно. Оно серое. Вот спросонья девушке присматриваться пришлось, чтобы понять, чтобы разглядеть его, а когда поняла, что это господин, так не сильно и успокоилась. А он берёт её за горло и одним движением, словно котёнка, с постели девушку поднимает и держит так, что она пальцами ног едва ковра касается. И спрашивает у неё:

– Кажется, ты мне говорила, что с этой войны я приеду с серебром и славой? Ты?

И в голосе его такая злость слышится, что у неё мороз по коже. Злость холодная, ледяная. Смертью пахнущая. Она хочет ответить, сейчас с ним нужно заговорить, чтобы всё объяснить. Она и рада бы, да как тут слово произнести, если тебя за горло держат крепче, чем верёвка висельника. Девушка только руками в его руку вцепилась, чтобы хоть чуть легче было, да глаза на него таращила. А главное, понимала, что реши он её прямо здесь задушить или шею сломать, то никто его не остановит, ничего ей не поможет, даже все её силы, перед которыми все иные сразу склоняются. А он тут её и отпустил.

Отошёл от неё, взял кувшин с вином с сервированного к обеду стола с остывшими кушаньями и стал пить прямо из кувшина. Агнес вскочила, нашла свою рубаху, надела её быстро.

– Ну, что скажешь? – холодно спросил у неё господин, отрываясь от кувшина.

Он ждал, что она ему про обещания свои что-то ответит, но Агнес была умной девушкой и знала, что говорить:

– Нашла я ведьму, – сразу сказал она. – Ту, что на вас насылала мороки.

– Тридцать моих людей остались на том берегу, – говорил кавалер, устало садясь на раскладной стул. – Я не мог вынести их тела оттуда, так как мне нужно было всё время переправлять через брод в лагерь раненых. До мёртвых у меня руки не доходили. Мне разбили забрало на шлеме, я потерял перчатку, – он показал девушке, как доказательство, латную перчатку, правую, – у Рохи за день разорвало два мушкета, ещё два пошли трещинами. Пороха у меня осталось на ещё один такой бой…, – он помолчал. – Но ты нашла ведьму, что насылала на меня мороки. Что ж, день, можно сказать, был неплох.

– Господин, – начала она…

Но он остановил её жестом. Прислушался. За пределами шатра говорили. Он тяжело встал, пошёл к выходу, хромая больше, чем прежде. Там его ждал вестовой:

– Господин полковник, господин генерал отъезжает в Бад-Тельц к маршалу, просит всех командиров полков быть к нему немедля.

Волков угрюмо смотрел на вестового, ему очень хотелось сказать ему: передай генералу, чтобы катился к чёрту. Но вместо этого он произнёс:

– Скажи генералу, что у меня сейчас лекарь. Как мне полегчает, так я приду.

Волков ни слышать его не хотел, ни видеть. Кавалер дважды за день посылал к нему людей, прося у него ландскнехтов, дважды ему казалось, что если сейчас придут ему в помощь шесть сотен свежих людей, то он отодвинет мужиков от берега и даст возможность кавалерии выйти в поле и развернуться. Но фон Беренштайн дважды ему отказывал, дескать, ландскнехты – его последний резерв. Люди Волкова смотрели на него вопрошающе: где помощь? Они тоже понимали, видели, что хамы на пределе, что ещё чуть-чуть, и их можно будет дожать, но генералу на той стороне реки было виднее.

– Так и передам, – обещал вестовой и ушёл.

А Волков вернулся в шатёр. Агнес, при помощи Уты, уже надела чистое платье. Кое-как пригладила волосы. А он снова уселся в своё кресло и спросил у неё:

– Так, значит, ты нашла ту ведьму, что морочила меня и моих людей?

– Да, мой господин, – отвечала девушка, – а ещё она знала о каждом вашем шаге и мужу своему железнорукому о том всё говорила, а теперь она ничего знать не будет. Ничего.

Тут пришёл денщик Гюнтер, принёс таз с водой и полотенце, чтобы господин мог хоть руки помыть. А тот ему с раздражением и говорит:

– Где мой оруженосец, кто снимет с меня доспех?

– Сейчас я его отыщу, – обещал Гюнтер и быстро вышел.

А Волков берёт мыло, начинает мыть руки в тазу, умываться, а сам спрашивает у девушки:

– Значит, она раньше знала о каждом моём шаге, а теперь знать не будет? И почему же ты так думаешь?

Она могла бы открыть ларец, что стоит у кровати, и показать свой трофей, но зачем ему знать о том, что у неё теперь тоже есть стекло? Нет, ему о том знать не надобно.

– Я не думаю, я знаю, – твёрдо отвечала Агнес. – А ещё я знаю, что Железнорукого сейчас тут нет, уехал он. Уехал он своего сына искать.

Волков даже умываться перестал. Уставился на неё, но ничего не произносил, просто смотрел, и Агнес продолжала:

– Уехал он, вам говорю. А без него людишки его не опаснее баранов.

Волков и теперь молчал.

– Времени не теряйте, – дальше говорит она, – берите своих людей и идите на тот берег. Там…

– Дура! – орёт господин, прерывая её. – Молчи! Что ты себе напридумывала, куриными своими мозгами? «Берите своих людей…» Они тебе что? Хворост? Уже лучше полковника знаешь, что нужно делать, советы свои бабьи даёшь! «Берите людей…», – он чуть успокоился. – Как мне их взять, они на ногах еле от усталости стоят, они сегодня потеряли многих своих товарищей. Они озлоблены. И злятся на меня, потому как злиться больше им не на кого.

Он стал вытирать лицо и руки, думая, что разговор сей закончен, но девушка так не считала, мало того, говорить она стала с ним без почтения, словно с равным, говорить, выговаривая каждое слово, как сквозь зубы.

– Коли послушаете меня, так вернётесь в Ланн с серебром и со славою. Нет сейчас при мужиках их господина. Уехал он сына своего искать, что я у него забрала и спрятала. Я-то в стекле видела, что рыщет он по полям в поисках. А завтра, может, он уже и вернётся. И пока его нет, идите на людей его, побегут они, побегут, так как без него и его ведьмы никчёмны.

Он уже не злился, для злости силы нужны, а у него их уже не было, трижды за день ему приходилось вставать к своим людям в первый ряд, чтобы их не смяли. Да и всё другое время он был впереди. Это было чудо большое, что он опять не получил ни одной царапины.

– Глупая ты, как мне людей своих взять и пойти без спроса, если в лагере есть генерал? Я здесь не главный. Он мне не позволит начать атаку, даже если я уговорю своих людей и они пойдут за мной.

– Уж то я не знаю, идите к генералу. Скажите ему…

– Что сказать? – перебил её кавалер. – Сказать, что мне одна моя родственница сказала, что она похитила сына Эйнца фон Эрлихгена и что он его теперь ищет, это она в колдовском шаре видела и теперь говорит, чтобы мы второй раз за сегодняшний день шли на тот берег, пока Железнорукий к своим мужикам не вернулся?

Агнес смотрит на него зло:

– Да уже сами придумайте, что сказать своему генералу.

Волков молчит, он хочет есть, ему сейчас не до всей этой болтовни.

А у входа в шатёр вдруг голос командира стражи кричит:

– Господин полковник, к вам господин капитан Роха.

Они с Агнес переглянулись, и Волков крикнул:

– Пусть входит!

Роха ввалился в шатёр, прыгая на своей деревяшке.

– Моё почтение, госпожа, – он стянул свою драную грязную шляпу и даже поклонился по возможности низко, что в его случае было наивысшей степенью вежливости.

– Благослови вас Бог, господин Роха, – отвечал Агнес, делая книксен.

Не дожидаясь приглашения, капитан свалился на стул, что был свободен, чуть не сломав изящную мебель. Был он чёрен от порохового дыма, ещё чернее, чем был Волков.

– Ещё у двух мушкетов по стволам трещины, стрелять из них больше нельзя, – сразу заговорил капитан стрелков. Грязной рукой он стал отламывать кусок хлеба из обеда полковника. – Не мудрено, ребята сделали больше двадцати выстрелов каждый.

– А аркебузы?

– Всего одна потрескалась, – отвечал Роха. – С ними всё в порядке. Там пороха мало, пуля мелкая, с мушкетом не сравнить.

Волков устал, он хотел помыться и поесть, Роха сейчас был некстати.

– Что ты хотел?

– Думал узнать у тебя, что происходит, – сказал капитан стрелков.

– А что происходит? – не понял Волков.

– Палатка генерала сворачивается, он уезжает. Я думал у тебя спросить: мы, что, тоже поднимаемся?

– Как сворачивается? – не понял полковник. – Меня только что звали на совет к нему.

– Да, но совет уже прошёл, офицеры разошлись, а генерал приказал свернуть свою палатку.

– Что? – Волков был явно удивлён.

– Он уезжает, – сказал Роха. – Вот я и пришёл узнать, что нам-то делать. Тоже собираться или отпустить ребят отдыхать?

А тут снова за пологом шатра голоса, снова его спрашивает вестовой.

– Впустите его, – кричит кавалер.

Тот же вестовой, что был у него недавно, теперь принёс ему письмо:

– Господин генерал прислал вам письмо.

Он передал полковнику письмо и остался ждать ответа. А письмо было весьма коротко, это был приказ, и он гласил:

«Волею Провидения я вынужден покинуть вверенные мне войска по тяжкому недугу. Приказываю коменданту лагеря: Полковник Фолькоф, завтра на заре прошу вас снять лагерь и со всеми людьми выступить в Бад-Тельц в распоряжение маршала фон Бока. Прошу вас исключить возможность потери обоза.

Число. Месяц. Генерал фон Беренштайн».

Всё, больше в письме ничего не было.

– Ну что там? – спросил Роха.

Волков молча бросил на стол письмо: читай сам. Отпустил вестового и задумался. При этом стал коситься на скромно сидевшую на краю кровати Агнес.

Тут в шатёр попросили разрешения войти Гюнтер и Курт Фейлинг.

– Господин полковник, – заговорил оруженосец, – дозволите снять с вас доспехи?

Волков опять покосился на девушку, стал барабанить в задумчивости пальцами по наручу, потом взял письмо, встал и сказал:

– Пока доспех снимать не нужно.

И пошёл к выходу.

– Фолькоф, дьявол, что ты опять задумал? – кричал ему Роха.

Кавалер остановился у выхода и ответил ему многообещающе:

– Поешь как следует, капитан. Поешь как следует.

Вышел, а навстречу ему Максимилиан с его мокрым знаменем. Видно, знаменосец его мыл после тяжёлого боя.

– Господин полковник, что, завтра сворачиваемся?

– Не знаю, – отвечает Волков задумчиво. – Пока не решил.

– Не уезжаем, а генерал уже уехал, – удивляется знаменосец.

– Вы видели?

– Своими глазами. И вся свита его с ним.

– Тогда найдите мне капитана Кленка.

– Хорошо, а зачем вам этот ландскнехт?

Кавалер остановился и с усмешкой ответил:

– Для знаменосца вы задаёте слишком много вопросов.

Максимилиан молча поклонился и ушёл. А Волков пошёл сам искать капитана фон Реддернауфа. Как и положено капитану кавалерии, он и несколько его офицеров, в том числе и Гренер, были у загона с лошадьми. Волков кивнул им. Те ему кланялись.

Он отвёл капитана в сторону.

– Наверное, полковник, вы по поводу разъездов, я уже сказал офицерам, что мы выйдем до рассвета и проверим всю дорогу до Бад-Тельца, чтобы вы могли провести обоз, – сразу предвосхитил разговор капитан.

Но Волков спросил у него совсем о другом:

– Лошади у вас свежи?

– Лошади? – Реддернауф удивился. – Лошади свежи, мы весь день так и простояли на берегу. Генерал так и не отдал нам приказ о переправе.

Волков чуть помолчал, подумал и наконец произнёс:

– Возможно, я вам отдам такой приказ сегодня.

– Вы? – у кавалериста округлились глаза.

Волков молча сунул ему письмо от генерала:

– Здесь написано, что я комендант лагеря, а значит, в отсутствие генерала я старший офицер.

– Да, но…, – капитан заглядывал в приказ, но всё ещё сомневался.

Волков знал, что делать в тот момент, когда воинские люди так колеблются. Их ни в коем случае нельзя уговаривать. Он выхватил письмо из пальцев капитана и сказал голосом твёрдым:

– Капитан Реддернауф, приказываю вам лошадей покормить, напоить, оседлать и ждать моих дальнейших распоряжений.

– Как вам будет угодно, господин полковник, – отвечал всё ещё удивлённый кавалерист.

– И прошу вас, пока никому о нашем разговоре – ни слова, решение ещё не окончательное.

– Как вам будет угодно, господин полковник, – повторил фон Реддернауф.

Он пошёл по лагерю дальше. Этот разговор с кавалеристом ещё ничего не значил, ничего. Волков ещё и сам был не уверен, что дело сложится. Кавалер даже ещё сам не понимал, хочет ли он такого рискованного дела. Он сам сомневался.

Вопрос этот был весьма нешуточный. Подсудный был вопрос. Да, по сути его оставили старшим офицером, но ему оставили и чёткий приказ: вывести войско и обоз в Бад-Тельц. Ни о чём другом в приказе писано не было.

И тут ему навстречу Максимилиан и капитан ландскнехтов Кленк.

На капитане ландскнехтов, как в их корпорации и положено, был огромный берет, весь в перьях. Камзол с широченными резаными рукавами, оранжевые с чёрным рейтузы по колено, яркие синие чулки. У него к тому же были усы. Усы отличные, ухоженные, видно, ландскнехт ими очень дорожил.

Не снимая берета, он едва заметно поклонился Волкову:

– Вы меня искали, полковник?

– Да, – сразу ответил Волков, он не собирался ходить вокруг да около; как и положено солдату, он заговорил о деле сразу: – Я хочу сходить на тот берег ещё раз и хочу, чтобы вы пошли со мной.

– На тот берег? – Кленк заулыбался и сразу ответил: – Славы ищете, полковник, или желаете утереть нос генералу? Я слыхал, что у вас с ним были раздоры.

– Это здесь не при чём, – сказал Волков.

– Не при чём? Как вам будет угодно, – продолжал капитан. – Но на ваше предложение я отвечу так: к дьяволу, генерал на совете сказал, что завтра мы снимаем лагерь и выступаем в Бад-Тельц. Ничего ни про какие атаки он не говорил. Я не буду ломать своих людей вам в прихоть.

Это был человек уверенный в себе и весьма независимый. И никто не заставил бы его что-то делать против его воли. Но он был ландскнехт, и все знали, что к этим храбрым и независимым людям всегда имеется ключик.

– Каждому вашему человеку по талеру, вам сотня. Всего за одну атаку, – сказал Волков, думая, что сейчас Кленк будет торговаться.

Кленк размышляя не более мгновения:

– У меня пять ротмистров, каждому по двадцать монет и по пять монет моим сержантам.

Волков кивнул в ответ, он был согласен и мысленно уже попрощался с девятью сотнями талеров. Но раз уж этот капитан вытряс с него столько денег, то должен пойти по более тяжкому пути:

– Вы пойдёте с восточного брода. Я пойду с ближнего.

– С восточного? Ну, значит, с восточного, – ландскнехту, кажется, было всё равно.

– Я сейчас соберу совет, вы там меня должны поддержать.

– Поддержу.

– Но это вопрос не решённый, пока о деле никому не говорите.

– Хорошо, – отвечал капитан ландскнехтов, – но всё равно, пойду скажу ребятам, чтобы пока не напивались.

Максимилиан с вытаращенными глазами слушал весь их разговор молча, и когда Кленк ушёл, осмелился спросить:

– Так мы снова идём на тот берег?

– Много вопросов для знаменосца, – опять отвечал ему кавалер с улыбкой, – вместо того, чтобы спрашивать, найдите мне Рене, Хайнквиста и Фильсбибурга, Пруффа. Пусть идут к моему шатру. И приведите в порядок моё знамя.

– Да, полковник, – ответил знаменосец и ушёл.

А Волков зашёл в свой шатёр и, не обращая внимания на Роху, что так и сидел за столом и всё ещё ел, сразу взял Агнес под локоть и вывел её. Девушка косилась на него с опаской, но ничего не говорила, пока он заводил её за шатёр, туда, где для неё была сколочена купальня и уборная. Кавалер завёл её туда, от глаз чужих подальше, и спросил:

– Пока не начал я, пока не повёл людей и пока не пролилась кровь, говори, ты уверена, что Железнорукого нет при людях его?

– Уверена, – твёрдо сказал девушка. Хотя плечами повела едва заметно от мурашек, что побежали по её спине.

– Смотри, – Волков погрозил ей пальцем, перед самым её носом помахал, – я должен победить, мне придётся кучу денег людям раздать, чтобы дело вышло. Не выйдет, – он кивнул на северную стену лагеря, за которой был спуск к реке, – я тебя утоплю.

– Идите уже, идите драться, – храбро сказала Агнес, хоть самой и было страшно, она знала, что господин не тот человек, что бросает слова на ветер. И добавила: – А если мужиков побьёте, так мне денег на новых коней дадите, кучер мой говорит, что моим конец пришёл. На хороших коней, чтобы не хуже моих были, я для вас дело делала, когда их запалила.

Волков ничего не ответил, посмотрел на неё пристально и пошёл прочь. Но по его взгляду дева поняла, что, если он победит, новые кони у неё будут.

– И платье ещё, – кричала ему вслед девушка, вспомнив испачканное кровью мальчишки хорошее своё платье.

Глава 13

– Так ты скажешь, что ты снова задумал? – спрашивал его Роха, когда он вернулся в шатёр.

Он так и сидел за столом, правда, уже ничего не ел, так как ополовинил все блюда, что причитались полковнику.