Инквизитор. Башмаки на флагах. Том третий. Графиня фон Мален Конофальский Борис

– Роха, Вилли, – Волков заглянул в лицо своего приятеля, – после первой роты сразу вы, вы мне там будете нужны. Пока я буду строиться, вы будете сдерживать мужичьё огнём.

– Это как водится, – согласился Роха.

– Да, господин полковник, – сказал ротмистр Вилли.

Полковник с удовлетворением отметил, что вид у капитана стрелков уже не такой болезненный, как вчера.

– Потом вторая рота, ротмистр Хайнквист, – продолжал кавалер, – вы будете ждать сигнала, допустить столпотворения и скученности на песке того берега никак нельзя, вы будете ждать, пока первая рота не взойдёт на обрыв, я дам вам знать, трубачи пойдут с первой ротой.

– Буду ждать сигнала, – произнёс Хайнквист.

– А потом уже и вы, – говорил Волков, поглядывая на капитана Фильсбибурга. Обращаясь больше к нему, чем ко всем остальным, он продолжал, – заминок и задержек не допускайте, я такого не потерплю.

– Не допущу такого, – обещал тот.

– Господа, многие из людей ваших в воду пойдут без радости, а уж на тот берег, чтобы попасть там под баталии мужицкие, тем более, – дальше говорил полковник, – уже сейчас по лагерю слухи пойдут о завтрашнем деле, уже сейчас кое-кто из солдат надумает бежать при первом случае, посему прошу вас, чтобы вы и сержанты ваши были бдительны, и сегодня ночью, и завтра при деле с трусами и дезертирами обходились без всякой милости, согласно солдатским законам.

Офицеры всё понимали и согласно кивали своему командиру.

Агнес лежала на кровати нагая, лишь до половины скрыв периною свою наготу, стеклянный шар лежал под её левой рукой. Лицо девушки было такое измождённое, словно она уже несколько дней работает с утра и до ночи. Она заметно похудела, хотя в хорошей еде у неё недостатка не было. Шар словно выедал её.

Волков посмотрел на неё и подумал, что сейчас она говорить с ним не захочет, он повернулся уже, чтобы выйти из шатра, но она вдруг заговорила:

– Глаза болят.

Он остановился, повернулся к ней, девушка, зажмурившись, стала растирать глаза руками и продолжила говорить:

– Тварь эта мне глаза пыталась портить, слепила меня. Но её дом я отыскала. В Ламберге он, дом большой, красивый.

– А к чему мне она и её дом? – не понимал Волков.

– А что вам надо-то? – вдруг резко сказала девушка, перестала тереть глаза, уставилась на него. И почти закричала: – Что же вам ещё надо?

– Победить завтра, – ответил он спокойно.

– Так что же мне, на коня сесть? Меч в руки взять? – снова кричала она. – С вами в драку поехать?

– Никуда тебе ехать не нужно, тебе нужно колдовство отвести от меня, – продолжал он, – чтобы завтра всё сила честная решала, а не бабьи сглазы да мороки. Тем более, что в Ланне ты мне обещала, что с этой войны я вернусь знаменитым и богатым.

Крепкая и плотная материя великолепного его шатра хорошо приглушала звуки, но тут он даже стал бояться, что охрана его, которая у шатра стоит, услышит, как кричит эта малахольная девица:

– Стекло неверно, непостоянно, как ветер, сегодня одно покажет, завтра другое, я вам о том уже не раз говорила. Может, так и было тогда в Ланне, и что славны вы и что богаты вернулись, а сейчас я того не вижу совсем. Ничего я не вижу из-за твари этой. Словно пелена, словно жиром глаза замазаны.

– Тихо ты, – шипит Волков, – чего горланишь? Хочешь, чтобы сбежались сюда?

Тут она замолкает, глаза закрывает, так и лежит молча. Волков смотрит на неё: грудь небольшая, тонкие руки поверх перины, ключицы торчат, худая сама, лицо бледное – покойница, да и только. Он повернулся и вышел из шатра.

Пошёл опять за пределы лагеря, всё туда же, где стучали его барабаны и училась строиться новая его рота. Третья рота капитана Фильсбибурга. Там его и нашёл выспавшийся после почти недельного путешествия Максимилиан. Волков рассеянно глядел на то, как уже охрипшие сержанты из первой роты под барабан учат солдат третей роты не сбиваться с шага при движении в построенной в шесть линий баталии. Смотрел, а сам слушал рассказ Максимилиана о его путешествии в Ланн и про то, как вела себя в дороге Агнес. Максимилиан как будто всю дорогу только и делал, что запоминал, где Агнес останавливалась, что велела себе готовить на ужин да что и кому говорила. В словах молодого человека так и сквозила не то неприязнь к девице, не то боязнь её.

Но несмотря на красочный рассказ, Волков ничего нового про девушку не узнал. А то, что Максимилиан не любит Агнес, так он и до этого знал.

«Чёрт с ним, пусть не любит, не жениться же ему на ней, а то, что она вздорна, зла и сварлива, так пусть, лишь бы завтра она помогла смять хамов на том берегу».

Стоять да смотреть, как солдаты ходят строем, полковнику нужды нет, там и сержантов будет достаточно, потому он пригласил всех офицеров третьей роты на обед. Чтобы познакомиться с ними поближе. Он хотел знать, что это за люди, чем они сильны и чем слабы.

Офицеры кланялись и обещали быть, хотя ему показалось, что соглашались они без особой радости. Кажется, они его недолюбливали. Но это его волновало мало, пусть жён любят.

А после обеда всех полковников и командиров рот снова звали на последний совет к генералу, где тот за всякими вопросами продержал их едва не до сумерек.

Когда господин вернулся, девушка так и валялась в постели, вставать не хотела, много сил стекло у неё отбирало. Она только грудь периной прикрыла, чтобы не смущать его, а он сел на стул, стал разуваться, потом приказал новому своему человеку нести ему еду прямо в шатёр. Тот принёс еду простую, дрянную, солдатскую. Предложил такую еду Агнес, а она только покривилась в ответ. Покривилась и стала смотреть, как он быстро ест. Не как господин, а как холоп какой-нибудь, которому среди работы выпала малая минута на обед. А он съел всё, что было в миске, допил всё пиво, что было в кружке, стал снимать с себя одежду, а сам смотрит на неё и спрашивает:

– Завтра дело, уйду до зари, иду на тот берег к мужикам, первый пойду, сам людей поведу.

Она молчит. Она знает, зачем он завёл этот разговор, знает, что он будет спрашивать.

– Вернусь ли? – говорит господин дальше.

Агнес опять молчит, думает, что ответить. А ему неймётся, он уже верхнюю одежду скинул:

– Вернусь ли живым? Раненым? Или вообще не вернусь?

– Вернётесь, – коротко и нехотя говорит она.

Хотя сама того наверняка не знает. Просто если вернётся он, то её предсказание сбудется, а не вернётся, так не перед кем ей будет оправдываться.

Он ухмыляется чему-то и заваливается в постель. Лезет под перину, хотя в шатре и не холодно. От него пахнет терпким, мужским, не понять, приятным или нет. На мгновение ей кажется, что сейчас он надумает быть с нею ласков. Может, она была бы и не против, хоть и устала, но господин просто ложится на спину и закрывает глаза:

– Значит, вернусь. Это хорошо, а то у меня ещё дел много.

Агнес молчит, её левая рука лежит поверх перины рядом с его правой рукой. На фоне её худенькой руки его рука кажется… бревном. Она думает сказать ему что-то, но взглянув на его лицо, вдруг с удивлением понимает, что господин уже спит. Спит! Завтра ему вести людей в бой, на кровавое дело, может, самому придётся биться, может, даже погибнуть, а он наелся и спит себе. Не волнуется, не тревожится, не хочет с кем-то поговорить, не сидит в темноте, ожидая рассвета, а спит!

Агнес стало обидно даже, но в это же время она стала понимать, насколько силён человек, что лежит рядом с ней. Распорядись так судьба, что на такое дело пришлось бы идти завтра ей, так она бы до утра не уснула, а этот спит, скоро и храпеть, может, начнёт. Она выползла из-под перины, села на край постели, взяла в руки стеклянный шар. Раньше она мечтала о том, чтобы шар у неё был, думала, что будет в него каждую свободную минуту смотреть, а тут… Насмотрелась уже. Тем не менее, девушка заглянула в него.

И вглядывалась, вглядывалась, вглядывалась, словно что-то хотела рассмотреть, что-то мелкое. Даже прищуривалась, а потом вдруг оторвалась от синего стекла. Как будто неожиданно проснулась, от чего-то важного. Встала, быстро прошла к сундуку и, завернув шар в мягкий мешок, спрятала его там. Потом так же быстро, на ходу подняв с пола рубаху и надев её, подошла к пологу шатра и произнесла негромко:

– Ута!

Служанка сразу ей не ответила. Хотя должна была быть рядом.

– Ута, собака ты глупая. Где ты?

– Да, госпожа, тут я, – отозвалась Ута. – Отходила…

– Скажи Игнатию, чтобы коней запрягал, а мне одежду неси.

– Госпожа, едем куда-то? На ночь-то…? – удивлялась служанка.

– Шевелись, корова, тороплюсь я.

Глава 10

Выехали в ночь, солдаты, что стояли на карауле, её даже попытались остановить. Перед тем как сесть на козлы, Игнатий спросил:

– Куда же ехать-то?

– Назад, в Бад-Тельц, по дороге сюда его проезжали. А оттуда на север свернём, к Ламбергу. И побыстрее езжай, нам сюда вернуться надо.

– Госпожа, быстро ехать ну никак нельзя. Темно, хоть глаз коли. Завалимся в канаву.

– Ты уж расстарайся, Игнатий, – уговаривает его девушка, – тороплюсь я. Если всё получится, так награда тебе будет.

Так и поехали, а тут ещё и луна вышла, стало полегче.

Кухарку Агнес с собой брать не стала, не до обедов ей сегодня будет. Взяла только Уту. Здоровенная девица молча таращилась в темноту из окна. Иногда пришёптывая:

– Глаза, что ли, жёлтые видала в кустах, волки, что ли, не волки. Не поймёшь.

Но страха в голосе девицы не слышалось. Она давно уже не боялась ни людей, ни зверей, ни Бога. Боялась Ута только свою госпожу, боялась и почитала безмерно.

А госпожа её даже и из окошка не выглядывала. Вся собралась, молчит, коли свет был бы, так любой увидел бы, что лицо у неё холодное, бледное, круги под глазами. Круги и бледность – это оттого, что за последний день она в стекло глядела неотрывно. А ручка её маленькая крепко сжимала рукоять любимого ею изящного и страшного кинжала. Так же как Волков собирался до зори встать и идти на дело кровавое, точно так же на свою войну ехала и она. И точно так же не знала, вернётся ли.

Бабища злая, что наводила морок на господина, что мешала всё время девушке смотреть в стекло, была сильна неимоверно. Она была стара, она была умела, она была могущественна. И ехать к такой было дерзостью, вызовом, безрассудством. Но коли надо для господина, так Агнес готова была ехать в ночь, ехать к сильной сестре, чтобы померяться с нею силами.

Когда господин уснул, а девушка взяла в руки шар, она сразу почувствовала, что никто ей не мешает, что баба теперь спать надумала, а пока она спит, она не видит Агнес. Девушка смотрела в шар недолго, как не противилась баба раньше, Агнес уже высмотрела, где она живёт. Видела дом её большой и красивый, на чистой улице, в зажиточном городке у реки.

Вот она и поехала к ней. Хоть и знала, что до рассвета может и не успеть. Проснётся сестра, узнает, что она едет, так подготовится, людей своих соберёт. И тогда конец Агнес. Но девушка готова была рисковать. Господину сие нужно. А господин… Как отец к ней ласков… За него девушка готова была рисковать. Вот и не смотрела она по сторонам в темноту, как служанка. Она собиралась с силами, так как знала, что бабища сама сильна.

Ехали и ехали, Игнатий лошадей не гнал, даже когда луна вышла. Боялся. И, наверное, уже за полночь доехали до Бад-Тельца. Тут хоть какие-то фонари на улицах были.

– Игнатий, – высунувшись из окна, командовала Агнес, – здесь направо, на север поворачивай. Там мост должен быть.

– Как прикажете, госпожа, – повиновался кучер, а сам думал: откуда ей про то знать, сама же здесь впервые.

Но мост действительно там был. Проехали чуть-чуть по пустынным улицам большого села, и вот уже рекой запахло. И вот уже въезд на мост. А тут уже луна на середину неба выплыла, ещё светлее стало. Игнатий поехал смелее. До тех пор, пока не разглядел в темноте, что дорогу перегородили рогатки, не увидал огонёк фонаря в ночи и не услышал злобный голос:

– Куда? Куда прёшь? А ну стой!

Кучер останавливает лошадей. Тут он и разглядел их, шли они втроём, один с фонарём, все в доспехе; хоть и с оружием, но щурятся, как со сна. Видно, оттого и злые, что разбудили их.

– Кто такой? А? Куда едешь?

– Кучер я. Госпожу везу, – отвечает Игнатий, а сам на всякий случай за голенищем сапога нож нащупал. Мало ли… И сам между делом интересуется: – А вы, господа, кто такие будете?

– Мы-то? – в голосе отвечающего слышится гордость. – Мы Чёрное Отребье Эйнца Железнорукого. Слыхал про таких?

– Как же не слыхать, слыхал, слыхал, – говорит кучер. – Только уж пропустите нас, господа, госпоже надобно на север

– Госпоже? – не унимаются люди. – Чего это твоя госпожа по ночам ездит?

– Так ты сам у неё спроси, – отвечает кучер ехидно.

– И спрошу, – говорит тот, что с фонарём. – А ну-ка, Петер, пошли поглядим, что там у него за госпожа.

– Да, надо взглянуть, – соглашается Петер, – Может, придётся до утра и задержать такую госпожу.

В голосе их слышатся сальные нотки, людишки эти опасны, не зря их Отребьем зовут. Один из них остановился рядом с кучером, в руках копьё, стоит, недвусмысленно копьишком поигрывает, а Петер и тот, что с фонарём, идут к карете. Тот, что с фонарём, лезет мордой прямо в окно и светить внутрь пытается. Но разглядеть ничего не успел, а услышал лишь негромкое, голосом девичьим сказанное:

– Вон пшёл. Или сердце твоё сожру.

Мужик отшатнулся, едва фонарь не выронил, его словно арапником по лицу ожгло. А затем ледяным ветром отшатнуло. Он постоял, дух переводя. Поглядел на Петера глазами, полными ужаса, и сказал:

– Пусть едут, – и тут же заорал первому, тому, что кучера сторожил: – Отпускай их, пусть едут.

Игнатий лишь усмехнулся, взмахнул хлыстом, щёлкнул им, залихватски и страшно свистнул, и карета покатилась дальше в ночь.

– Ну, – спросил Петер того, у которого был фонарь, – и кто там был?

– Кажись, демон, – отвечал его товарищ.

Петеру и самому так казалось, хоть сам он в карету и не заглядывал, он поёжился, как от холода, и ничего больше у товарища спрашивать не стал.

Уже когда начало светать, карета подъехала к городу Ламбергу. Городишко был мал, но не беден, стен у него ещё не было, но красивую ратушу он уже имел. Люди только выходили после сна на улицы, а Агнес теперь выглядывала в окно, пытаясь угадать, где находится нужный ей дом. Учитывая, что ничего и ни у кого спрашивать она не хотела, найти красивый дом было нелегко, но он точно знала, что найдёт его.

– Направо сейчас сверни и езжай до конца проулка, а там…, – она подумала, глядя вперёд, – а там ещё раз направо.

Девушка даже и сама не понимала, то ли её удивительная память, то ли её женское чутьё помогло, но ещё солнце не встало, как она уже нашла нужный ей красивый дом.

Карета остановилась там, где она велела. Усталые лошади помахивали хвостами, усталый кучер слез с козел, стал поправлять упряжь, а она всё сидела внутри, почти не шевелясь. Люди городские, что уже покинули свои дома, с интересом посматривали на нездешнюю карету. А внутри кареты было тихо.

Ута, видя странное поведение госпожи, тоже замерла, едва дышала, понимая, что сейчас лучше ничем хозяйку не беспокоить. А Агнес смотрела ровно перед собой, и на первый взгляд была абсолютно спокойна, только костяшки пальцев на кулачке, который сжимал рукоять кинжала, висевшего у неё на поясе, побелели.

Так продолжалось некоторое время, девушка просто не могла решиться, уж больно серьёзное и опасное дело ей предстояло. Но Агнес была очень умной девицей, она понимала, что сидеть-высиживать резону нет, от этого только хуже может стать. Нужно было начинать. Она, не произнеся ни слова, сама открыла дверь кареты и, не откидывая ступенек, выпрыгнула наружу. И пошла шагом быстрым к тому самому дому, который искала.

Подошла к красивой и большой двери и сразу стала дёргать за верёвку колокольчика.

– Ну чего… Чего трезвонишь? – донёсся из-за двери тяжёлый и низкий мужской голос. – Молочник, ты, что ли?

– Я, – спокойно отвечала девушка своим голосом. – Открывай.

– Чего ты в рань-то такую, – загремели засовы и крюки за дверью.

Дверь приоткрылась… И тут же, как только образовалась щель, через которую её могли увидеть, дверь попытались захлопнуть. Агнес едва успела поставить башмачок в проём, не давая двери закрыться.

А на дверь навалились, да так, что ей стало больно ногу, и она прошипела в ярости:

– А ну, пёс, брось… Брось говорю, отойди. Не смей мне противиться. Отпусти дверь, иначе глаза тебе вырежу. Ну!

Говорила она это всё зло и своим особым тоном, что шёл из глубин её груди, от самого сердца. Тем голосом, от которого Ута деревенела, если слышала. Тем голосом, которым мало кто мог пренебрегать.

И почти сразу на дверь давить перестали, она толкнула её и вошла в красивую переднюю комнату, а там стоял здоровенный мужик, был бос, в портках и простой грязной рубахе, смотрел на неё, как на чудо, так что аж глаза вылезли. А ноге ещё больно, от злости она едва не полоснула мужика по брюху, еле сдержалась, а лишь двумя пальцами как будто клюнула его промеж бровей, произнеся тихо:

– Спи, холоп!

И мужик, как куль, повалился на пол. Девушка подошла к двери, выглянула на улицу на всякий случай: не смотрел ли кто. И закрыла её на засов. Посмотрела на валяющегося на полу мужика.

Первый шаг пройден. Но это был самый лёгкий, простой шаг. Девушка из передней вышла в коридор. Сразу осмотрелась, разобралась: справа кухня большая, чад, вонь, кухонный шум, там бабы копошатся. Напротив двери на замках. Кладовые. Дальше людская, видно, в доме немало слуг. И тут же из одной двери выходит баба с корзиной подмышкой. И идёт прямо на Агнес, та прижимается к стене, и баба едва не задевает её корзиной с бельём. А в конце коридора лестница наверх. Ей туда, там господские комнаты. Девушка тенью скользит по коридору до самой лестницы. Вот и ступеньки. Она ставит ногу на первую. Ах, как ей непросто. Волнение такое, что груди в платье места мало.

Едва может дышать. Нет, ей не страшно, она даже жаждет увидеть столь сильную сестру, хоть парой слов с ней перекинуться, ведь что ни говори, всякому умелому человеку хочется признания от таких же умелых людей, как и он сам, а баба, что мешала ей в стекло глядеть, была очень сильна. Может, даже сильнее, чем она сама?

Нет, нет, нет, о таком девушка не думает, дева в себе уверена, но волнение её охватывает такое, что она сердце своё слышит, что ощущает подрагивание в перстах.

Ступенька за ступенькой, ступенька за ступенькой, и вот она уже наверху. Всё, прочь волнения, прочь дрожь в руках.

Перед нею несколько дверей, но ей и гадать не нужно, она знает, за какой её сестра-недруг. Агнес, чтобы больше не терпеть волнения, сразу толкает дверь и входит.

Комната хороша, комоды полированного дерева, большие окна дают много света, длинный, под красивой скатертью, стол, за которым без труда усядется дюжина людей, камин, по бокам от него большие резные сундуки, зеркало от потолка до пола. А в углу, у камина, – она. Агнес тут подумала, что будь она на её месте, так стала бы к окну, чтобы вошедшему свет из окна мешал бы рассматривать её. Но женщина стояла в углу: неужели совсем не боится её?

Сестра была в платье чёрного бархата, с белым кружевным воротником, платье весьма недурное, сама она хоть и немолода, но красива необычайно. Только вот Агнес сразу поняла, что красота её деланная. Сама она была много старше, чем выглядела. Агнес же была в своём естественном виде. Ни к чему ей красота сейчас, лишь отвлекать силы будет.

– Ну, здравствуй, сестра, – говорит женщина.

И тут же перед глазами девушки всё поплыло. Темнота вдруг стала на неё опускаться.

Морок. Дура, неужели она думает, что сможет мороком с Агнес справиться. Девушка лишь едва заметно встряхнула головой.

И всё разлетелось. Снова стало светло. Впрочем, баба сильна. Сила её в голосе.

Голос у неё мягкий, воркующий, обволакивающий и завораживающий, таким голосом мужчин с ума можно сводить. Но девушка и на магию её чарующего голоса не поддастся. Она смотрит на женщину внимательно, нового подвоха ждёт. Руку с рукояти кинжала не убирает.

Агнес молчит и ждёт, что будет дальше. А баба продолжает ласково, словно с приятельницей говорит, а не с соперницей:

– А я знала, что ты придёшь.

Врёт! Врёт! Врёт! Агнес в душе порадоваться хотела, но побоялась преждевременности этой радости. Словно боялась птицу вспугнуть. Если бы баба ждала её, так людей добрых полный дом собрала бы, а людей в доме не было, бабы одни, прислуга. А почему врёт? Зачем ей врать? А затем, что не ждала она девушку. И не думала даже о том, что может Агнес так внезапно нагрянуть. О том, что Агнес рядом, она поняла в последний момент, когда девушка уже в доме её была. Не раньше.

Вот и врёт теперь, чтобы сильной казаться. Сильней, чем есть на самом деле. Женщина ждала, что Агнес ей ответит, но дева стояла, смотрела на неё и думала, и думала, и думала. Думала о том, почему она врёт, почему к окну не встала. И вдруг поняла… Как озарение на неё нашло. Сестра, как почувствовала, что Агнес в доме её, так стала что-то прятать. Прятать что-то ценное. Самое ценное. И что же самым ценным для любой сестры быть может? Конечно, стекло! Что же ещё? В этом и крылась слабость женщины, она очень боялась потерять свою ценность. Агнес опять готова была порадоваться. Но опять побоялась, что радость будет преждевременной.

И опять у неё поплыло всё перед глазами, даже спать захотелось, но девушка снова с лёгкостью развеяла это, лишь слегка взмахнув рукой с кинжалом. Нет, не так уж и сильна была сестра, как казалось ей поначалу.

Тут она и спросила холодно и даже строго:

– Ну и где он?

И поняла, что угадала. Бабу как ударили. Да так, что она едва не потеряла свой красивый вид. Женщина сжала руки, к груди их прижала, но ничего не ответила, лишь задышала тяжело, а девушка уже по-хозяйски пошла по покоям, подошла к столу. Остановилась и вдруг резко заглянула под стол, под скатерть, сама так и не поняла зачем, но после этого спросила снова:

– Где он? Говори!

– Не смей, жаба, так со мной говорить, – сквозь зубы отвечала ей женщина, – не выйдешь ты отсюда, сварю тебя да скормлю свиньям.

Но Агнес уже знала, что это пустое, пыжится сестра, раздувается, чтобы больше казаться. А на самом деле она уже боится её. Уж в этом девушка была уверена, уж страхи людей она чувствовала лучше всякого другого. И страх этот вдыхала с удовольствием и сильнее от него становилась. Она уже знала, что победила, что страх разъест бабу быстрее, чем купорос глаза.

Агнес так же неторопливо пошла дальше вдоль стола. И чем дальше шла, тем беспокойнее становились руки сестры, тем сильнее от неё воняло страхом. Девушка улыбалась, она понимала, что на верном пути. И сейчас главное ей не спешить, не торопиться, дожимать бабу медленно, ломать её не спеша.

Так она дошла до конца стола и снова спросила:

– Отвечай, где ты его прячешь? Всё равно ведь найду.

Она следила за бабой, а та уже забыла свои попытки пугать девушку и неотрывно следила за ней. Агнес улыбалась. Она уже знала, что отнимет у неё такое вожделенное для неё стекло.

– Говори, старая, говори, где он? Ну? Иначе резать тебя буду. Живьём резать, а это больно, – со страшной улыбкой говорила девушка. – С морды твоей напускной начну, чтобы настоящую увидеть.

Девушка глаз с неё не сводила, ждала, ждала, ждала…

И увидела Агнес, как глаза бабы, зрачки её серые, чуть дёрнулись в сторону. Выдала себя баба.

Дева посмотрела туда, куда косилась баба. А там у каминной стены три сундука, и лишь на одном из них, на том, что ближе всего стоял к окну, нет замка. Не успела, значит, баба запереть его.

Девушка улыбается: не успела, а говорила, будто ждала, будто знала, что Агнес придёт. Тварь лживая.

Вот теперь девушка не медлила, была быстра, сразу кинулась к сундуку. Баба заорала истошно, грубо и хрипло, как мужик, куда только голос воркующий делся, и бросилась ей наперерез.

Агнес лишь крикнула ей строго:

– Замри!

Баба была раздавлена, она уже не могла сопротивляться девушке.

Она так и застыла: руки тянулись к Агнес, а лицо перекошено не то от страха, не то от злобы. И лопотала при этом несуразицу, словно от вина у неё язык заплетался.

А девушка подошла к ней, посмотрела ей в глаза, удовлетворённо поднесла кинжал к лицу бабы и произнесла сквозь зубы:

– Вот так и стой, не шевелись даже… Ишь ты, кобыла ретивая…

Она, стараясь не спускать глаз с женщины, наклонилась к сундуку, откинула крышку. Тут баба застонала, словно от боли.

– Тихо, я сказала, – прошипела девушка и наконец заглянула в сундук.

Заглянула и растерялась на мгновение. Нет, там лежал не шар. Там, на дне, свернувшись калачиком, лежал мальчик.

Агнес взглянула на бабу:

– Даже не думай шевелиться! Иначе…, – она показала ей кинжал.

И после наклонилась, схватила мальчишку за шиворот, стала его из сундука вытаскивать:

– Вылазь, вылазь, крысёныш.

Мальчик начал всхлипывать, что Агнес очень не понравилось, она поднесла ему кинжал к лицу и сказала:

– Даже не думай рыдать. Я того не выношу. Зарыдаешь – я тебя распотрошу. Понял?

Хоть и стояли у мальчишки в глазах слёзы, но голос девушки был столь убедительным, что он только кивнул в ответ да носом шмыгнул.

Он был пригож, лет семи-восьми, причёсан ладно, в хорошей одежде. У девушки не было сомнений, что это сынок бабищи. Вот из-за чего баба не смогла ей сопротивляться, вот отчего была слаба. Она стала бояться Агнес, как только та переступила порог её дома. И страх её разъел, парализовал.

Как всё удачно сложилось. Агнес размышляла, поглядывая то на мальчишку, то на бабу. А думать она умела быстро. Сюда ехала она, думая сразиться с бабой. Если получится победить – забрать у неё стекло, а саму её убить, чтобы не мешала господину. А уже Железнорукого они с господином вместе как-нибудь одолеют.

Но теперь всё переменилось. Теперь всё могло ещё лучше стать.

Она так и держала мальчишку за шиворот и, не отпуская его, сказала бабе:

– Давай стекло.

– Не убивай его, – прохрипела баба, бледнея до цвета полотна.

– Давай стекло, тогда не убью.

Женщина сразу кинулась к камину, там на верхней полке стоял ларец красивый, она схватила его, поднесла Агнес, раскрыла перед ней. Агнес сначала удивилась.

Шар был маленький, вернее, меньше, чем у господина, и был он бело-жёлтого цвета, как самые жирные сливки. И был совершенно непрозрачен. Но у девушки не было и тени сомнения, что сие вещь истинная, а не те подделки, что присылали детоубийце всякие его знакомые.

– Не убивай его, – всё так же хрипела баба, протягивая ей ларец.

– Ладно, – сказала Агнес, забирая ларец и смеясь, – я даже тебя не убью. Но ты встань на колени передо мной.

Бабу уговаривать не пришлось, она сразу рухнула перед девушкой на колени.

– А ну-ка, покажи мне своё настоящее рыло, сестра, – потребовала девушка.

Женщина сразу стала меняться, на глазах. Теперь она уже не была прекрасна. Лицо измождённое, лицо женщины, что давно уже немолода.

Девушка склонилась ближе:

– Вот ты какая, а муж-то твой тебя настоящую видел?

И не успела баба ответить, как Агнес полоснула её по лицу кинжалом, от виска к носу, через глаз. Ударила с силой, чтобы наверняка располосовать глаз.

Баба хрипло вскрикнула, а потом стала противно завывать, схватилась за глаз руками, кровь полилась на её платье, на паркет.

– Мой глаз, мой глаз…, – выла баба.

Агнес её завывания показались забавными.

– Это тебе на память обо мне, – смеясь, сказала девушка.

Она вытерла кинжал о скатерть на столе, спрятала его в ножны, под мышку взяла ларец со стеклом, прежде ещё раз убедившись, что оно там, а потом и мальчишку схватила за шиворот и поволокла его к выходу.

– Не убивай его, не убивай, молю…, – кричала ей вслед баба, но Агнес уже спускалась вниз по лестнице.

Если было бы нужно, она бы его убила не задумываясь, но мальчик нужен ей был живым. У неё был план.

Глава 11

– Шевелись, крысёныш, – шипела девушка, подталкивая его к карете, – быстрее иди, не то сварю тебя и сожру. Или свиньям скормлю.

А уже солнце встало, кругом горожане по делам своим идут-едут. И Агнес толчками и пинками гонит мальчишку по улице. Все, кто рядом, смотрят на них удивлённо. Но никто не вмешивается.

Так они добежали до кареты, Ута увидела их издалека, вышла из кареты, дверь открыла заранее, как Агнес подвела мальчика, так служанка его, как куль, схватила и закинула внутрь.

– Гони что есть мочи, Игнатий, – крикнула девушка прежде, чем запрыгнуть в карету, – до полудня мне у господина надо быть.

– До полудня? – удивился кучер. – Коней запалим, госпожа.

– Чёрт с ними, гони, – сказала Агнес, усаживаясь в подушки.

Карета, распугивая людей и всякую мелкую живность, полетела по улицам Ламберга, прочь из города, к мосту, на юг.

Агнес смотрела на мальчика, понимая, что ей достался редкий трофей.

– Ну и как тебя звать? – спросила она.

– Георг Эйнц Фердинанд фон Эрлихген, госпожа, – тихо отвечал мальчишка.

Она и раньше так думала, а теперь у неё не было сомнения, что это сын ведьмы и Железнорукого. Агнес даже забыла про шар, который лежал в шкатулке рядом с ней на диване в подушках. Она думала, как лучше поступить с мальчишкой.

Напрашивалась мысль везти его с собой в лагерь. Но как тогда поступит Железнорукий? Неизвестно. Он не баба, он рыцарь. Может, поставит на мальчишке крест и ещё больше ожесточится? А может, согласится уступить. Да нет, если он истинный рыцарь, то из-за сына дело своё он не сдаст. Нет, тут гадать нельзя, нужно придумать такое, чтобы сулило бы господину верную победу. Нужно было сделать так, чтобы Железнорукий не потерял надежду отыскать ребёнка и начал его искать. Чтобы бросил свою армию. А уж господин что-нибудь да придумает, когда у ведьмы уже не будет её стекла, а у армии мужиков не будет её предводителя.

– А что, Георг Эйнц Фердинанд фон Эрлихген, – задумчиво спрашивала мальчика девушка, – любит ли тебя твой отец?

– Да, госпожа, мой батюшка меня любит, зовёт меня светом очей своих, – отвечал мальчишка.

Агнес понимающе кивала. Она так и знала.

А карета с великолепной четвёркой лошадей тем временем летела птицей, распугивая с дороги телеги местных мужичков и купчишек. Лишь пыль за ней клубилась.

И девушка придумала… Убивать мальчишку нельзя, с собой брать в лагерь… Может тоже плохо получиться. Так надо спрятать его. Ведьма сердцем материнским будет его чувствовать, в этом у девушки сомнения не было, баба будет знать, что он жив и что он не у врагов, и тогда заставит отца его искать. Криками, уговорами, мольбами, угрозами, как бабы умеют, но заставит. А может, его и принуждать не придётся. Может, он так мальчишку любит, что сам на поиски кинется.

Агнес стала пристально разглядывать мальчишку. Мальчик чистенький, холёный, кружевной воротничок белоснежен, чулочки свежи, сразу видно, что родителями любим да обласкан. Теперь сомнений у неё не было: отец за дело сам возьмётся, сам будет искать. Бросит своих мужиков. Хоть на время, но бросит. А это ей и её господину и нужно было. От её взгляда мальчик стал ежиться, прятать голову в плечи.

И лишь тогда она от него отвернулась и стала выглядывать из окна. Они уже далеко отъехали от города, Агнес поворачивалась назад: нет ли кого посланного следом? Рано утром ещё были телеги, а сейчас никого. Дорога не оживлённая, или время ещё не то.

– Игнатий, – кричит девушка, глядя вперёд, – а что это там?

– Мост через овраг, госпожа, – кричит ей в ответ кучер, – ночью его проезжали.

Агнес вертит головой, смотрит вперёд, смотрит назад – никого. Что ж, это место ей может подойти.

– Игнатий, у моста останови.