Книга утраченных имен Хармель Кристин

Глава 12

– Что с ним будет? – Первое, что смогла сказать Ева после больше чем двухчасового молчания. Она знала, что должна задать этот вопрос вслух, хотя боялась услышать ответ. Они ехали в поезде на юг от Парижа, и Ева настолько была поглощена своим горем, что почти не обратила внимания на немецкого солдата, который после посадки целую минуту внимательно изучал ее поддельное удостоверение личности и разрешение на проезд.

– Трудно сказать, – ответил Реми, стараясь не смотреть на нее.

– А вы попробуйте. – Она осознавала, что в ее голосе сквозит холод, но к Реми это не имело никакого отношения. Просто внутри у нее все заледенело.

Реми вздохнул. Поезд был почти пустым, но он все время смотрел по сторонам, проверяя, не подслушивают ли их и не появятся ли в вагоне солдаты.

– Его возраст был указан верно? Пятьдесят два года?

– Да.

– Он здоров?

– Для своих лет – вполне.

– Тогда с Божьей помощью его определят в рабочую бригаду.

– С Божьей помощью?

Реми откашлялся:

– Я слышал, что альтернатива – еще хуже.

Ева смотрела на свои руки. Ее глаза были красными и воспаленными, но она уже выплакала все слезы.

– Спасибо, – сказала она через некоторое время.

– За что? Я ведь подвел вас.

Она покачала головой:

– Вы были честны со мной. Я это ценю. И вы не подвели меня, Реми. Без вас я бы вообще ничего не смогла сделать.

Реми собирался ответить ей – уголок его рта чуть дрогнул, готовясь изогнуться в усмешке, – но, похоже, он передумал, посмотрел в окно, а потом сказал:

– Знаете, у меня ведь тоже был отец. – Он запнулся. – Он умер у меня на руках два года назад.

– Я сочувствую вам, Реми.

Он кивнул.

– А ваша мать? – спросила Ева после паузы.

– Она умерла, когда я был еще ребенком. Так что я теперь совсем один.

Ева положила ладонь на его руку и, подержав ее несколько секунд, убрала.

– По крайней мере, – сказал Реми, поворачиваясь к ней, – у вас все еще есть мать.

– Моя мама. – Ева закрыла глаза. – Боже, как я сообщу ей эту новость?

Татуш был для мамуси всем, и Ева боялась, что это известие сломит ее.

– Постарайтесь отдохнуть, – прошептал через некоторое время Реми. – Я тут за всем прослежу.

Ева слишком устала, чтобы возражать, поэтому просто кивнула и положила голову на плечо Реми. Наконец она уснула, и ей приснился отец, который ехал на поезде на восток навстречу своей неведомой судьбе.

* * *

Без каких-либо сложностей они прошли проверку в Мулене: солдат лишь мельком взглянул на их документы, вернул их и, зевнув, занялся другими пассажирами. Оставшуюся часть пути до Клермон-Феррана они преодолели без приключений. Солнце давно уже село, когда они с Реми вышли из автобуса в Ориньоне и направились к старому каменному дому, где располагался пансион мадам Барбье.

– Приходите завтра в церковь. Мы что-нибудь придумаем, – сказал Реми, а затем взял ее за руку и слегка сжал ее.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что мы будем делать. Как будем сражаться с немцами. Как поможем другим, таким же, как ваш отец. – Прежде чем она успела что-либо ответить, Реми добавил: – А с вашей матерью все будет хорошо. И с вами тоже. – И напоследок он еще раз сжал ее руку.

Ева молча кивнула. Реми отпустил ее руку и ушел, она смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом. А потом, глубоко вздохнув, повернулась и вошла в дом.

Увидев Еву, мадам Барбье, сидевшая за столиком в фойе, подняла голову. Ее брови поползли вверх, а глаза вопросительно уставились на Еву. Девушка лишь слегка качнула головой, и лицо пожилой женщины аж вытянулось от досады.

– Моя дорогая, мне так жаль.

Когда через минуту Ева шагнула в их номер, мать уже встала и сложила перед собой руки, словно в молитве. Она посмотрела сначала на Еву, а потом – на пустое место за ее спиной. И стала мрачнее тучи.

– А отец?.. – спросила мамуся.

– Он… его там уже не было. Прости.

Повисла пауза. Они обе стояли не шелохнувшись. Мамуся все еще смотрела через плечо Евы, словно ждала, что отец преподнесет им сюрприз и неожиданно войдет.

– Мамуся? Ты слышишь меня?

Когда мамуся наконец снова перевела взгляд на Еву, вид у нее был озадаченный.

– Куда… куда его увезли?

– На восток. – Ева глубоко вздохнула. – В трудовой лагерь под названием Освенцим. В Польшу.

– Но этого не может быть! Еще и недели не прошло после его ареста. И мы ведь живем во Франции, Ева. Такого не может случиться во Франции.

– Боюсь, что может. – Всякий раз, когда Ева закрывала глаза, перед ее мысленным взором появлялась толпа людей, которых согнали в Дранси.

– Но мы уехали из Польши. Мы… мы – французы.

– Мы – евреи. – Голос Евы был таким тихим, что она едва слышала себя.

Мать повернулась и подошла к окну. Занавески были задернуты на ночь, но мамуся раздвинула их и посмотрела на длинные тени, которые разукрасили улицы Ориньона. Через несколько минут город должен был погрузиться в непроглядную тьму, и свет из окна их комнаты вызывал бы подозрения. Еве хотелось оттащить мать от окна и плотно его зашторить, но она не могла пошевелиться.

– Где находится восток? – шепотом спросила мамуся, и Ева проследила за ее взглядом из окна. Они стояли спиной к исчезающему за горизонтом солнцу, и небо перед ними уже стало темным, как патока.

– Там, – сказала Ева и кивнула в сторону величественного шпиля церкви Сен-Альбан, который возвышался над зданиями на противоположной стороне улицы.

– Он не вернется, – сказала мамуся, наблюдая за тем, как меркнет свет. – Он умрет там.

– Нет, – возразила Ева. Она вспомнила слова Реми и подумала, не солгал ли он ей. Могут ли отобрать для работ пятидесятидвухлетнего мужчину, или для этого дела возьмут тех, кто моложе и сильнее? Не сказал ли ей Реми то, что она хотела от него услышать? – Нет, – повторила она, уже не веря своим словам. – Татуш сильный. Он вернется.

Мамуся покачала головой. Когда она наконец отвернулась от окна, ее лицо было бледным, а губы сжаты так сильно, что их почти не было видно. – Ты обещала привезти его ко мне.

Вина острой стрелой впилась в сердце Евы.

– Я старалась.

– Ты опоздала.

Ева опустила голову:

– Прости меня.

– Ты подвела его. – Последовала пауза, но продлилась она всего несколько секунд, а затем низкий скорбный вой разорвал тишину. Это был отчаянный крик раненого животного, но исходил он от ее матери, лицо которой исказилось гримасой боли.

– Мамуся! – прошептала Ева и подбежала к ней, но пальцы матери вдруг изогнулись, словно когти, она зарычала и попятилась назад. Вопль становился все громче и громче, и Ева зажала уши, а мамуся упала на колени и зарыдала, закрыв глаза. Ее голос был подобен первобытной песне скорби, он ранил Еву, как острый нож. – Мамуся! – снова попыталась обратиться к ней Ева, но ее мать уже пребывала в своем мире.

Ева не слышала, как вошла мадам Барбье, но внезапно она оказалась рядом и положила свои сильные руки на плечи Евы.

– Пойдемте. Переночуете в фойе, – сказала она твердым и спокойным голосом. – Я позабочусь о вашей матери.

– Но я не могу ее оставить!

Снова раздался вой, оглушительный разрывающий сердце вопль.

– Вы должны. Предоставьте это мне. – Мадам Барбье уже подошла к мамусе и крепко обняла ее. Тело мамуси обмякло, и она позволила мадам Барбье прижать себя к ее пышной груди. – Вы сделали все, что могли, моя дорогая, – пробивался сквозь крики мамуси голос мадам Барбье. – Теперь вам нужно отдохнуть. Ступайте. Я дам вашей матери чего-нибудь успокоительного.

Наконец Ева попятилась и вышла из комнаты. Она знала, что не сможет уснуть, однако все равно расположилась на диване и закрыла глаза, позволяя призракам из Дранси мучить ее в темноте.

На следующее утро Ева проснулась рано от запаха настоящего кофе. Она приоткрыла глаза и на мгновение подумала, что, должно быть, все еще спит. Она не ощущала этого запаха с начала оккупации; кофейные зерна, как и многое другое, исчезли из повседневной жизни. Ева не помнила, как заснула вчера, но чувствовала себя даже отдохнувшей, когда поднялась с дивана и пошла на запах кофе, на кухню. Там мадам Барбье, что-то напевая себе под нос, разливала кофе в белые фарфоровые чашки.

– Доброе утро, – сказала мадам Барбье, не оборачиваясь. – К сожалению, у меня нет молока, зато есть немного сахара, если хотите.

– Но… где вам удалось достать кофе?

– У меня оставалось немного в погребе, сохранила его для особых случаев. – Она наконец-то повернулась к Еве и протянула ей чашку с дымящимся темным напитком. Ева глубоко вдохнула исходивший от него аромат. – Мне кажется, вам с матерью сегодня утром нужно взбодриться.

– Спасибо вам. – Еве показалось, что ее слова звучат как-то неуместно, поэтому она просто стояла с неловким видом, держа в руках чашку.

– Пейте, дитя мое, – сказала мадам Барбье. – Пейте, пока кофе не остыл. – Она подняла свою чашку, словно хотела сказать тост, а потом они с Евой встретились взглядами поверх ободков своих чашек.

– Простите, – сказала Ева, опуская чашку на блюдце и чувствуя, как тепло разливалось по груди, а кофеин побежал по венам. – За прошлый вечер.

– Ну что вы, милая, вам не за что извиняться.

– Но я не знала, как ей помочь.

– Никто этого не знает. Тем более в вашем состоянии.

– Но вы…

– Дала ей пилюлю. Иногда человеку нужно просто поспать. У меня осталось несколько штук с тех времен, когда я потеряла мужа.

Мадам Барбье похлопала ее по плечу и дала вторую чашку, и Ева заметила сострадание в ее глазах, которое тут же растворилось в ней вместе с кофеином.

– Возьмите и отнесите это своей матери. Она уже должна проснуться.

Мадам Барбье оказалась права – когда Ева вошла в комнату, мамуся сидела на кровати. Ее волосы были спутаны, а под глазами полумесяцами черной тоски залегли глубокие тени.

– Мамуся? – осторожно спросила Ева.

– Ева. – Голос мамуси звучал бесстрастно, но глаза ее ожили. Она снова стала похожа на себя прежнюю.

– Мадам Барбье сварила немного кофе. – Ева подошла к ней на несколько шагов и протянула чашку. Мамуся взяла ее, глубоко вдохнула аромат, а затем поставила чашку на прикроватную тумбочку. Ева подошла к кровати и присела на краешек. Она протянула руку и дотронулась до руки мамуси, но та отпрянула, что огорчило Еву.

– Я… прости меня, мамуся. Я так жалею о том, что не смогла сделать большего.

– Ты сделала все, что могла. Я не должна была винить тебя. – Мамуся посмотрела в окно. – Я просто не могу себе представить, что он где-то далеко. В таком ужасном месте. – Ее голос сорвался, и она смахнула слезу. – Что мы будем делать?

– Мы должны выжить, – сказала Ева. – И мы будем ждать его возвращения.

Мамуся вздохнула:

– Ты оптимистка. Как и твой отец. Но смотри, что с ним стало.

– Мамуся…

– Нет, мое солнышко. Я не хочу сейчас слышать слова надежды. Что бы ты ни говорила, это уже ничего не исправит.

Ева опустила глаза. Ее кофе остыл. У нее свело живот от чувства вины, сожаления и от желудочной кислоты.

– Они стирают нас из жизни, а мы им в этом помогаем. – Голос мамуси был по-прежнему бесстрастным, лишенным каких-либо эмоций. – Он же сам открыл им дверь, не так ли? Отец сдался без боя. И посмотри на нас. Мы даже не носим больше его фамилию. Мы расстались с ним меньше недели назад и, выходит, уже отреклись от него?

– Но, мамуся, я…

– Что будет, когда они придут и за нами? И отвезут нас на восток? Кто о нас вспомнит? Кому будет до нас дело? Благодаря тебе от нас не останется даже имен.

У Евы хватило сил лишь помотать головой. Неужели ее мать права? И они исчезнут, как пыль, уносимая ветром с земли? Но как она может этому помешать?

В тот самый момент в ее голове зазвучал голос Реми. «Приходите завтра в церковь. Мы что-нибудь придумаем». Смогут ли они вдвоем действительно оказаться полезными? Ведь ради этого им придется остаться в Ориньоне и не предпринимать попыток перебраться через швейцарскую границу.

А с другой стороны, могла ли она и дальше оставаться в стороне и сидеть сложа руки? Разве не так поступало большинство граждан Франции? Разве не так поступал почти весь мир, пока евреи постепенно вымирали по всей Европе?

– Мамуся, – тихо сказала она, и взгляд матери наконец-то упал на нее. – Мне… мне нужно идти.

– Идти? – Мамуся с удивлением посмотрела на нее: – Куда это?

Ева встала.

– Я хочу помочь в спасении таких, как мы.

– Ева, я здесь не останусь. И ты тоже. Мы уедем отсюда при первой же возможности. – Мамуся нахмурилась, но не стала ее удерживать. – Иди к тем католикам, но к концу дня ты должна попрощаться с ними. Ты будешь большой дурой, если решишь, будто способна что-то изменить.

Выходя из дома, Ева подумала, что, возможно, ее матери было известно нечто такое, чего не знала она. И что действительно уже поздно пытаться кого-либо спасти, и, скорей всего, она ничего не сможет сделать. Но Ева не простила бы себя, если хотя бы не попробовала.

В маленькой библиотеке за алтарем было тепло, но, когда Ева вошла в нее, она отшатнулась от пропитавшего всю комнату солоновато-молочного запаха – жутко резкого и сильного. Реми сидел за столом посередине комнаты, сгорбившись над разложенными перед ним листами бумаги.

– Что это за ужасный запах? – спросила Ева, прикрыв ладонью рот.

Он повернулся к ней. Его правая щека была испачкана чернилами, и Ева с трудом поборола в себе странное желание подойти к Реми и вытереть ему лицо.

– И вам тоже здравствуйте. – Он взял лежавшую рядом тряпку, вытер руки и встал. – Это молочная кислота.

– Молочная кислота?

Он проигнорировал ее вопрос.

– Ева, у вас все хорошо? Как ваша мать восприняла новость?

Ева глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, но в этот момент запах показался ей еще отвратительнее, она закашлялась и зажала рот рукой.

– Ничего, вы привыкнете к этому. Но расскажите, как ваша матушка?

– Она безутешна. Сказала, что мне не нужно было идти сюда сегодня утром. Что это ошибка.

– А вы сами как думаете?

– Я… я не знаю, что мне думать.

– Но вы все-таки пришли.

Ева кивнула.

– Да, я здесь. Пока что. – Она снова вздохнула и поморщила нос. – Может, расскажете, для чего вы используете молочную кислоту в библиотеке?

Он улыбнулся:

– После того как умерла моя мать, мне пришлось на некоторое время уехать из Парижа и поселиться на ферме моего дяди в Бретани. Раз в неделю я ходил на близлежащую маслобойню, помогал там. Фермеры, которые продавали нам сливки, иногда жадничали и пытались разбавить их водой. Знаете, для чего на маслобойню приглашают аптекарей и как они проверяют жирность продукта?

– Э-э… Нет. – Ева не понимала, как масло и содержание жира в сливках связаны между собой.

– Мы брали немного сливок у каждого фермера и растворяли в них метиленовую синь. А потом считали, сколько пройдет времени до полного исчезновения цвета. Потому что молочная кислота полностью нейтрализует метиленовую синь.

– Понятно. – Ева почувствовала себя окончательно сбитой с толку.

– Большинство настоящих документов из префектуры заполняются синими чернилами фирмы «Ватерман». Точно такие же используются для печатей. Эти чернила содержат краситель метиленовый синий, поэтому их практически невозможно стереть. Думаю, именно поэтому их и выбрали.

Наконец-то до Евы дошло. Ее глаза расширились от удивления, когда она посмотрела на стол за его спиной. На нем были разложены документы, удостоверяющие личность, и выглядели они так, словно их промокнули мокрой губкой.

– Так вы используете молочную кислоту, чтобы стереть чернила? На настоящих документах?

– Мы занимаемся этим уже несколько месяцев. Неплохо, правда?

– Просто восхитительно, Реми! Но, наверное, на это уходит много времени.

– Нам не всегда удается заполучить бланки. В конце концов, мы нашли сочувствующего нам сотрудника местной префектуры, который снабжает нас материалами. Однако в некоторых случаях все равно проще бывает изменить уже существующий документ.

Ева снова посмотрела на стол.

– И вы хотите, чтобы я тоже участвовала в этом?

– Нет. Если разобраться в химических процессах, то эту работу сможет выполнить любой. Я думаю, отец Клеман считает, что вы сможете воссоздавать документы, которые уже высохли. У вас, очевидно же, есть к этому способности. – Он указал на край стола, где сиротливой стопкой лежало с дюжину документов. – В них нужно внести новые имена и сведения.

– Это я смогу сделать.

– Хорошо. Мне понадобится помощь. Мы уже задолжали несколько сотен таких бумаг.

– Сотен?

Он нахмурился:

– Я один не справляюсь, Ева.

– Возможно, я смогу придумать, как ускорить процесс. – С того момента, когда Ева скрупулезно подделывала документы отца, ее не покидала мысль, что должен быть какой-то способ изготавливать сразу несколько документов одновременно, ведь печати на всех одинаковые. У нее появилась идея, но для того, чтобы выяснить, насколько она выполнима, ей придется еще раз посетить книжный магазин.

– Ева, ценю ваш энтузиазм, но я и так работаю очень быстро – насколько это возможно.

– Я в этом не уверена.

Он посмотрел на нее с обиженным видом:

– Вы делаете такой вывод, исходя из вашего богатого опыта подделки документов? Вы же сами сказали, что пока еще новичок. Ева, не поймите меня превратно, я очень ценю ваше умение рисовать, но тут не художественная школа. Здесь решаются вопросы жизни и смерти.

– Вы думаете, я этого не понимаю?

– Я думаю, что вам удалось добиться успеха в довольно отчаянных обстоятельствах, и теперь вы считаете, что знаете все. Но вспомните, что едва не произошло с вами в поезде, когда вы ехали в Париж. Многих тонкостей вы пока еще не усвоили.

Ева с укором посмотрела на него:

– Ну так научите меня.

Его лицо просветлело. Теперь у него был немного удивленный вид.

– Научить вас? Значит ли это, что вы собираетесь здесь задержаться?

Она поймала себя на мысли, что невольно обнадежила его.

– Пока не знаю. – Ева не стала дожидаться ответа и пошла в церковный зал, чтобы встретиться со священником. Реми последовал за ней. Она скажет отцу Клеману, что у нее есть идея, как ускорить процесс, но она не останется здесь навсегда. Большего Ева не могла им предложить, и ей казалось, что она поступает правильно. – А сейчас не будем терять время, да?

Глава 13

Десять минут спустя отец Клеман с удивлением наблюдал за спором Реми с Евой о том, чья идея подделки документов лучше. Ева нашла его в пустой исповедальне, он опустил перегородку и попросил ее пригласить Реми для краткого разговора.

– Колетт, – сказал он, когда Реми наконец-то перевел дух после отчаянной попытки объяснить, что его идея использовать молочную кислоту по-настоящему революционная. – Вы знаете, как ускорить процесс изготовления документов?

– Да. Хотя и не уверена, что у меня получится.

Реми пробурчал себе под нос что-то нечленораздельное.

Ева сердито глянула на него, а затем снова обратилась к священнику:

– И, отец Клеман, называйте меня Евой. Реми уже известно мое настоящее имя, думаю, и вы должны быть в курсе.

Он улыбнулся.

– Приятно познакомиться, Ева. – Он повернулся к Реми. – Ева способная. Очень способная. Я уверен, что ты тоже это понимаешь. В противном случае ты бы вряд ли поехал с ней в Париж, даже не предупредив меня, не так ли?

Реми бросил быстрый взгляд на Еву.

– По крайней мере, я лучше вычищаю лишнюю информацию, – проворчал он. – С этим не поспоришь.

– Ладно, посмотрим, сможет ли Ева быстрее и качественнее делать новые документы, – сказал отец Клеман. – Она нам нужна.

Реми снова взглянул на Еву:

– Буду рад, если она согласится помогать мне.

Губы отца Клемана изогнулись в легкой усмешке:

– А я думаю, что, скорее, ты станешь ее помощником.

Ноздри Реми раздулись, и на этот раз, когда он снова принялся бормотать себе под нос, все слова звучали четко и оказались весьма неприятными для Евы. Реми развернулся и покинул исповедальню, громко хлопнув дверью.

– Реми, подождите! – Ева встала и направилась за ним.

– Пусть идет, – спокойно сказал отец Клеман.

Ева остановилась и вздохнула.

– Простите, – сказала она. – Наверное, мне не стоило…

Он перебил ее:

– Не нужно извиняться. В нашей организации нет места уязвленному самолюбию, и Реми об этом знает. Он хорошо выполняет свою работу. У каждого есть своя сильная сторона, а когда мы объединяемся, то становимся еще сильнее. Ева, вы будете работать с равными себе, если, конечно, согласны.

– Да, разумеется.

– Хорошо. А теперь давайте пройдем в библиотеку и займемся делом. Нельзя терять ни минуты.

Он покинул исповедальню, Ева последовала за ним. Она надеялась, что найдет Реми в библиотеке, куда они зашли минуту спустя, однако его там не оказалось, что вызвало у нее легкое чувство вины. У Евы на виду отец Клеман вынул несколько книг, за которыми находился тайник, тот самый, что за пару дней до этого открывал Реми. Отец Клеман достал оттуда какие-то бумаги, опустил крышку тайника и, поставив книги на место, повернулся к Еве.

– Вот, возьмите, – сказал он.

Она взглянула на бумаги, которые он ей протянул. Там было несколько бланков удостоверений личности, четыре или пять дюжин чистых листов плотной бумаги, какую использовали для свидетельств о рождении. А еще написанный от руки список с именами и датами рождения. Ева быстро просмотрела его.

– Но здесь же почти одни дети, – заметила Ева, подняв глаза. – Маленькие дети.

– Да, – подтвердил отец Клеман, пристально глядя на нее.

– Кто они?

– Им нужно уехать как можно быстрее. Многие из них совсем юные, им не требуются удостоверения личности, только свидетельства о рождении, справки о крещении и продуктовые карточки, доказывающие, что они действительно те, за кого себя выдают. Ну и также разрешения на проезд и тому подобное.

У Евы перехватило дыхание.