Книга утраченных имен Хармель Кристин
– Я принесла яблоко и немного сыра. Если хотите, могу поделиться, – сказала Ева, доставая из кармана юбки еду и укладывая перед ним на стол, словно в знак примирения.
Он посмотрел на ее скромную пищу.
– Вам совсем не обязательно меня угощать.
– Да, я знаю, – ответила Ева, но все равно протянула ему сыра и подождала, пока он не отломит немного.
– Спасибо. – Он вернул ей сыр и отказался от яблока. – Кстати, у меня тоже есть кое-что для вас. – Он достал книгу, которую Ева в панике схватила в первый вечер их знакомства. Это были «Послания и Евангелия» – выпущенный в восемнадцатом веке толстый сборник религиозных текстов в потертой обложке, который использовали во время религиозных служб.
Ева с хмурым видом взяла у него книгу.
– Вы хотите подшутить надо мной?
Реми рассмеялся:
– Нет, напротив. Пожалуйста, откройте первую страницу:
Она нерешительно посмотрела на него. Он снова засмеялся и указал на книгу:
– Открывайте.
Ева медленно распахнула обложку, открыв первую страницу, на которой были напечатаны выходные данные: заглавие книги, подзаголовок, имя издателя и год издания. Она перевела глаза на Реми.
– И что…
– Нет, листайте дальше. До страницы под номером один.
Старая бумага возмущенно хрустела, пока она не перелистала около восьмидесяти страниц, которые были пронумерованы римскими цифрами, в поисках страницы, на которой стояла арабская единица. Там она заметила крошечную черную звездочку, нарисованную над буквой «е» в слове «Его», а затем точку над «в» в слове «Рождество».
Ева с непониманием посмотрела на Реми:
– Теперь вы портите своими рисунками старинные книги?
Реми продолжал посмеиваться:
– Только ради благих целей. Листайте дальше. Ищите вторую страницу.
На второй странице была точка над буквой «а» в слове «так», а на третьей – точка над буквой «т» в слове «погубить», но на четвертой никаких отметок она не обнаружила. На пятой странице была точка над буквой «р» во фразе «с того времени», а на шестой – снова никаких отметок.
– Я не понимаю, – сказала Ева и отложила книгу.
– Вы когда-нибудь слышали о последовательности Фибоначчи? – спросил Реми.
– Кажется, нет.
– Я всегда любил математику. Видите ли, последовательность чисел Фибоначчи начинается с единицы, потом опять следует единица. Если сложить эти два числа, то получается два. Потом сложить один и два и получится три. Два плюс три будет пять. Три плюс пять – восемь. И так далее – нужно складывать два предыдущих числа, чтобы получить следующее. Вам понятно?
Ева с недовольным видом взглянула на Реми:
– Я знаю, что такое математика. Я не понимаю, какое она имеет отношение к этой старой книге?
Он усмехнулся:
– Терпение, Ева. Подождите еще немного. Теперь попробуйте продолжить эту последовательность.
– Реми…
– Просто сделайте то, о чем я вас прошу.
Она вздохнула и снова почувствовала себя ученицей младших классов, которую попросили решить необычную задачку по арифметике.
– Ну хорошо. Один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один, тридцать четыре… – Ее голос сорвался.
Реми записывал числа, которые она называла, а затем передал ей этот листок.
– Теперь откройте каждую из этих страниц и найдите на них точку. А потом выпишите на бумаге буквы, над которыми эти точки стоят.
Ева нахмурилась, но выполнила его просьбу. На восьмой странице точка была над буквой «а» в слове «апостол». На тринадцатой – над буквой «у» в слове «посему».
И лишь когда Ева дошла до буквы «б» в слове «больше», она осознала, что пишет.
– Это же мое имя?
– Очень хорошо. Это способ записать имя так, чтобы оно не было забыто.
Она с изумлением посмотрела на него:
– Реми…
– Конечно, этот способ не назовешь абсолютно надежным. Но кому придет в голову искать в старой католической религиозной книге имена пропавших еврейских детей? И кто додумается расшифровывать звездочки и точки подобным образом? И это довольно просто. Каждое имя будет начинаться на новой странице, и нам нужно будет добавлять это число к каждому из чисел серии. К примеру, первая буква второго имени будет на второй странице, вторая – на третьей странице вместо второй, третья – на четвертой вместо третьей, четвертая – на шестой вместо пятой, пятая – на девятой вместо восьмой и так далее. Если на странице уже есть точка, ставьте еще одну, так код будет сложнее расшифровать, если кто-нибудь попытается это сделать.
У Евы закружилась голова.
– А что насчет поддельных имен, которые мы даем детям? Как мы сможем отследить связь между фальшивыми и настоящими именами так, чтобы детей не обнаружили?
– Просто. Берете последовательность чисел каждого человека и начинаете зашифровывать поддельное имя в обратном порядке. Используем для примера ваше имя. В книге шестьсот восемьдесят восемь страниц, пронумерованных арабскими цифрами, значит, последняя страница, которая соответствует числам Фибоначчи, – шестьсот десятая. Мы поставим треугольник над первой «е», затем – над буквой «в» на странице триста семьдесят семь, затем над «а» на странице двести тридцать три, а потом приступим к зашифровке вашей поддельной фамилии – «Моро» на странице сто сорок четыре. И так до тех пор, пока вся фамилия не будет зашифрована в обратном порядке на тех же самых страницах, где написано ваше настоящее имя. Если нам не хватит места в обоих направлениях, если букв окажется больше, чем страниц, то не беда. Начала имени будет достаточно, чтобы освежить нашу память. Видите, Ева, это почти идеальный метод.
Он улыбнулся ей, а у нее перехватило дыхание. Она посмотрела на книгу, а затем на него.
– Вы это только что придумали?
– Я размышлял над этим всю ночь. Вы были правы, Ева. Мы не можем стирать память о детях, которые еще не способны говорить от своего имени. Мы должны составить список всех их имен.
– Я… я даже не знаю, что сказать.
– Можете сказать: «Реми, вы – гений!» Или: «Реми, вы такой неотразимый!»
Ева рассмеялась, к своему удивлению почувствовав, как на глаза у нее навернулись слезы.
– Я могла бы сказать о вас и то и другое. А еще, Реми, вы герой. Это просто замечательно. Но что если отец Клеман прав и хранить такой список очень опасно?
Реми пожал плечами.
– Он прав. Именно поэтому такая система будет работать. Я в этом уверен. Книгу не найдут, а даже если и найдут, то звездочки, точки и треугольники никому ни о чем не скажут. Кроме того, мы будем держать книгу на видном месте, поэтому кому придет в голову, что в ней может содержаться что-нибудь подозрительное. – Он сделал паузу. – Страницы будут заполняться быстро, поэтому сначала можно использовать черные чернила, а когда место в книге закончится, заменим их на синие. – Он снова открыл книгу на первой странице и тихонько пододвинул ее к Еве. – Но на первой странице не будет больше начинаться ничье имя. Только ваше. – И Ева увидела, что его лицо стало мрачным.
Она встретилась с ним взглядом, а потом опустила глаза на книгу и почувствовала, как кровь ударила ей в лицо.
– Я даже не знаю, как благодарить вас, Реми.
– Что ж, теперь вы у меня навеки в долгу.
Ева улыбнулась ему в ответ и взяла ручку, которую он оставил на столе. Молча она открыла вторую страницу и поставила крошечную звездочку над буквой «р» в слове «приимет» и точку над «е» в слове «является». На третьей странице она поставила точку над «м» в слове «римляне», а на четвертой – точку над «и» в «имел». Когда она подняла глаза, Реми смотрел на нее.
– Вы написали мое имя, – тихо сказал он.
– Да, – ответила она. – Вторая страница только для вас.
Три дня ушло на то, чтобы убедить отца Клемана в надежности их системы записи имен. В конце концов он с неохотой согласился – после того, как Ева пригрозила, что не будет больше заполнять документы, а Реми предложил ему взять книгу и попробовать расшифровать код. Священник полтора дня корпел над «Посланиями и Евангелиями», а когда вернул книгу, он все еще испытывал некоторые сомнения.
– Вы знаете, что нам известны имена далеко не всех детей, которых к нам привозят, – предупредил он.
– Тогда мы должны постараться выяснить, кто они на самом деле, прежде чем их личности будут стерты, – тут же ответил Реми. – Это очень важно.
Ева с удивлением посмотрела на него, она была благодарна Реми за то, что он принял ее сторону.
Отец Клеман наморщил лоб:
– Вы же понимаете, что Бог всегда знает, кто они такие.
– Конечно, – ответил Реми и пожал плечами. – Но у Бога сейчас слишком много дел. Почему бы ему чуть-чуть не помочь?
– Но если кому-нибудь станет известно об этих именах…
– Этого никто не узнает, – твердо сказал Реми. – Да и кто станет их искать в старой скучной религиозной книге?
Уголки губ отца Клемана изогнулись в улыбке.
– По-вашему, она скучная? – Он взял в руки книгу.
– А вы так не считаете? – с улыбкой ответил Реми.
Отец Клеман рассмеялся:
– Не думаю, что мне нужно отвечать на этот вопрос.
Несколько минут спустя Реми ушел, оставив Еву наедине с отцом Клеманом в маленькой потайной библиотеке.
– Знаете, Ева, – священник положил «Послания и Евангелия» на стол между ними, – я никогда не пытался стереть прошлое этих детей. Я старался лишь спасти их.
– Знаю, – тихо ответила она. – Я тоже хочу их спасти. Но нельзя допустить, чтобы память о том, кто они на самом деле, была утрачена.
Он снова дотронулся до корешка книги.
– Я рад, что вы работаете с нами, Ева.
Она подумала о матери.
– Я не знаю, как долго смогу здесь задержаться.
– Не забывайте – человек предполагает, а Бог располагает.
Ева кивнула. Хотелось верить, что в жизни ей было уготовано что-то значительное, но неужели Бог все заранее спланировал за нее? Но с другой стороны, разве не благодаря Божьему промыслу она оказалась здесь, в Ориньоне, в этой церкви, где каким-то невероятным образом обрела новый дом и смогла приносить пользу? Ей хотелось спросить отца Клемана, не разделяет ли он ее страхов, что Бог повернулся к ним спиной, но опасалась, что не выдержит ответа. Вместо этого она спросила:
– Почему вы стали помогать людям вроде меня?
Он улыбнулся:
– Я, как и вы, приехал сюда из Парижа. Я прожил здесь пять лет, а потом началась война. От своих знакомых из зоны оккупации я слышал, какие жуткие события там происходят. Ориньон не представлял стратегического интереса – мы находимся в горах, в глуши, – и я предложил своим старым друзьям приехать и отсидеться здесь.
– Отсидеться?
Он пожал плечами и слегка улыбнулся:
– Один из них допустил оплошность: он ударил немецкого солдата в метро, и нацисты устроили на него охоту. Ему грозила казнь, как и его брату, который был там и даже не попытался вмешаться.
– Ваш друг ударил нациста? Он тоже священник?
Отец Клеман засмеялся.
– Нет. Мой школьный товарищ. Он неплохой человек, но когда они с братом приехали сюда, я напомнил им, что, чем бить врага по лицу, лучше хорошенько утереть ему нос.
Ева не смогла сдержать улыбку, а священник продолжал:
– Ну, в любом случае ему нужно было уехать из Франции, пока немцы его не схватили. Он уже обзавелся поддельными документами, поэтому мне оставалось только познакомить его и брата с проводником, который помог бы им перебраться через границу в Швейцарию. Это была довольно простая задача. Но ночью накануне их отъезда мы засиделись допоздна за бутылкой вина, и, прежде чем лечь спать, он спросил, не хочу ли я помочь его друзьям. Он сказал, что уже поручился за меня, и, если у меня возникнет такое желание, он знает одну организацию, которая могла бы при необходимости присылать на юг, в Ориньон, людей. Я думал, что мне придется иметь дело с одним или двумя участниками Сопротивления в месяц, поэтому согласился, радуясь возможности внести свой вклад в общее дело.
Но когда он сообщил в Париж, что я готов помогать им, мне показалось, что открылись шлюзы, и сюда хлынул настоящий поток. Через неделю приехал человек, говоривший с британским акцентом, он задавал мне много вопросов, а затем стали поступать беженцы. Поначалу они были из Сопротивления, затем – евреи. Было даже несколько летчиков, сбитых на севере Франции и пытавшихся вернуться домой. Также сюда прислали несколько человек, чтобы создать сеть из людей, пользующихся доверием, которые могли быть нам полезны. Когда число людей резко увеличилось, они прислали мне Реми.
– Реми?
Отец Клеман кивнул:
– Он входил в парижскую группу, и его хорошо знали в среде тех, кто занимался подделкой документов. Но были и другие, кто работал быстрее и лучше его, а вы уже успели убедиться, что он чрезвычайно самолюбивый и гордый. Возможно, он слишком часто бывал несдержан на язык, оскорбил кого-то. А Сопротивление не могло потерять такого способного специалиста по подделке документов, поэтому его отправили в Ориньон.
– Вы хотите сказать, что его таким образом наказали? – спросила Ева.
– Я предпочитаю смотреть на это как на новую возможность, – с улыбкой ответил отец Клеман. – Надеюсь, и Реми так считает. Что бы там ни случилось, но он стал для нас ценным приобретением. Иногда я в шутку говорю обратное, однако он талантлив и предан делу. И хотя здесь сейчас работает целая сеть, но Реми – единственный, кому я готов доверить свою жизнь.
Ева открыла было рот, чтобы спросить почему, но поняла, что уже знает ответ на свой вопрос. Она совсем недавно познакомилась с Реми, но он уже пришел ей на выручку, доказав свою надежность. Реми был дерзким, но вместе с тем она чувствовала: если он поймет, что ты с ним заодно, он сохранит преданность тебе до конца.
– Вы сказали, что Реми – хороший человек, – продолжил отец Клеман. – И, как мне видится, вы, Ева, тоже замечательная девушка. Во время войны твердо держаться своих принципов – это огромный риск, но отказываться от них, на мой взгляд, еще опаснее.
– Что вы имеете в виду?
Казалось, он подбирал нужные слова.
– Я хочу сказать, что скорее умру, стараясь поступать по совести, нежели буду жить с сознанием того, что я отвернулся от своих идеалов. Вы меня понимаете?
У Евы дрожь пробежала по телу. Хотя он и не спросил ее прямо, она догадалась, что его интересовало, разделяла ли она его чувства. Она не знала, что ответить, – даже себе самой. Готова ли она пожертвовать жизнью ради общего дела? И не пожалеет ли однажды о принятом решении, если окажется под прицелом нацистов? Не совершала ли она ошибку, соглашаясь работать с людьми, которых почти не знала? Или именно это и было ее предназначением? Разве не чудо, что ее путь пересекся с организацией, занимающейся переправкой беженцев, которой требовался человек, умеющий хорошо подделывать документы?
Она глубоко вздохнула и посмотрела перед собой, на книгу в потертом кожаном переплете – книгу, которая будет хранить секреты и, возможно, однажды поможет восстановить чьи-то жизни.
– Понимаю, – ответила она наконец. – И думаю, что, возможно, я сейчас нахожусь именно там, где и должна быть.
Глава 15
Май 2005
«Я нахожусь именно там, где и должна быть». Я сказала эти слова отцу Клеману больше шестидесяти лет назад, и с тех пор они преследуют меня, неожиданно звучат на моем родном языке в те самые моменты, когда, казалось бы, я уже могла отпустить прошлое.
Шестьдесят три года назад в разгар войны я сделала свой выбор, осталась в Ориньоне, и этот шаг навсегда изменил мою жизнь. И вот я сижу в международном аэропорту Орландо в ожидании посадки в самолет, предчувствуя, что мой мир скоро снова неотвратимым образом изменится. Наша жизнь зависит от решений, которые мы принимаем; в считаные мгновения все может преобразиться.
На этот раз у меня еще было время передумать. Я могла развернуться и поехать домой. Освободиться от прошлого, не будить спящих призраков, позвонить Бену и сказать ему, что не полечу в Берлин. Так было бы проще всего, но одному Богу известно, как часто я выбирала эти самые простые пути, после того как покинула Францию.
Когда я решила связать свою жизнь с Луисом, улететь в Америку, избавиться от французского акцента, ассимилироваться, мне казалось, что распрощаться с прошлым будет довольно просто. Ведь разве я не превратилась к тому времени в мастера по перевоплощениям? Впоследствии, когда от Ориньона меня отделял океан, я считала сначала месяцы, затем – годы и десятилетия со смерти Реми. Каждый день должен был приносить облегчение, а потом и вовсе все бы покрылось, как водится, мхом забвения.
Только ничего не забылось. И вот теперь пришло время вернуть себе хотя бы частичку утраченного.
Я вытерла внезапно навернувшиеся на глаза слезы, мой взгляд упал на маленького мальчика, он лежал на полу, возле ног женщины, сидевшей неподалеку от меня, и рисовал что-то в раскраске. На вид – годика три-четыре, с кудрявыми рыжевато-каштановыми волосами, как у маленького Бена в его возрасте. Когда ребенок поднял голову и улыбнулся мне, сердце у меня замерло – в это мгновение все прошедшие годы стерлись, и я увидела своего сына таким, каким он был когда-то. Вероятно, из-за того, что я смотрела на него слишком долго, глаза у мальчика удивленно округлились, и в ту же секунду его личико сморщилось и он заплакал.
Его мать подняла глаза от журнала.
– Джей, малыш, что такое?
– Та леди. – Он указал на меня. – Почему она на меня смотрит?
Я в ужасе взглянула на мать:
– Простите. Я не хотела…
– Нет, нет, он просто расстроился, потому что я не купила ему шоколадку в самолет, – быстро возразила его мать. – Джей, солнышко, надо быть вежливым. – Она виновато улыбнулась, и я заметила, как она измотана. Я вспомнила, что чувствовала себя так же в первые годы, когда родился Бен, меня тогда мучил вопрос, смогу ли я снова стать собой. Но прошли десятилетия, и я до сих пор не знаю, что значит быть собой. Кто я вообще такая? Студентка? Аферистка? Верная жена без прошлого? Усталая старая библиотекарша, до которой наконец дошло, что ей давно пора на пенсию? Возможно, я не была никем из этих людей, а может быть, всеми ими одновременно.
Я прогнала прочь вопросы, на которые не было ответов, и заставила себя улыбнуться.
– Он напомнил мне моего сына. – Женщина удивленно сморщила лоб, и я пояснила: – Сейчас моему Бену пятьдесят два, но когда-то давным-давно он был очень похож на вашего мальчика.
– А. – Женщина, кивнув, взъерошила волосы сына. Тот снова сосредоточился на своей картинке и принялся раскрашивать красным и бирюзовым карандашами корову, напомнившую мне одного из персонажей детской книжки «Бе-бе, и-го-го, му-му», которую я последние пять лет рекомендовала посетителям библиотеки. Есть нечто волшебное в том, как загораются глаза ребенка, когда ты даешь ему книжку, способную заинтересовать его. Мне всегда казалось, что именно таких детей, которые считают книги волшебством, ждет самая интересная жизнь.
– Он любит книги? – спросила я вдруг. – Ваш сын? – Мне почему-то очень хотелось, чтобы он их любил.
Женщина снова подняла на меня глаза, но теперь ее взгляд был настороженным.
– Обычно я читаю ему по вечерам, – медленно ответила она. И добавила: – Он еще маленький и не умеет читать. – Как будто я не способна догадаться, что дошколенок вряд ли будет читать книги самостоятельно.
– Ну конечно. Понимаете, я – библиотекарь, – объяснила я, и выражение ее лица немного смягчилось. – Я только хотела сказать: это прекрасно, когда дети любят книги. Мне кажется, книги способны менять мир.
Женщина кивнула и вернулась к чтению журнала, тем самым закончив нашу беседу. Я взглянула на часы – до посадки оставалось пять минут, потом посмотрела через окно на взлетную полосу, где в лучах солнца блестел наш толстобрюхий самолет. Я потопталась на месте и расправила плечи, пытаясь избавиться от охватившего меня волнения. Я чувствовала себя словно выброшенная на берег рыба или, точнее, рыба, которая понятия не имеет, как доплыть до нужного ей места.
Мой взгляд снова упал на мальчика Джея. Когда Бен был маленьким, я совершила множество ошибок, сейчас их уже невозможно исправить, а ведь они сформировали самую суть его личности. Я надеялась, что Джея ждет лучшее будущее, но беда в том, что родители всегда совершают ошибки, так как в воспитании детей ориентируются на свою жизнь, которую прожили до их появления.
Меня охватило чувство вины. Я не могла улететь, не предупредив сына, даже если он никогда не знал, кем я была на самом деле. В этом виновата я, а не он. Достав из сумочки мобильный, я набрала его номер. И ждала, глубоко вздыхая, пока его телефон прозвонил два раза, потом раздался щелчок и включилась запись его голоса. Я нахмурилась. Бен прислал мне голосовое сообщение.
После секундного колебания я отключилась. Так даже лучше. А если бы он ответил? И стал настаивать на том, чтобы я вернулась домой? Как бы я поступила? Неужели опять отказалась бы от своего прошлого, проигнорировала бы вой сирены в Ориньоне? Возможно. А потом до конца жизни жалела бы об этом.
Резкий голос объявил по громкой связи: «Начинается посадка на рейс 2634 авиакомпании “Дельта” до Нью-Йорка. Пройдите к выходу 76». Я встала, мое сердце громко стучало в груди. Пассажиры вокруг меня выстраивались в очередь, каждый норовил оказаться поближе к началу, но я медлила. Вот и все. Если я сяду в самолет, обратной дороги не будет. Пересадка в Нью-Йорке короткая, придется торопиться, чтобы успеть на самолет до Берлина, и у меня уже не останется времени передумать.
– Мэм, вам не нужна помощь при посадке? – Позади меня возникла заботливая сотрудница «Дельты», глядя на меня широко открытыми глазами, какими смотрят на мир совсем юные девушки. – Принести коляску, чтобы вы могли подняться по трапу?
– Нет, спасибо, я сама в силах о себе позаботиться, – ответила я фальшиво-приторным голосом, хотя понимала, что мое раздражение направлено не на нее конкретно, а скорее на Бена и всех молодых людей. – Я еще пока не стою одной ногой в могиле.
Пожав плечами, она ушла, но тут завибрировал мой телефон. Я поискала его в сумочке и увидела, что на экране высветилось имя Бена. Я замерла в нерешительности, с пальцем, занесенным над экраном. Затем, не успев опомниться, я сбросила вызов и отключила телефон.
Я больше не могла отворачиваться от прошлого. Поэтому потихоньку начала переставлять ноги и заняла очередь, которая, извиваясь змейкой, вела к самолету. Время пришло.
Глава 16
Ноябрь 1942
Когда с деревьев облетели последние листья и наступил ноябрь, немцы и итальянцы вторглись в свободную зону, и вся Франция оказалась оккупированной войсками гитлеровской коалиции. Беженцы из Парижа больше не могли найти на юге надежного убежища, а значит, тем, кто приезжал в Ориньон, необходимо было как можно скорее пересечь швейцарскую границу. Число таких желающих стремительно росло, что создавало дополнительные сложности.
В августе Швейцария закрыла свои рубежи, затем снова их открыла, а двадцать шестого сентября вновь заперла границу на замок, на сей раз уже официально. Теперь Швейцария принимала только стариков, беременных женщин и больных, а также детей без сопровождения и семьи с детьми младше шестнадцати лет. Пограничный контроль был строгим. К тому же, чтобы добраться до Швейцарии, беженцам приходилось ехать через территорию Франции, и эти поездки становились все опаснее с каждым днем.
Невзирая на просьбы мамуси одуматься, Ева решила провести в Ориньоне хотя бы несколько месяцев, чтобы помогать отцу Клеману. Мамуся неохотно осталась с ней, а после закрытия границы выяснилось, что задержаться им придется на куда более длительный срок. Даже при наличии безупречных документов двум женщинам, одной из которых чуть за двадцать, а другой – около пятидесяти, было не так просто попасть в Швейцарию, – то есть, другими словами, Ева и мамуся больше не имели возможности покинуть Ориньон.
– Как теперь мы найдем отца? – стенала иногда мамуся после вечерней молитвы, когда они лежали рядом на маленькой кровати в своем номере в пансионе. – Ева, что ты натворила? – Этих слов Еве было достаточно, чтобы погрузиться в глубокую и темную пучину вины. Но она не могла бросить свою работу, которая с каждым днем приобретала все более важное значение.
Ева и Реми проводили вместе много времени, они старались работать максимально быстро, но все равно не поспевали за постоянно растущим спросом. Теперь они изготавливали документы не только для евреев. Не реже чем раз в месяц их организация принимала раненых пилотов, обычно из Великобритании, иногда из Канады или США, и, как правило, все они почти не говорили по-французски. Кроме того, молодым людям, работавшим на Сопротивление, также требовались поддельные документы, помогавшие им избежать service du travail obligatoire[12]. По новым правилам все мужчины в возрасте от восемнадцати до пятидесяти и незамужние женщины до тридцати пяти лет должны были трудиться на благо Германии. С мужчинами младше двадцати пяти все решалось довольно просто – они легко могли получить отсрочку на год или два с помощью фальшивых документов, согласно которым им еще не было восемнадцати. С мужчинами, которые уже не выглядели как подростки, все обстояло сложнее: им приходилось оформлять кучу бумаг, подтверждающих, что они – фермеры, студенты или врачи, и это освобождало их от необходимости ехать на восток. Женщинам повезло больше: их реже отправляли на принудительные работы, но даже если такое предполагалось, они всего лишь нуждались в фиктивном муже, документы которого прошли бы строгую проверку.
Но самой тщательной работы требовали подложные документы на детей. Поэтому их книга имен росла день ото дня.
– Спасибо, – сказала однажды Ева Реми, пока они вместе работали над бумагами для новой группы сирот. Дети на неделе прибыли в Ориньон из Парижа, где недавно арестовали полторы тысячи евреев. Ева делала свидетельство о рождении для трехлетней девочки, родившейся вскоре после того, как немцы вторглись в Польшу. Этот ребенок даже не знал, что такое мир без войны.
Реми сидел совсем рядом, так что их локти соприкасались, хотя за столом было достаточно места. В последнее время Ева с трудом сдерживалась, чтобы не подвинуться к Реми еще ближе, и ей казалось, что он испытывал такие же чувства. Они стали в буквальном смысле слова неразлучны. О нем она думала по утрам, сразу после пробуждения, и вечерами перед тем, как заснуть. Мамуся предупреждала ее: «Ты не должна проводить так много времени наедине с молодым мужчиной, который к тому же не еврей!» – но Ева доверяла ему больше, чем кому бы то ни было.
– За что спасибо? – спросил Реми, отрывая взгляд от стопки продуктовых карточек, с которых он убирал надписи с помощью молочной кислоты. Ее тяжелый запах буквально пропитал всю комнату, но Ева больше не обращала на это внимания.
– За то, что поверил мне. – Она почувствовала себя глупо, как только эти слова слетели с ее губ.
Он повернулся к ней, его лицо оказалось так близко, что она видела зеленые крапинки на радужной оболочке его светло-карих глаз.
– Конечно, я верю тебе. – Вид у него был озадаченный.
– Я говорю о «Книге утраченных имен». И о том, что мы должны записывать настоящие имена детей, перед тем как дадим им новые.
Он нахмурился, взглянув на свидетельство о рождении, которое она держала в руках. Лишь в этот момент Ева осознала, что ее бьет дрожь.
– «Книга утраченных имен»? – Реми осторожно накрыл ее руки своими ладонями и не убирал до тех пор, пока лист бумаги не перестал дрожать. – Ева, то, что это так важно для тебя… – его голос сорвался, и он посмотрел ей в глаза, – говорит о многом. И я рад, что делаю это вместе с тобой.
Реми мягко отнял руки, и она облегченно вздохнула, но ее сердце по-прежнему учащенно билось. Ева вдруг стала задыхаться, как будто в комнате исчез весь кислород. Она сделала глубокий вдох, набрав в легкие растворенные в воздухе химикаты, от чего закашлялась так сильно, что согнулась пополам. Реми похлопал ее по спине. Она наконец перестала кашлять и выпрямилась, но он не убрал руку – его большой палец легкими круговыми движениями массировал ей позвоночник. Их взгляды снова встретились, и по коже у нее пробежали мурашки.
– Ева… – начал он, его голос был низким и хриплым.
Внезапно ей показалось, что комната как будто сжалась в размерах и в ней вдруг стало очень тепло. Она отпрянула назад, но не смогла оторвать взгляда от Реми, который тоже не отводил от нее глаз.
– Ч-что такое? – пробормотала она, слыша стук своего сердца.
Реми все смотрел и смотрел на нее, и в какой-то момент Еве показалось, что он вот-вот заглянет ей прямо в душу.
– Ты понимаешь, что мы, в отличие от нацистов, не забираем у детей их личности, и это важно. Мы даем им шанс выжить. Никогда не забывай об этом.
Она удивленно заморгала, глядя на него:
– Но благодаря нам они становятся другими…
– Мы не делаем их другими. – Он снова коснулся ее руки, а когда убрал свою, Ева с трудом сдержала желание потянуться к нему. – Мы с тобой тоже изменили наши имена, но это не меняет нашей сути. – Он нежно дотронулся до ее груди под ключицей, прямо над сердцем, и оно забилось еще быстрее. – Не меняет того, что мы чувствуем.
– Но я уже не та, какой была когда-то, – возразила Ева. – Прошло всего четыре месяца, как я уехала из Парижа, и порой мне кажется, что я не узнала бы себя прежнюю. – Она замолчала, а потом добавила: – Как думаешь, если отец вернется, он тоже решит, что я сильно изменилась?
– Ева, – сказал Реми, не отрывая от нее взгляда. – Ты все та же. Ты просто обнаружила в себе силу, которая была заложена в тебе с самого начала. – Он помедлил, затем подвинулся к ней так близко, что она даже услышала, как стучит его сердце. – Мне кажется, ты необыкновенная. – Он склонился над ней, и на мгновение все ее мысли заняло воспоминание о поцелуе, которым они обменялись в поезде. Как чудесно она себя в тот момент чувствовала, пусть этот поцелуй и служил всего лишь для отвода глаз. Затем он резко отстранился и откашлялся. – Я… м-м… мне нужно прогуляться.
Реми вышел, прежде чем она смогла немного успокоиться и унять бешеное сердцебиение. Он вернулся полчаса спустя, сел напротив нее, и все оставшееся время они работали молча.
Вечером, пока они ужинали похлебкой из говяжьих потрохов с картофелем в столовой пансиона, мать не сводила с нее глаз. Мадам Барбье ушла, впервые за много недель оставив их за столом одних.
– Как я понимаю, ты ходишь на церковные службы, – сказала мамуся, наконец-то нарушая тишину. – В католическую церковь.
Ева подняла глаза, ее охватило чувство вины.
– Ну да. Отец Клеман предложил мне.
Последние два месяца она посещала мессы каждое воскресенье, это помогало ей наладить отношения с жителями города. Мадам Барбье рассказывала всем, готовым ее выслушать, что к ней приехала ее русская кузина, которая оплакивает своего недавно умершего мужа, а ее дочь теперь убирается в церкви за чисто символическую плату. Разумеется, у людей мог возникнуть вопрос, почему они не ходят на службу.
– Он пытается обратить тебя в свою веру, Ева, и ты слепо идешь у него на поводу.
Ева покачала головой:
– Мамуся, ничего подобного не происходит. Мне это необходимо для прикрытия. Если городские жители заподозрят, что я еврейка, у нас обеих могут быть неприятности.
Ее мать только презрительно фыркнула:
– Священник просто запудрил тебе мозги. Точно так же, как он морочит голову тем детишкам, которым ты якобы помогаешь.
– О чем ты вообще говоришь?
– Разве не ты даешь им христианские имена и не ты отправляешь затем жить в христианских семьях, где их заставят забыть, кто они на самом деле? А потом каждое воскресенье ты падаешь на колени перед крестом и читаешь молитвы. Ева, я даже не знаю, в кого ты превратилась. Но ты точно уже не та, какой я тебя воспитала.
Ева открыла было рот, но тут же закрыла его.
– Мамуся, все не так, как ты говоришь.
– Неужели? Ты даже не читаешь вместе со мной молитву Шма.
– Я… я часто прихожу домой слишком поздно. – На самом деле, когда Ева была маленькой, родители учили ее, что перед сном надо обязательно читать такую молитву – она защитит ее от притаившихся в темноте демонов. Отец всю жизнь читал эту молитву по вечерам, и все же одной тихой июльской ночью демоны пришли за ним.
– Ты пытаешься оправдаться, Ева. Ты – еврейка, как и я. Как и твой отец. Ты отрекаешься от этого, посещаешь церковь. То есть пытаешься забыть, кем на самом деле являешься.
Глаза Евы щипало от слез, она ничего не ответила. Ей хотелось возразить – но что, если мать права? Она никогда не была такой же религиозной, как ее родители. И разве не стирала она свою собственную идентичность так же, как стирала имена детей, над судьбой которых она иногда плакала по утрам, пока не приходил Реми?
– Я никогда этого не забуду, – прошептала она.
Но что, если она уже забыла?
К декабрю Ориньон накрыло толстым покрывалом снега, еда стала совсем скудной, а мамуся еще больше замкнулась в себе. Ханука началась третьего декабря, но мамуся отказалась от щедрого предложения мадам Барбье, которая хотела поделиться с ней драгоценными свечами, и сухо ответила, что в этом году не станет праздновать без мужа.
– В этот праздник мы возносим хвалы и благодарения, – сказала она в первую ночь, когда они с Евой лежали в темноте под горой одеял, спасавших их от холода. – Но за что мы должны испытывать благодарность теперь? Кроме того, мы должны были бы поставить на окно подсвечник менору, показав всему миру, что нам нечего стыдиться. А вместо этого мы сидим здесь, скрывая ото всех, кто мы на самом деле. Нет, Ева, мы не будем зажигать свечей в темноте, чтобы отпраздновать чудо – только не в этом году.
Растущая ожесточенность матери пугала Еву, ей казалось, что женщина, которую она знала всю жизнь, исчезает. Пока Ева расцветала, мамуся, казалось, превращалась в камень.
– Лично я благодарна за то, что мы с тобой живы и здоровы, – сказала Ева. – Благодарна за то, что мы есть друг у друга.
– Но ты ведь уже больше не моя, правда? – сказала мамуся после долгой паузы. – В последнее время все твои мысли заняты тем молодым католиком.
Ева смущенно закашлялась:
– Кем?
– Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду. Этим Реми. Ты краснеешь всякий раз, когда произносишь его имя. За ужином ты так часто говоришь о нем, что мне начинает казаться, будто именно из-за него ты пропадаешь в церкви все дни напролет.
Слова больно задели ее, отчасти потому, что Ева всеми силами старалась не дать разгореться своим чувствам. Она смутилась, когда поняла, как часто упоминала Реми.
– Мамуся, я просто с ним работаю.
– Ева, думаешь, я ничего не вижу? Ты ходишь с таким видом, будто хранишь какую-то необычайно ценную тайну. Ты думаешь, я не знаю, как выглядит влюбленный человек? Тебе должно быть стыдно. Твой отец в тюрьме, а ты ведешь себя, как втрескавшаяся по уши девчонка!
– Мамуся, между мной и Реми ничего нет. – Но на самом деле чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее она им увлекалась. Он хороший, добрый, порядочный, он каждый день рисковал жизнью ради людей вроде нее. Разве было во всем этом что-то дурное? Она никогда прежде не влюблялась, и ее очень интересовало – всегда ли это чувство начинается так? С желания полностью раствориться в другом человеке, даже если ради этого придется отбросить всякую логику. Не исключено, что ее мать права. – Я… прости меня, – слабым голосом добавила она. – Мамуся?
Ответа не последовало. Мать повернулась на бок спиной к Еве, а та все смотрела в потолок, стараясь сдержать слезы, пока наконец усталость не взяла свое.
Наутро после окончания Хануки, когда Ева отправилась в церковь, повалил сильный снег. Она вошла внутрь, как всегда, перекрестилась у входа на случай, если кто-нибудь увидит ее. У нее уже стало привычкой на пару минут опускаться на колени на одной из скамей, чтобы, осторожно осмотревшись, убедиться, что вокруг ни души. И лишь после этого Ева шла в библиотеку. Иногда в церкви присутствовали другие люди, они перебирали четки, смотрели на крест или стояли, преклонив колени. Ева тогда притворялась, что тоже молится, пока они не уходили. Но в последнее время Ева пришла к выводу, что это было идеальное место для ее молчаливых бесед с Богом. И все же не предавала ли она свою иудейскую веру тем, что искала Бога в католической церкви? Она думала, что, возможно, и ее отец где-то далеко тоже разговаривал с Ним из-за колючей проволоки в своей горькой, безутешной скорби.
Читать бесплатно другие книги:
