Книга утраченных имен Хармель Кристин

Глава 17

Еве понадобилась пара минут, чтобы прийти в себя от потрясения, которое она испытала при виде Жозефа, и она посмотрела на него трезвым взглядом.

Он стал еще более привлекательным, черты его лица заострились от недоедания, плечи стали шире, завиток волос лихо спадал на лоб, и у Евы невольно возникло желание протянуть руку и убрать его. Она мысленно осадила себя. Они оба сражались за Францию, и ей не следовало поддаваться таким глупым детским порывам.

– Но… как ты здесь оказался?

– Я мог бы задать тебе тот же самый вопрос, Ева. Как случилось, что ты участвуешь в нашем деле? Честно говоря, для меня это полная неожиданность!

Она не знала, как лучше объяснить, поэтому решила рассказать обо всем, начиная с главного, полностью изменившего ее жизнь события.

– Они забрали моего отца.

– Я слышал. Мне очень жаль.

Ева пожала плечами, пытаясь сделать вид, что уже не переживает, что смирилась с произошедшим, но, к своему ужасу, вдруг расплакалась. Жозеф прижал ее себе и стал что-то шептать ей в волосы, пока она старалась совладать с собой. Наконец она успокоилась и отстранилась от него.

– Я… даже не знаю, что на меня нашло. Я уже несколько месяцев не плакала из-за него. Но когда увидела тебя…

– Встретив тебя, я тоже невольно вспомнил прошлое. – Его голос был ниже, чем прежде.

Время как будто ожесточило его и сделало другим человеком. Может, и он думал про нее то же самое?

– Но почему ты здесь? – снова спросила она.

– Разумеется, я не должен тебе об этом рассказывать, это противоречит правилам нашей организации, но ты ведь, в конце концов, Ева Траубе. – Он усмехнулся, словно все еще не мог в это поверить. – Видишь ли, Ева, я работаю на похожую сеть в Париже. Помнишь, я предупреждал тебя о планировавшихся массовых арестах в июле и попросил сообщить об этом твоим родителям? – Вопрос был задан мягким тоном, но Ева почувствовала в нем скрытый упрек. Он сообщил ей информацию, которая могла спасти ее отца, а она не воспользовалась ею. Ева отвернулась.

– Я пыталась, Жозеф, но они мне не поверили.

– Многие тогда не верили, что такое может произойти, – тут же ответил он. – Но теперь мы все знаем. Как бы там ни было, оказалось, что я умею опережать врага на шаг. – Он снова улыбнулся, тем самым напомнив ей, что, несмотря на все его обаяние, скромность никогда не была сильной стороной Жозефа Пелетье. – Нам понадобилось расширить сеть в этой части Франции и наладить ее сотрудничество с парижским подпольем, и это задание поручили мне.

– Ты давно здесь?

– С августа. – Он сделал паузу. – А твоя мать, Ева? Ее тоже арестовали вместе с отцом?

Ева почувствовала боль при мысли о матери.

– Нет, слава богу. Она здесь, со мной.

Он с удивлением посмотрел на нее:

– Надо же, вам повезло. Она в добром здравии?

Ева на мгновение задумалась, стоит ли рассказывать ему о том, как сильно горюет ее мать и как винит ее, Еву, в аресте отца. Но Жозеф приехал сюда не для того, чтобы выслушивать жалобы, к тому же она знала, что ее беды были ничтожными в сравнении с тем, что пережил он, участвуя в подполье.

– С учетом нынешних обстоятельств, да – у нее все хорошо.

– Передай ей мои лучшие пожелания.

– Ты должен встретиться с ней. Приходи завтра на обед. – Ева почувствовала себя глупо из-за этого приглашения. Вряд ли она сможет угостить его чем-то особенным. Отец Клеман платил ей небольшое жалование, и у нее имелось достаточно поддельных продуктовых карточек, однако посреди зимы почти невозможно было достать нормальную еду. Например, вчера вечером мадам Барбье подала на стол котелок с кормовым горохом, который варила целый день. Эти твердокаменные зерна всегда шли только на корм скоту. Еве с трудом удалось проглотить несколько ложек, и понятно почему: от гороховой каши пахло, как от грязных носков. Кроме того, даже если Жозефу вдруг придется по душе это варево, у него наверняка найдутся дела посерьезнее обеда с Евой и ее мамусей.

Поэтому она удивилась, когда после небольшой заминки Жозеф улыбнулся ей:

– А знаешь что? Я с удовольствием приду. И принесу с собой материалы.

– Материалы?

– Которые я хотел обсудить с мастером по подделке документов, с Евой Моро. Я все еще не могу поверить, что это ты. – Он погладил ее по голове, как маленькую. – Давай адрес, я обязательно приду.

– Мы живем в пансионе мадам Барбье. Слышал о ней?

– Да. Только запомни, никому не называй моего настоящего имени. – Он покачал головой и снова дотронулся до ее щеки, задержав там на мгновение свою ледяную руку. – Кто бы мог подумать, что маленькая Ева Траубе станет сражаться с немцами? Чудеса, да и только!

Потом он надел свою кепку, замотал шею шарфом, вышел и исчез в ярких утренних лучах солнца.

За все то непродолжительное время, пока они шли обратно к церкви, Ева так и не сказала отцу Клеману, что в прошлом была знакома с Жозефом. Она лишь сообщила, что встреча прошла хорошо, и была рада, что отец Клеман никаких вопросов ей больше не задавал. Оставшуюся часть пути они не проронили ни слова. Он попрощался с ней у дверей церкви, по-отечески поцеловав в лоб, а Ева направилась в библиотеку, прокручивая в голове миллион всяких мыслей.

– Ну что? Ты виделась с Фоконом? – Голос Реми прозвучал так неожиданно, что она даже вскрикнула. Когда Ева вошла, он стоял в тени около книжного шкафа, а она была настолько погружена в свои размышления, что не заметила его. Реми вышел из темноты с хмурым видом. – Он наверняка сказал тебе, что мы здесь все делаем неправильно?

– На самом деле он показался мне довольно милым.

– Я бы точно не стал использовать это слово по отношению к нему.

Она удивленно заморгала:

– Так вы уже встречались?

– Два раза. И если бы он тратил на помощь подполью столько же времени, сколько на свою прическу, возможно, мы бы уже победили немцев.

– Реми, не такой уж он и плохой. – Ева хотела объяснить ему, что человек, которого он знал под именем Жерар Фокон, учился с ней в одной школе, что они были знакомы с детства, что он знал ее мать, а она – его родителей, что он хороший парень, просто немного эгоистичный. Но она не имела права делиться с ним этими сведениями.

– Ладно, все с ним нормально, просто мы не сошлись характерами. Не будем об этом. Так какие там у него претензии?

– Я пока не знаю. Он все объяснит сегодня вечером.

Реми удивленно приподнял брови:

– Сегодня вечером?

– Да. Он… э-э… придет к нам на обед.

На лице Реми появилась обида, и он отвернулся.

– Понятно. Выходит, у вас свидание?

– Нет-нет, конечно, нет. – Не могла же Ева вдаваться в подробности. Она лишь вздохнула и сменила тему разговора: – Значит, вы с ним встречались два раза? Зачем?

Реми грустно посмотрел на нее и снова отвернулся.

– Ева, мне бы хотелось больше участвовать в делах подполья. Я подумал, что он посодействует в этом.

– Но ты и так много чего делаешь. Посмотри, сколько детей мы с тобой спасли.

– Неужели у тебя не возникало желания сделать еще что-нибудь? Иногда я чувствую себя таким бессильным, особенно в последние месяцы, после того, как немцы заняли всю страну. – Он вздохнул. – Несколько недель назад я договорился о встрече с Клодом Годибером. Ты слышала о нем?

Ева кивнула. Этим псевдонимом пользовался лидер Сопротивления в их регионе; она слышала, как отец Клеман и мадам Нуаро говорили о нем.

– Так вот, он прислал вместо себя Фокона, и, похоже, я не произвел на него особого впечатления. Он много расспрашивал меня о нашей работе и пообещал связаться со мной позднее и сообщить, чем еще я могу быть им полезен. От него не было вестей до начала этой недели. Он сказал, что Годибер интересовался, готов ли я участвовать в некоторых операциях.

– Каких именно операциях?

Реми снова взглянул на нее:

– Ему нужны люди, которые сопровождали бы детей через границу. Кажется, им срочно требуется замена, так как недавно арестовали их проводника, одного из участников подполья.

– Но, Реми, это наверняка очень опасно. Ты ведь не думаешь соглашаться? – Ева чувствовала, что в глазах у нее стоят слезы; она поняла, что Реми это заметил, потому что выражение его лица смягчилось, он подошел к ней поближе и коснулся ее щеки.

– Ева, я должен. Должен сделать что-то большее. И я здесь, чтобы сказать тебе об этом. Отец Клеман уже все знает.

– Знает что?

– Что сегодня вечером я ухожу с первой группой детей.

Ева похолодела.

– С-сегодня вечером? Но сейчас зима! И переход через границу – огромный риск.

Он покачал головой:

– Мне сказали, что мы переправляем детей через границу неподалеку от Женевы, через Альпы переходить не придется, поэтому серьезных проблем из-за погоды мы не ждем. Зато она ограничивает перемещение войск, что нам только на руку.

– Но, Реми, а вдруг с тобой что-то случится?

– Я буду осторожен. – Он приблизился к ней еще на один шаг, она чувствовала его дыхание на своей щеке и на мгновение подумала, что он сейчас поцелует ее. Но он лишь коснулся губами ее лба и быстро отступил, словно это прикосновение обожгло его. – Как бы там ни было, желаю хорошо отобедать в Фоконом.

– Реми, я…

Но он уже повернулся к ней спиной и через секунду вышел; дверь со щелчком захлопнулась за ним. Еве хотелось кинуться следом, умолять его передать работу сопровождающего кому-нибудь еще – но разве стал бы он ее слушать? Он ей ничего не должен.

Но как Годибер мог с такой легкостью рисковать жизнью Реми? Если его схватят, их группа лишится искусного мастера по подделке документов. Она пыталась гнать от себя эти мысли, погрузилась в работу над многочисленными документами, которые ей предстояло подготовить за день, но поняла, что не может сосредоточиться. Каждый раз, когда она моргала, перед ее мысленным взором появлялся Реми, замерзший и одинокий, посреди снежной бури, а к его голове была приставлена нацистская винтовка.

– Жозеф Пелетье? – Глаза мамуси радостно заблестели, когда Ева вернулась домой и рассказала ей, что вечером к обеду у них будет гость, но они не должны называть его настоящее имя в присутствии мадам Барбье. За последние месяцы Ева еще не видела мать такой счастливой. – Просто чудо какое-то! Ты не знаешь, что он любит есть, мое сердечко? Мы приготовим для него что-нибудь особенное.

– Мамуся. Думаю, он понимает, какой скудный у нас паек, и обрадуется любому угощению.

– Но это ведь Жозеф Пелетье! Он был самым красивым мальчиком в школе, и к тому же он из хорошей семьи. Я уверена, мы сможем договориться с мадам Барбье и ее другом фермером, чтобы они нам оказали услугу.

Ева хотела ответить, но прикусила язык.

Жозеф пришел с наступлением темноты, на нем был темно-серый шерстяной свитер и отглаженные черные брюки, он выглядел так, словно только что вышел из дорогого парижского ресторана. Мамуся суетилась вокруг него, без умолку восторгалась, какой он красивый, как она рада видеть его и какая это честь, что он решил отобедать с ними. На мадам Барбье, которая по такому случаю раздобыла драгоценного цыпленка и немного картошки, он, судя по всему, также произвел впечатление. Она достаточно активно участвовала в деятельности подполья, слышала имя Жерара Фокона и знала, что он был важной фигурой в Сопротивлении.

– Жо… то есть Жерар, – вздохнула мамуся и нетерпеливо подалась вперед, после того как мадам Барбье, открыв для них бутылку вина, с неохотой ушла, оставив их одних. – Разве не удивительно, что вы с Евой оказались здесь вместе, вдали от дома?

– Мамуся, – шепотом предупредила ее Ева.

Жозеф улыбнулся, сначала – мамусе, а потом – Еве, и его взгляд задержался на ней.

– Но Ева – сама по себе удивительный человек.

Мамуся покраснела и театрально всплеснула руками, как будто комплимент Жозефа был адресован ей.

– Ой, Жозеф, ты такой учтивый. А правда она у нас красавица?

– Мамуся, перестань!

Жозеф улыбнулся, и их с Евой взгляды снова встретились.

– Да, разумеется.

– Может, лучше сменим тему? – процедила сквозь зубы Ева.

– Ну хорошо. – Мать вздохнула и начала рассказывать о том, как была приглашена на вечер, который родители Жозефа устроили летом 1937 года в их большой квартире на улице дю Ренар, и как она потом рассказывала мужу, что все там было образцом великолепия и организовано по высшему разряду. Однако при упоминании о муже улыбка ненадолго исчезла с ее лица, и она посмотрела на дверь, словно ожидала, что он в любой момент может войти в комнату.

– Мне очень грустно было услышать о депортации вашего супруга, – мрачным голосом сказал Жозеф и взял мамусю за руку.

– Спасибо тебе, Жозеф, – всхлипнула мамуся. – Я все же надеюсь, что после окончания войны мы снова будем вместе. Я так по нему тоскую.

Ева, проглотив комок в горле, уставилась в свою тарелку. Похоже, мамуся была уверена, что отец однажды вернется, и не рассматривала других вариантов.

– Мамуся, – тихо сказала Ева, а Жозеф дотронулся до ее руки под столом, осторожно сжал и уже не отпускал.

– Мадам Траубе, я постараюсь навести о нем справки. Надеюсь, это поможет вам, – сказал Жозеф, и Ева увидела, как мать резко вскинула голову.

– Ты наведешь справки о моем Лео? – спросила мамуся высоким и хриплым голосом. – А это возможно?

Жозеф пожал плечами, как будто ему ничего не стоило получить сведения из нацистского концентрационного лагеря, как будто секретарь по приему корреспонденции только и ждал его письма на той земле смерти и отчаяния.

– У меня обширные связи, – заметил он. – Я непременно попытаюсь все выяснить, и тогда, возможно, удастся отыскать вашего мужа. Не сомневаюсь, что он все время думает о вас, мадам Траубе.

– Жозеф, мне кажется, так не… – начала было Ева.

– Ах, Жозеф, – перебила ее мамуся. Ее глаза блестели от слез, когда она улыбнулась ему. – Я всегда знала, что ты чудесный мальчик. И не уставала повторять это Еве, правда, милая? Я же говорила, что ты должна связать свою жизнь с таким милым еврейским мальчиком, как Жозеф.

От стыда Ева прикрыла глаза правой рукой, но Жозеф не засмеялся и не отпустил ее левой руки. Он сжал ее еще крепче, а потом большим пальцем стал водить по ее ладони, словно пытался успокоить ее этим интимным жестом.

– Знаете, мадам Траубе, мне очень повезет, если я найду такую женщину, как Ева. Вы и ваш супруг вырастили прекрасную дочь.

Мамуся снова всплеснула руками и захихикала, как девочка-подросток, а потом извинилась и ушла на кухню за основным блюдом. Как только она скрылась из вида, Ева простонала:

– Я хочу извиниться за мою мать. Кажется, она решила, что у нас свидание.

– По-твоему, в этом есть что-то плохое? – спросил Жозеф. Когда она подняла на него удивленный взгляд, он добавил: – Признайся, Ева, а из нас могла бы получиться прекрасная пара?

Ева выдернула руку из его ладони и смущенно опустила глаза.

– Жозеф, я…

– О, не переживай так, – со смехом сказал Жозеф. – Из-за работы у меня совсем не остается времени для романтики. Я просто заметил, как ты одинока и как сильно изменилась с тех пор, когда мы виделись в последний раз. – Он опять подождал, пока их с Евой взгляды встретятся. – Разве в моих словах есть что-то дурное?

– Спасибо тебе. – Она снова почувствовала себя робкой школьницей и, отчаянно пытаясь сменить тему, спросила: – Ты знаешь, насколько серьезной опасности подвергаются участники подполья, которые переводят еврейских детей через швейцарскую границу?

Жозеф рассмеялся:

– Я думал, у нас с тобой разговор по душам, а ты спрашиваешь о безопасности сопровождающих группу? Да ты просто мастер вести такие беседы!

Она почувствовала, как ее щеки зарделись еще сильнее.

– Я переживаю за одного человека.

Жозеф больше не улыбался.

– А, ты про своего коллегу, с которым занимаешься подделкой документов? Кажется, его зовут Реми?

– Да, верно.

– С ним все будет хорошо, Ева. Он в состоянии о себе позаботиться.

Она пыталась заглянуть ему в глаза.

– Он тебе не понравился. Почему?

– Просто в нынешние времена я чувствую себя намного спокойнее, когда меня окружают более предсказуемые люди. Вроде тебя.

Ева не могла понять, показалось ли ей, что в его голосе звучало пренебрежение, или нет. Неужели Жозеф пришел только потому, что считал ее прежней Евой – кроткой студенткой английского факультета, не умеющей за себя постоять, неопытной, замкнутой девчонкой, которая была слишком стеснительной, чтобы флиртовать с мужчинами.

– Не знаю. Мне кажется, важно уметь меняться, когда в этом есть такая необходимость. Иначе мы просто остановимся в развитии.

Жозеф удивленно приподнял брови.

– Да, ты абсолютно права. Я лишь хотел сказать, что уважаю тебя как личность, восхищаюсь твоим постоянством. Я всегда знаю, чего от тебя ждать, и это не может не радовать меня. – Он одарил ее еще одной обворожительной улыбкой.

– Значит, ты думаешь, что с Реми все будет хорошо? – Ева никак не могла успокоиться.

– Что ж, он перемещается по документам, которые вы же вдвоем и сделали. Мне кажется, нет причин за него переживать. А теперь, Ева, давай ближе к теме, которую нам нужно обсудить. – Он вытянул шею и выглянул в коридор. Убедившись, что мать Евы пока решила их не беспокоить, он повернулся к своей собеседнице: – Видишь ли, удостоверения личности, которые ты подделываешь, не вызывают нареканий. И у тебя отлично получаются печати. Однако сопроводительные документы в последнее время все чаще стали вызывать подозрения при проверке.

Ева в ужасе распахнула глаза. Неужели тот случай с участником Сопротивления по фамилии Лакруа был не единственным?

– Жозеф, прости. Ты хочешь сказать, что из-за нашей работы кого-то арестовали?

– Речь сейчас не об этом. Проблема в том, что бумага, на которой печатаются эти документы, не должна вызывать сомнений.

Еву снова бросило в краску.

– Мы… мы пытались обрабатывать бумагу как надо, но мы же не специалисты в этом деле. – Она всегда подозревала, что это их уязвимое место. Документы печатались на разных типах бумаги: кремовая и белая, с текстурой и без нее. Ей казалось, что они с Реми хорошо справлялись с работой и подбирали правильные варианты. Реми даже пытался изготавливать свою бумагу из деревянных опилок и воды, но у него не было времени довести эту затею до ума, так как приходилось возиться со слишком большим количеством документов. Они работали вдвоем, и времени постоянно не хватало.

– Ты ни в чем не виновата; просто ваша группа не снабжает тебя всем необходимым. Скоро все изменится. – Жозеф встал и подошел к вешалке в коридоре. Он извлек из кармана своего пальто прямоугольный пакет, толстый, как словарь, и, когда вернулся к столу, Ева удивилась, как ему удалось так хорошо его спрятать. – Возьми, – сказал Жозеф, передавая ей сверток.

– Что это?

Он еще раз посмотрел в коридор. Ни матери, ни мадам Барбье не было видно.

– Открой. Побыстрее.

Ева размотала веревку и развернула коричневую бумагу для упаковки мяса. Внутри оказалась большая пачка различных бланков, некоторые были напечатаны на плотной бумаге, другие – на тонкой, как промокашка; здесь было все: от продовольственных карточек до приказов о демобилизации. Она пролистала их, а потом в изумлении посмотрела на Жозефа.

– Это так непохоже на ту бумагу, которую нам удавалось раздобыть здесь! Но как?..

– Их изготовили в свободной зоне Алжира, а потом сбросили с самолета сюда.

– Сбросили с самолета? – Ева слышала, что союзники поставляли таким образом оружие, но бланки документов? – И кто же их сделал?

Жозеф только улыбнулся в ответ:

– Меньше знаешь, крепче спишь. Но этого должно вам хватить на некоторое время. Убери куда-нибудь до завтра. А когда пойдешь утром в церковь, мои люди присмотрят за тобой, только аккуратненько спрячь пачку под пальто. Нацисты знают, что у них под носом кто-то занимается подделкой документов, но они не станут обыскивать девушку. И уж тем более такую хорошенькую, как ты.

И опять Ева почувствовала, что заливается румянцем.

– Спасибо. Я спрячу их у нас в комнате. – Она встала.

– Вот и славно. – Жозеф похлопал себя по животу. – Я умираю с голода. Куда подевалась твоя матушка с едой?

Жозеф ушел через час после того, как вдоволь наелся: цыпленок, вино и ячменный кофе, в котором было совсем чуть-чуть сливок. На прощанье он еще раз пообещал матери Евы, что постарается узнать что-нибудь о ее муже.

– Значит, ты так же, как и я, веришь, что он еще жив? – спросила мамуся и крепко сжала его руку.

– Да, мадам Траубе. – Он расцеловал их обеих в щеки. – У нас есть все основания для оптимизма.

Ева накинула пальто и вышла вместе с Жозефом из пансиона. Шел снег, и на улице было темно, пустынно и ветрено.

– Ты правда думаешь, что сможешь узнать что-нибудь об отце?

Жозеф ответил не сразу:

– Ева, ты ведь понимаешь, что он, скорее всего, уже умер?

Она сдержала рыдания. Разумеется, она понимала, что почти наверняка так все и было, но эти слова, сказанные таким будничным тоном, подействовали на нее как пощечина. Жалость в глазах Жозефа только усугубила ее состояние.

– Тогда почему ты сказал маме, будто веришь в то, что он жив?

– Я хотел немного утешить ее. И, кажется, у меня получилось.

На них налетел снежный вихрь, и Жозеф поднял воротник пальто.

– Ложь не может утешить, Жозеф, – возразила Ева.

Жозеф приблизился к ней и нежно погладил по щеке. Его большой палец был шершавым и холодным.

– Не соглашусь с тобой, – тихо сказал он. – Ведь мы все притворяемся другими людьми, не так ли? – Он наклонился и легко поцеловал ее в губы, а потом еще на несколько секунд прижал свои губы к ее. Затем он отстранился и заглянул ей в глаза. – В нынешние времена, мне кажется, это единственный способ примириться с собой.