Надежда Феникса Эльденберт Марина

Глава 23. И жили они долго и весело

— По–моему, нам пора собираться, — произнесла Люба.

— Нам всем, а тебе особенно, — Вера мне подмигнула. С того дня, как сестра вернулась (точнее, Легран ее вернул), мы не могли наговориться. Часами сидели все вместе и болтали обо всем. Конечно, поначалу у Веры было много вопросов, особенно про все, что здесь творится — и я ее прекрасно понимала, но она очень хорошо справилась. Даже на стадию отрицания не заглянула, как мне кажется. Впрочем, очень сложно отрицать то, что у тебя перед глазами, за спиной, под потолком, на земле… везде, в общем.

Магия и впрямь была в этом мире повсюду, и она очень плавно вернулась в тело сестры, когда та пришла в себя. Учитывая, что Вера и в кому–то впала из–за нее, сила алой сирин раскрылась на полную за несколько дней.

Дальше уже было дело техники. Ну или не совсем техники, потому что обучались мы все втроем. Роль строгой преподавательницы на себя взяла бабушка, хотя преподавательница — это сильно сказано. Она составила нам программу, мы с Верой крайне осторожно учились управлять данным нам волшебством, а Люба зубрила теорию и отчитывалась.

К сожалению (или к счастью) ее сила, проснувшаяся там, в лесу, пока снова благополучно заснула. На память о спасении меня у Любы осталась алая прядь, которую она теперь стильно выпускала из прически — в том числе и для того, чтобы прикрывать шрам. С ним ничего сделать не удалось. Этот недомедведь оказался прав: магическому лечению (даже исцелению Феникса) порез не поддавался, заживал крайне медленно, но к счастью, все–таки зажил. Оставив о себе такое вот напоминание.

Люба говорила, что ей плевать, но ято видела, что нет. Сестренка очень переживала, и мы с Леграном не оставляли надежду на то, что сумеем найти способ избавить ее от шрама. Какой — пока не представлял никто, ее осматривали лучшие лекари, в том числе и сам император, который смог вывести Веру из комы за пару часов. Что ему какой–то шрам? Так мы думали. А вот поди ж ты!

На шрам порывался взглянуть Миранхард, но Люба сказала, что только через ее труп. Или что трупом станет он, если попытается к ней приблизиться. Мы решили, что трупов нам не надо, и попросили дракона не вмешиваться. Тем более что его сила в исцелении все равно не превышала фениксову. Со всем уважением к его знаниям.

— Пора, — подтвердила я, и, словно подслушивали под дверью, тут же постучали и вошли служанки. Одна катила тележку со всякими зельями и прочими украшательствами, другая несла тяжелый непрозрачный чехол. Очевидно, очередное платье!

— Зачем? — изумилась я. — Мы же сказали, что все наряды привезем с собой.

И правда привезли: мое платье украшало манекен, наряды Любы и Веры были у каждой в их комнатах. Сегодня должна была состояться моя помолвка с Леграном, с которым… ох, да много всего было! После того, как мы оба пришли в себя, потом все остальные, совершенно не ожидавшие чудесного исцеления, пришли в себя, нас отправили по разным комнатам. Отдыхать. По ощущениям, как я спала в те дни, я не спала вообще никогда, но оно и неудивительно.

Помимо того, что я справилась с тремя преступниками и только что вернула к жизни одного совершенно несносного императора, я еще и обзавелась дополнительным видом магии. Ученые умы местного мира и знатоки пожимали плечами и разводили руками со словами:

— Такого никто до вас не делал, арэа.

Каким–то образом во время возвращения Фениксу жизненной силы наши магии слились и образовали третий вид, проявляющийся вот таким синеньким флером, пока что с совершенно неизученными свойствами. Изучать ее нам предстояло вместе, потому что проявлялась и активировалась она лишь тогда, когда мы были рядом. Я даже посмеялась, что я родила магию, хотя моей шутки никто не понял. Ну и ладно. Главное, что я поняла, и что нам предстояло изучать этот новый вид магии вместе.

По ощущениям силища там была неимоверная. Легран предположил, что именно она избавила фениксов от проклятия, разумеется, через меня, но так или иначе! Такая мощь требовала внимания, аккуратности и времени на изучение, хотя меня это мало волновало. Гораздо больше меня волновали классические бабочки в животе.

Наконец–то я поняла, как это ощущается: такое замирание и порхание внутри, когда видишь любимого мужчину. Когда понимаешь, что твои чувства взаимны, когда хочется дышать, дышать, дышать мгновениями, минутами, часами, наполненными им.

Короткими встречами — все–таки после случившегося мы оба были очень заняты, и долгими свиданиями: под вечер мы обязательно выбирались куда–нибудь вдвоем. Иногда просто ужинали вместе, а после сидели у теплого моря, рядом с его замком. Иногда бродили вдоль побережья, под усыпанным звездами небом.

Иногда Феникс приезжал ко мне… ну как ко мне, в земли алых сирин. Вместе с проклятием ушла и защита, уничтожившая бы любого феникса при попытке ступить в долину. Мы нашли то самое заклинание, которым воспользовалась Лиза, жуткое и невероятно опасное — проклятие, способное вытянуть силу из целой расы. Общм решением на семейном совете постановили, что нужно его уничтожить, чтобы никогда больше никого не постигла такая участь. Легран, в свою очередь, принял закон об использовании Огня Феникса исключительно в ходе боевых действий с тварями из леса Шаэри, и никак иначе. Согласно этому закону, любые попытки воспользоваться убийственной силой в личных целях карались сурово и без каких–либо оправданий. Невзирая на ранги, чины и лица.

— Не хочу, чтобы такое когда–нибудь повторилось, — серьезно произнес он, глядя мне в глаза.

— С тобой такое никогда не повторится, — ответила я. — Ты этого не допустишь.

— Мы, — мягко поправил он и заключил мое лицо в ладони перед тем, как поцеловать.

Несмотря на то, что между нами все было предельно ясно, его величество в кои–то веки вообще не давил. Позволял мне привыкнуть к себе, к новым обстоятельствам и к новым чувствам. Мы действительно проводили столько времени вместе, сколько могли. Узнавали друг друга. По–настоящему. Заново.

Я, например, узнала, что его привычку с песочными часами ему привил отец, который в детстве, когда маленький Легран пытался истерить и топать ногами, ставил ему эти часы. Пока песок сыпался, нельзя было издавать ни звука, надо было сидеть одному в тишине и наблюдать. До последней песчинки.

— Обычно после того топать ногами и что–то требовать уже не хотелось, — со смешком сообщил Легран. — Хотя иногда я думаю, что стоило бы.

Это же стало причиной его скупости на эмоции и чувства и сдержанности. К счастью, рядом со мной он раскрывался. Учился не только говорить обо всем, но и показывать мне. Потому что для меня это было очень важно. Слышать важные слова, чувствовать его внимание и нежность.

Феникс действительно изменился, поэтому сейчас я решительно не могла понять, что это за трюк с платьем, которое мне доставили на помолвку. Мы же с ним все заранее обсудили и решили, что наряд я себе придумаю сама! И вот опять!

— Положите на кровать, пожалуйста, — попросила я.

— Ларэй, вам тут еще письмо…

Да, кстати, я снова стала ларэй. С немыслимой радостью спихнув должность арэа на Веру, наслаждалась вновь обретенной свободой. Ну его такую ответственность в пень! Правда, Вера смеялась, что я меняю шило на мыло, потому что императрица — это в разы поответственнее будет, на что мне обычно сказать было нечего. Кроме как:

— Ха–ха–ха, очень смешно.

Разумеется, в ее словах была исключительно правда. Став женой Леграна, я принимала на себя ничуть не меньшую, а, пожалуй, даже большую ответственность, чем будучи арэа.

Отбросив мысли о будущем, взяла конверт, который протягивала мне служанка, распечатала его и прочла:

«Дорогая моя Надежда.

Могу представить сейчас твое лицо…»

Может он представить!

«… но, надеюсь, ты все же прочтешь это письмо до того, как выкинешь все в окно. Ты была права, когда говорила, что у тебя теперь две родины, и я предположил, что тебе было бы очень приятно присутствовать на своей помолвке в платье из мира, где ты родилась и выросла. Поэтому я взял на себя смелость сделать сюрприз, который, возможно, тебя порадует. Просто открой его и знай, что этот подарок — с любовью.

Равно как с любовью приму любой твой выбор.

До скорой встречи.

Легран».

После такого сердце заколотилось быстрее, и заколотилось еще быстрее, когда я открыла футляр. Это было платье, которое я очень хотела, и которое мы просто не могли себе позволить! Длинное, насыщенно–голубого цвета, корсетное. С тонкими нитями шнуровки на открытой спине, расшитым кристаллами Сваровски лифом и имитацией цветочных лепестков на юбке и шлейфе.

— Вера? — прищурившись, поинтересовалась я.

— Люба, — весело ответила старшая.

Младшая с независимым видом рассматривала что–то за окном. Надо сказать, с того самого дня, мы с ней больше ни разу не ссорились, а сейчас Люба вообще изображала, что не при делах.

Пока я пыталась прийти в себя в фейерверке охвативших меня чувств, одна из служанок осторожно поинтересовалась:

— Так что, ларэй? Какое платье вы выбираете?

Спустя два часа я выходила из комнаты в сопровождении сестер. Люба была в ярко–красном, Вера в темно–синем (ей на удивление шел этот цвет), а я, разумеется, в голубом. Под платье, которое мне прислал Легран, я попросила не укладывать волосы наверх, в результате мне их просто завили и оставили распущенными. Вдобавок к платью в подарок от императора принесли еще и украшения: легкие, невесомые, со сверкающими в оправе слезами феникса. Да, носить их имели право только члены императорской семьи, но, видимо, на невесту императора это разрешение распространялось автоматически.

Мы с сестрами едва успели дойти до открытого коридора–балкона, когда из противоположной арки на него шагнул Феникс. Сестры понимающе переглянулись и коротко поприветствовали подошедшее величество реверансами. Даже Люба не стала выделываться и сделала все, как надо, за что я была ей очень благодарна. Все–таки не каждый день у меня помолвка.

Они с Верой ушли в сопровождении слуг, а я невольно облизнула губы, глядя на своего мужчину. В глаза, в которых горело неприкрытое восхищение.

— Ты прекрасна, Надежда, — произнес он, мягко сжимая мою руку в своей и поднося к губам. — Любоваться тобой можно вечно.

Я не стала озвучивать, что им тоже. Сегодня Легран был в сапогах, брюках и праздничном камзоле–рубашке–жилете. Как–то по умному здесь называлась эта деталь туалета три в одном, с уплотненными рукавами и бортами, легким воротом, оформленная спереди под жилет. Носилась она навыпуск, что выглядело крайне стильно и современно, а единственным украшением на черном служили две гербовые пуговицы.

Правда, сейчас я с трудом удерживалась от желания все это с него снять. Дальше поцелуев (не считая той ночи) у нас с ним дело не заходило, как он держался — ума не приложу. Сказал правда, что будет ждать столько, сколько потребуется, и ждал. А я ждала… вообще непонятно чего. Возможно, боялась, что наше только–только установившееся хрупкое притяжение и взаимное чувство разрушится, стоит мне на уровне физических ощущений вспомнить о нашей несостоявшейся ночи.

Вот только глядя ему в глаза, я читала в них отражение своих чувств и желаний, и от этого становилось еще горячее.

— У тебя будет такая возможность, — ответила я, чтобы как–то снизить градус накала между нами. — Насчет вечности ничего не обещаю, но надолго будет, это точно.

— У нас в мире считается, что двое, соединившиеся по собственной воле из искреннего желания сердец, остаются вместе навсегда и во всех мирах.

— Правда?

— Истинная.

Я бы хотела продолжить, но за его спиной неожиданно взметнулись крылья. Сильные, красивые, черные. Наполненные истинной магией его рода. Наверное, я сошла с ума, но ничего более притягательного я в своей жизни не видела. И уже в следующий момент подумала, что сошла с ума повторно, когда Легран опустился передо мной на одно колено и произнес:

— Ты станешь моей женой, Надежда?

— Э–э–это что? — растерянно спросила я. — Почему так? Мы же должны были… в зале…

— Вот именно, что мы слишком много должны, — со смешком произнес Легран. — Положение обязывает. Мне же внезапно захотелось сделать это иначе.

Он достал из кармана крохотную коробочку, обитую черным бархатом. С легким щелчком открылась крышка, в глубине коробочки поблескивал изящный ободок кольца и сиял алым оннаэрт, «слеза подземелья», отзывающийся на силу алой сирин камень.

— Здесь. Когда вместе только ты и я. Так ты станешь моей женой, Надежда?

— Сдается мне, что у меня нет выбора. Даже если я выпрыгну с балкона. Потому что теперь у тебя есть крылья.

— Надеюсь, мне не придется тебя ловить, — с совершенно серьезным видом произнес Легран. — Но если придется, я поймаю, можешь быть уверена.

— Даже не сомневаюсь, — улыбнулась я и добавила: — Да. Да, я стану твоей.

Феникс легко надел мне кольцо, обжигая каждым мгновением скольжения пальцев по моей руке, а потом поднялся. Обжигая теперь уже пылающим взглядом.

— Мне нравится, как ты это сказала, Надежда, — его голос звучал хрипло.

— Что именно? — мой неожиданно тоже недалеко ушел.

— Что ты станешь моей, — его губы накрыли мои, и голова закружилась.

Казалось бы, уж в поцелуях–то мы должны были напрактиковаться! Везде — и на землях алых сирин, и на его, и даже в моих покоях во дворце в долине, среди бесчисленного множества подаренных мне цветов, от аромата которых сладко кружилась голова… Но нет. Голова кружилась не от аромата цветов, не от количества цветов и не от красивых мест, голова кружилась исключительно от этого невероятного мужчины и его поцелуев.

Ради того, чтобы позволить себе так чувствовать, мне пришлось почти его потерять, и сейчас я неожиданно выдернула себя из этой сказки воспоминаниями.

— Что случилось, Надежда? — мгновенно отреагировал на мое напряжение Легран.

Отстранившись, заглянул мне в глаза.

— Ничего. Ничего, я просто вспомнила, как…

Я даже не договорила, когда он поднес мою ладонь к губам и поцеловал. Снова.

— Это все в прошлом, и больше не повторится. Ты же знаешь, Лавэй и его помощники больше не смогут никому навредить.

Да, Дорран, Дорнан и Лавэй теперь остаток жизни проведут в тюрьме на острове. Суровое наказание, но справедливое после того, что они сделали и собирались сделать. На суде Дорнан вопил, что это все Лавэй, что они с сыном ни при чем, хотя на самом деле они были очень даже при чем. Помимо того, что они помогли Лавэю сбежать, одурманив стражу, отравили его помощников — зелье лекарь готовил лично, так еще и секретарь подсказал идею, что надо проверить всех, частично задействовав тот самый Огонь Феникса. Предполагалось, что Легран начнет процедуру, и зелье, усиливающее магию, которое приготовит Дорран, а Дорнан добавит императору в напиток, спровоцирует полный выброс. В результате Феникс погиб бы на месте, а они бы помогли Лавэю добраться до меня.

К счастью, их планы вовремя спутал появившийся Миранхард. Не просто спутал, он, в отличие от своего отца, поддерживающего игров в стремлении убрать отца Леграна от власти, всегда целиком и полностью принимал сторону молодого императора, равно как и помог ему продержаться во время битвы на границе с лесом Шаэри.

Увы, по поводу леса Шаэри на суде тоже вскрылись неутешительные новости. Оказывается, в прошлом эти земли принадлежали играм, которые искали возможности, как усилить себя, своего зверя, с помощью духов природы. Один из шаманов придумал, как открыть портал в другое измерение — не мир, а именно подпространство, вместилище духов. Вот только не ожидал, что промахнется и случайно подцепит совершенно не то измерение, которое нужно, и что оттуда полезет странная нечисть, имя которой Легион без преувеличения.

Портал более–менее запечатали с помощью силы феникса (деда Леграна), но вместе с дедом Лавэя они решили сохранить это в тайне от остальных. Больше того, дед Леграна придумал, как используя этих существ, можно всех держать в страхе и усиливать свою власть. Для призыва тварей они ставили энергетический манок, который разрушал хрупкую защиту под натиском бесчисленных сущностей. Когда манок устраняли, рана между Эвероном и измерением тварей затягивалась, и они переставали лезть.

Это знание Лавэй решил использовать в своих целях, чтобы побыстрее стать императором. Фактически, отца Леграна убил он — в точности таким же образом, как они с помощниками пытались убить моего будущего мужа. Правда, в прошлом он тоже просчитался: Миранхард его не поддержал, когда игр давил на молодость и слабеющую силу нового императора.

Словом, свое «долго и счастливо» на острове они все заслужили, поэтому я не испытывала ни малейшего сожаления по поводу того, что их ждет. Секретарь еще и в лесу умудрился приврать, когда говорил, что отец Леграна хотел сделать его советником.

— Он собирался, но в последний момент передумал. Не успел рассказать, что стало тому причиной, — когда Легран мне это рассказывал, его голос был сухим и горьким. — Я должен был догадаться, кто во всем этом замешан с самого начала.

— Ты не мог, — я тогда обнимала его, положив голову на плечо. — Тот, кто никогда не бил в спину, вряд ли будет видеть в каждом врага. Тем более способного на такое.

Это осталось в прошлом, а сейчас я просто сказала:

— Ты прав. Не хочу больше о них говорить. Никогда.

— Согласен. — Легран соединил наши пальцы, над которыми заклубилась знакомая нам объединенная магия. — Сегодня наш день, и как самый счастливый мужчина в мире…

— Самый? — хитро улыбаясь, перевела взгляд с наших соединенных ладоней, на него.

— Самый–самый, — подтвердил император. — Я хочу сделать вот так.

Он подхватил меня на руки, вмиг вскочил на перила балкона и шагнул вниз. Кажется, мое сердце полетело туда гораздо быстрее, чем даже мы, а Феникс в два мощных взмаха крыльев взмыл ввысь со мной на руках.

— Давно, очень давно хотел сделать это, — признался он.

«Извращенец!» — подумала я, а вслух выдала:

— Предупреждать надо!

— Зачем предупреждать? Тогда такого эффекта не будет.

Хороша была бы невеста, наложившая в штаны!

Этого я тоже не стала озвучивать, только хлопнула его по плечу рукой.

— Не делай так больше.

— Вообще?

— Вообще!

— Ну и ладно, — легко сдался Феникс, — все равно теперь со мной ты тоже летала.

Что?!

Что–о–о?! Так это все из–за Миранхарда было?

Мы как раз облетели замок и на полном фениксовом ходу опустились на украшенный цветами балкон. Распахнутые двери вели в зал, где должна была состояться наша помолвка. Доносившаяся оттуда мелодия напоминала о вальсах, балах и костюмных фильмах.

Стража стукнула алебардами об пол, слуги почтительно поклонились, а Легран взмахом руки заставил замолчать открывшего было рот церемониймейстера.

— Я рад вас всех видеть! — обратился он к собравшимся в зале.

На нашу помолвку прибыл и Миранхард, и Эверлад, уже официально занявший место Лавэя, и правящие представители кланов оборотней. Бабуля, Люба и Вера, бесчисленное множество красивых женщин и эффектных мужчин. Все они сейчас смотрели на нас, и Легран продолжил:

— Еще больше, безмерно, я рад вам представить мою теперь уже будущую жену, ларэй Надежду…

Если он скажет Ягодкину, я умру.

— Скаархорн.

Толпа взорвалась овациями, а я перевела дух. Пусть я еще не до конца привыкла к фамилии рода алых сирин, а Ягодкиной было гораздо проще жить, чем Скаархорн, даже я не могла не признать: Скаархорн звучит лучше. По крайней мере, в сложившихся обстоятельствах. Интересно, что на такой псевдоним сказало бы мое начальство?

Мысленный риторический вопрос остался без ответа, а мы с Леграном шагнули к лестнице и спустились в окатывающий нас улыбками и аплодисментами зал.

Несколько месяцев спустя

— Каково это — проснуться императрицей? — поинтересовался Легран, когда я открыла глаза.

Он лежал на боку, подперев голову, и смотрел на меня так, что я разом вспомнила все, что произошло здесь этой ночью. В красках. И в ощущениях. Эти ощущения были настолько запоминающимися, что я подавила желание спрятаться под одеяло: мне казалось, что мое лицо, глаза, да и вообще вся я выдают мои мысли. Не говоря уже о теле, которое даже без малейшего прикосновения стало невыносимо чувствительным.

— Мне кажется, ничего не изменилось, — стараясь сделать свой голос легким, произнесла я.

Голос легким становиться отказывался и звучал так низко, будто я всю ночь пела или использовала силу алой сирин, раздавая приказы.

— Совсем ничего? — Легран приподнял брови, касаясь кончиками пальцев моей щеки.

От его взгляда, голоса и вопроса, от легкой ласки прикосновения воспоминания стали еще ярче.

— Пожалуй, есть кое–что необычное…

— Неужели? И что же?

— Я понимаю, что мне теперь с этим жить, — выдала я, показывая ему язык.

— Ах, так?

Мой новоиспеченный муж оказался на редкость быстр, потому что подскочил и выдернул из–под головы подушку в одно мгновение. Я едва успела накрыться одеялом, поэтому подушкой прилетело по нему. Ну–у–у ладно! Пришлось вооружаться тоже и хватать свою. Благо, на императорской кровати их было много, они были легкие и летали тоже легко.

Я воспользовалась моментом, когда Легран отвлекся и потянулся за свалившейся на пол: напрыгнула на него и толкнула носом в объемный ворох одеяла.

— Все! Я победила! Проси пощады!

Из одеяла донеслось нечто маловразумительное (может и много, я просто не расслышала), а в следующее мгновение — я правда не поняла, как это произошло, я оказалась лежащей на спине. Легран же склонялся надо мной, запечатав мои запястья над головой, как в наручники. Одной рукой!

Вторая у него была подозрительно свободна: скользнув пальцами по моему лицу, он коснулся моей груди. Обвел по кругу ставшее чувствительным тяжелое полушарие.

— Не теряй времени на разговоры, пока не убедишься, что противник действительно повержен, — с довольным видом произнес этот… Феникс.

— У нас тут урок по тактике и стратегии, или что? — я фыркнула, сдувая упавшую на лицо прядь.

— Все, что ты захочешь, — сообщили мне, наклоняясь и мягко касаясь губами моих губ.

Думать о тактике и стратегии мигом расхотелось, равно как и вообще думать. Легкие поцелуи были скорее дразнящими, они разжигали желание, собирающееся тугим жаром в самом низу живота. Но Феникс был бы не Феникс, если бы не дразнился — этой ночью мы заснули под утро, а сколько раз после таких вот долгих игр сплетались в объятиях и общем, невыносимо–сладостном наслаждении, я даже точно не помню. Хорошо, когда твой муж обладает способностями мгновенного исцеления, вряд ли в нашем мире после первого раза я была бы готова к таким марафонам, а вот сейчас…

Сейчас выгнулась, вжимаясь в него искушающе–откровенно. Его глаза стали совсем звездными, а я сама себе напоминала натянутую струну. Каждое прикосновение к которой будет звучать по–своему в моем теле.

Каждое скольжение его пальцев по моей коже рождало на ней островки пламени. Каждое касание губ — целые костры. Я бы, наверное, сгорела, а судя по его полыхающему взгляду, и он тоже — если бы мы не возвращали друг друга в реальность. Легран легко прикусывал мою кожу, пуская по телу долгие волны предвкушения, а я цеплялась пальцами за его плечи, царапая их ноготками.

Движение, сделавшее нас единым целым, заставило меня вскинуть бедра, рождая в его груди хриплый рык.

Какое–то время мы смотрели друг другу в глаза, и я в его взгляде видела целую Вселенную. Вселенную, в которой так легко потеряться, и в которой, в то же время, только и можно найтись.

По венам бежал огонь, а по телу — ласки. Я положила руки ему на грудь, не разрывая взгляда.

«Ты всегда будешь моей Надеждой», — прозвучали в памяти его слова.

Слова обручальной клятвы, которую мы вчера произнесли передо всеми.

Раньше я не понимала, почему вообще все рыдают на свадьбах, радоваться же надо! Вчера этот момент стал ясным, как никогда.

— Я всегда буду с тобой. В Эвероне. На границе миров. За краем Вселенной. Твоя боль — моя боль, твоя радость — моя радость. Я сделаю все, чтобы в нашей жизни было как можно больше второго, и как можно меньше первого. Ты всегда будешь моей Надеждой. Женщиной, которая научила меня любить. Женщиной, которая подарила надежду мне и моему народу. Бескорыстной. Прощающей. Невероятной. Прекрасной. Единственной. Только моей.

В этот момент меня как раз и прорвало: по щекам побежали слезы, наперегонки, одна за другой. Мы стояли под сводами невероятно прекрасного храма, и, в отличие от нашего мира, здесь не нужен был священник или любая другая персона для того, чтобы объявить нас мужем и женой. Мы это сделали сами.

— Я называю тебя своей женой.

— Я называю тебя своим мужем.

Мы надели друг другу на пальцы тонкие ободки колец, севшие так, будто они всегда были там, и гости заполнили пространство зала грохотом оваций и поздравлений. Мне же в тот момент казалось, что мы стоим в абсолютном беззвучии, словно кто–то выключил громкость, оставив только нас.

Стоим, смотрим друг на друга, а за витражными окнами мягкими хлопьями кружит снег, оседая подушками на перехлестьях рам.

В такой же тишине я почувствовала себя сейчас.

Когда только наше сбивающееся дыхание разрывало тишину нашего первого совместного утра. Дыхание и удары наших сердец.