Между Европой и Азией. История Российского государства. Семнадцатый век Акунин Борис
С польской точки зрения, такая экзекуция для дворянина была бесчестьем, и товарищи кинулись отбивать Липского у приставов с оружием в руках. Драка переросла в кровавое побоище. Против поляков поднялся весь город. Мелкое происшествие грозило перерасти в уличную войну с непредсказуемыми последствиями.
Дмитрий сумел не только урегулировать конфликт, но и никого против себя не настроить.
Народу он объявил, что накажет поляков и при необходимости велит палить по ним из пушек. Трое шляхтичей, зачинщиков драки, в самом деле были схвачены.
Однако и поляки, боевые товарищи Самозванца, в обиде не остались. Арестованных царь потихоньку отпустил, а жолнеров и гусаров успокоил денежными подарками.
До поры до времени всё утихло.
Государь отказывался признавать чопорный церемониал дворцовой жизни. Он запретил приближенным благоговейно водить его «под локоток», не молился перед трапезой, не любил пышности. Ко всему любопытный, непосредственный, он велел советникам разговаривать с ним свободно, не раболепствуя. По городу разъезжал без охраны, и не в карете, а верхом, иногда даже заходил в лавки. Такого царя на Москве никогда не видывали.
Вместо старого тесного дворца Дмитрий велел выстроить новый, затейливой архитектуры с горницами, обитыми веселой разноцветной тканью. Там играла музыка, там пели и пировали.
Помимо обычных царских забав – охоты, медвежьих боев – государь развлекался и небывалыми прежде игрищами: велел построить большую снежную крепость и на радость зрителям устроил потешный штурм.
«Москва стала изменять свой суровый характер, – пишет Костомаров. – Теперь уже не преследовались забавы, как бывало в старые годы: веселые скоморохи с волынками, домрами и накрами [барабанами] могли как угодно тешить народ и представлять свои «действа», не чинили наказания ни за зернь [кости], ни за тавлеи [шашки]. В корчмах наряжались в хари [маски], гулящие женки плясали и пели веселые песни».
Нечего и говорить, что подобные новшества многим не нравились, тем более что не все царские забавы, кажется, были невинны. Ходили слухи о том, что молодой государь с собутыльниками много блудит с мужними женами и девицами, в том числе даже с монахинями. Шептались, что он взял в наложницы Ксению, дочь покойного царя Бориса. Эту сплетню, в сущности, никем не подтвержденную, почти все историки повторяют как непреложный факт, хотя дьяк Тимофеев выражается более осторожно: удивительно, пишет он, если злодей не совершил над царевной «тайноругательное что».
Дмитрий, конечно, был не ангел, но к гибели его привели не мелкие грехи, а ряд серьезных промахов, которые допустил этот способный, но легкомысленный правитель.
Главной ошибкой было недостаточное осознание собственной уязвимости. Захватить власть легче, чем удержать ее. Ахиллесовой пятой нового царя было вечное сомнение в правдивости рассказа о чудесном угличском избавлении. Перейдя от Годунова к Дмитрию, высшая государственная инстанция в глазах народа все равно осталась «недостаточно священной». Своей простотой и несолидностью царь лишь усиливал это ощущение. Он явно не понимал, как устроено сознание его подданных.
Дмитрий вел себя, будто природный властитель, уверенный в незыблемости своего положения. Должно быть, он свято верил в свою звезду. Не будем также забывать, что он был очень молод.
Более расчетливый человек постарался бы укрепить свое положение хотя бы среди боярства, породнившись с каким-нибудь сильным родом и заручившись его поддержкой. Но нет – Дмитрий остался верен слову, данному Марине Мнишек.
Более расчетливый человек всячески демонстрировал бы свое благочестие – но Дмитрий словно нарочно дразнил подданных, без конца нарушая разные религиозные правила.
Более расчетливый человек осторожнее обходился бы с высшим сословием, боярами, которые по своей близости к престолу представляли для верховной власти наибольшую опасность, – Дмитрий сделал всё, чтобы настроить аристократию против себя.
Сначала бояре его очень боялись. Они ждали жестоких кар в духе царя Ивана или суровых репрессий, как при царе Борисе. Но очень скоро выяснилось, что новый государь совсем не грозен. И тогда первоначальный страх сменился дерзостью. Сознание московских вельмож, воспитанных в системе ордынского самоуничижения, не знало середины: эти люди умели или трепетать, или дерзить.
Иностранный очевидец с изумлением пишет, что бояре запросто могли сказать царю «ты врешь», и им ничего за это не бывало. Однажды окольничий Михайла Татищев посмел выбранить Дмитрия за то, что тот плохо соблюдает пост. Сначала царь вспылил, но быстро отошел и оставил наглеца при дворе (совершенно напрасно, потому что Татищев вскоре стал одним из активных участников заговора).
Одним словом, царь проявлял мягкость, когда требовалась суровость, и шел напролом, когда следовало маневрировать.
Не только бояр, но многих русских людей раздражала явная приверженность царя к иностранцам. Дмитрий любил даже одеваться по-западному, что было совсем уж неразумно.
Все просчеты и недостатки Самозванца проявились в истории с его женитьбой, которая стала прологом и непосредственной причиной кровавого финала.
Мотивы, по которым Дмитрий не отказался от намерения жениться на уже не нужной ему Марине Мнишек, в общем, психологически понятны. Если правда, что во время разлуки он напропалую беспутничал, вряд ли можно говорить о какой-то большой любви. Скорее тут сказалось тщеславное желание поразить «гордую полячку», которая знала его в ничтожестве, своим теперешним величием. Ну и кроме того, московские боярышни, выросшие взаперти, робкие, необразованные, должны были казаться жовиальному молодому человеку скучными.
Дмитрий засыпл невесту и будущего тестя письмами, торопя приезд. Мнишеку было послано несколько сотен тысяч злотых, чтобы он мог как следует экипироваться.
Пан Ежи не торопился, очевидно, не уверенный, что его протеже прочно сидит на троне. В путь Мнишеки тронулись только в апреле 1606 года.
Встреча была пышной, свадьба великолепной.
Но сразу же начались трения с москвичами.
Юная невеста вела себя неумно. По обычаю, она должна была несколько дней просидеть в монастыре, якобы знакомясь с православной верой, но Марина капризничала, развлекалась музыкой, отказывалась есть русскую пищу – это немедленно станоилось известно в столице, настороженно приглядывавшейся к будущей царице.
Неосторожен был и Мнишек. Он всячески демонстрировал боярам, что собирается занять первое место в государстве. А с Мнишеком прибыло больше двух тысяч поляков, которые держались хозяевами в городе, и без того уставшем от иноземцев.
Еще больше обострил ситуацию сам Дмитрий, когда вопреки обычаям и традициям потребовал короновать Марину раньше свадьбы. К неудовольствию русских, требование было исполнено, но все заметили, что девушка отказалась принять православное причастие.
На свадебном пиру царица появилась в польском платье, а Дмитрий, тоже переодевшись в нерусский наряд, танцевал с женой (о ужас!) нерусские танцы.
Празднества продолжались несколько дней, а тем временем шли последние приготовления к перевороту.
Переворот
У заговора было несколько причин. Во-первых, возмущение «исконного» боярства тем, что ему пришлось потесниться. Главные места в Думе теперь занимали худородные приверженцы Самозванца из числа перебежчиков, а после свадьбы появилась новая опасная фигура в лице царского тестя. Во-вторых, многих раздражали новации – пристрастие Дмитрия ко всему иноземному и нарушение древних обычаев. Главная же причина безусловно заключалась в том, что сомнительная власть в отличие от власти, освященной стариной, всегда вызывает искушение ее свергнуть. Рано или поздно находится честолюбец, который начинает примеривать корону на себя.
Такой честолюбец в окружении Дмитрия имелся: князь Василий Иванович Шуйский, один из знатнейших бояр, глава большого и сильного рода, человек огромной хитрости и изворотливого ума. Он потихоньку собирал вокруг себя тайных врагов Самозванца. Заговорщики ждали лишь удобного момента для удара.
Свадебные торжества создали идеальную ситуацию для исполнения их замысла.
Дмитрий от радости утратил бдительность (которой у него и так было немного), а обстановка в городе стала взрывоопасной – москвичи находились в большом озлоблении на пришельцев с Запада.
Как мы знаем, столкновения горожан с поляками происходили и прежде. Самодовольство спутников Мнишека переполнило чашу терпения. Шляхтичи и наемники были повсюду. Они вели себя шумно и задиристо, приставали к женщинам, чуть что хватались за оружие. Из-за свадебных гуляний город был переполнен пьяными – как поляками, так и русскими.
Беспорядки начались 14 мая, когда слуга Адама Вишневецкого поколотил москвича и потом огромная толпа чуть не разнесла двор польского князя. На следующий день чужаки на улице оскорбили боярыню, и опять по улицам бродили возмущенные толпы, гудел набат. Обстановка накалилась до такой степени, что царь расставил по городу в местах возможных столкновений усиленные караулы из стрелецких сотен и солдатских рот – не для собственной безопасности, а для защиты поляков. Уверенный в народной любви, Дмитрий за себя не опасался.
Шуйский решил, что пора действовать.
Возмущение горожан действительно было направлено не против царя, а против иноземцев, но заговорщики и не собирались устранять Самозванца руками толпы. Их план был хитрее.
«Площадь» требовалась лишь для отвлекающего маневра; переворот должны были осуществить другие люди.
Дмитрий собирал силы для грядущей войны с турками, и близ Москвы стояло лагерем дворянское ополчение с Новгородчины. В этой области у рода Шуйских издавна было много сторонников. Из числа новгородцев князь Василий и набрал добровольцев. Их было всего две или три сотни, но больше и не требовалось.
Правда, царский дворец днем и ночью охраняли иноземные алебардщики, по сто солдат в смене, но в ночь на 17 мая Шуйский передал дежурной роте фальшивый приказ, по которому в личных покоях государя осталось всего тридцать телохранителей, остальных отпустили домой.
Теперь всё было готово для удара.
Еще затемно новгородцы заняли все двенадцать кремлевских ворот, а на рассвете в городе раздался колокольный звон, звавший москвичей на улицы. Агитаторы кричали, что «литва» собирается перебить бояр и умертвить царя. Взбудораженные толпы начали избивать поляков, живших по домам маленькими группами, и осадили дворы, где остановились магнаты с большими отрядами. Союзники Дмитрия были блокированы и теперь не смогли бы прийти к нему на выручку.
Сам Шуйский с обнаженной саблей и крестом, во главе ударной группы, двинулся в Кремль.
Дмитрий находился с женой в опочивальне. Сначала ему сказали, что набат звонит из-за большого пожара. Когда под окнами появились вооруженные люди, царь послал к ним Петра Басманова, который со времен Кромского мятежа стал его ближайшим другом и наперсником.
Буссов пишет, что воевода вернулся к царю с криком «Achthy mney, thy, Aspodar moia, sam Winewacht (Ахти мне! Ты, государь мой, сам виноват)!», после чего попробовал образумить заговорщиков. Михайла Татищев, которому Дмитрий недавно, по ходатайству того же Басманова, простил грубость, отплатил своему заступнику ударом кинжала. Воевода упал мертвым.
Царь с кучкой солдат попробовал остановить натиск. Рассказывают, что он размахивал алебардой и кричал: «Я вам не Борис!» Но силы были неравны.
Крикнув жене, чтобы она спасалась, Дмитрий выпрыгнул из окна в задний двор с высоты в 20 локтей (около 10 метров). Он сильно расшибся и на время потерял сознание.
Царя подобрали стрельцы, не участвовавшие в заговоре, и взяли было под свою охрану, но тут толпой нагрянули заговорщики, стали грозить, что сожгут Стрелецкую слободу вместе с женщинами и детьми, – и последние защитники Дмитрия сложили оружие.
Гибель Лжедмитрия. К. Маковский
Сколько-то времени враги глумились над еще живым Самозванцем, осыпая его оскорблениями и ударами. Потом кто-то застрелил его. (Впоследствии объявились целых три кандидата на роль убийцы «вора»: сын боярский Валуев, дворянин Воейков и какой-то купец Мыльник. Все они получили от нового царя награду.)
Вытащили из покоев инокиню Марфу, потребовали – это уже стало традицией – честно сказать, сын или не сын ей убитый. Бывшая царица ответила уклончиво: мол, раньше надо было спрашивать, а теперь чего уж, когда Дмитрий мертв.
Вопрос, впрочем, был риторический. Люди Шуйского кричали по всему городу, что в Кремле убили не сына Ивана Грозного, а самозванца.
Теперь, когда дело было сделано, требовалось спасти поляков. Воевать с Сигизмундом бояре не хотели.
Не сразу, дня за два, порядок в городе был восстановлен. Шуйскому, можно сказать, повезло. Никого из важных иностранцев не убили – только два десятка шляхтичей да сотни четыре челяди. Царицу Марину и ее отца посадили под стражу. Остальных поляков взяли под охрану. Кровавый переворот закончился.
Но всеобщее возбуждение еще долго не спадало, и виноваты в этом были победители, решившие устроить Самозванцу посмертную экзекуцию. Отвратительный спектакль был затеян для того, чтобы окончательно десакрализировать убитого царя в глазах народа.
Нагой труп, зацепив «срамным образом», волокли по улицам, хлестали кнутом, распороли живот, кинули сверху скоморошью «харю», в рот сунули дудку. Три дня останки провалялись на Красной площади. Исаак Масса (вообще-то не расположенный к Лжедмитрию) заметил, что некоторые москвичи тайком утирали слезы.
Потом тело привязали к конскому хвосту и оттащили на кладбище, где хоронили бродяг.
Идея с глумлением над трупом была опрометчивой. Убийство царя и ритуальное посрамление произвели такое сильное впечатление на народ, что поползли всякие тревожные слухи. Масса пишет: «Когда тело убрали, в ту самую ночь в окрестностях Москвы содеялось великое чудо, ибо все плоды, как злаки, так и деревья, посохли, словно были опалены огнем, и так на двадцать миль вокруг Москвы, да и вершины и ветви сосен, которые все время, и зимой и летом, бывают зелеными, повысохли так, что жалостно было глядеть. Того ради московиты говорили, что хоть он [Димитрий] и мертв, но душа его с помощью дьявола творит чары, поэтому почли за лучшее сжечь его тело и, отыскав, взяли его и там сожгли и прах развеяли по ветру, и полагали, что, совершив все это, будут жить без страха и заботы».
В самом деле, испугавшись молвы о чародействе, власти, посоветовавшись с духовенством, решили эксгумировать труп и сжечь. Согласно преданию, прахом будто бы выстрелили из пушки, чтобы от Самозванца совсем ничего не осталось.
Эта суеверная предосторожность не помогла, а в символическом смысле лишь предвосхитила дальнейшие события, когда пепел самозванства разлетится по всей стране.
Слабая власть
Царь Василий IV
С появлением Самозванца верховная российская власть в лице Бориса Первого стала сомнительной, что в конечном итоге и стало причиной его краха. Власть Дмитрия Первого была еще более сомнительной, что, в свою очередь, погубило и этого правителя. Однако вплоть до майского переворота 1606 года это пока еще была сильная власть. Когда царь приказывал, никому не приходило в голову ослушаться.
Через два дня после убийства Самозванца кучка бояр-заговорщиков стала рядить между собой, кому быть новым государем – «а захотели многие на царство», пишет летописец. Оно и неудивительно: князь Мстиславский, князь Шуйский, князь Голицын или Романовы были примерно равны по своему статусу. Сторонники Василия Шуйского, организатора переворота, просто оказались бойчее. У них план действий наверняка был подготовлен заранее. Самый нахрапистый из них, тот самый Михайла Татищев, что зарезал Басманова, первым крикнул Шуйского, агитаторы из толпы подхватили, и всё решилось очень быстро, без особенных церемоний. Чуть ли не прямо с Красной площади, показавшись случайному скоплению москвичей (по выражению Буссова, всяким Piroschnicken und Saposchnicken, то есть «пирожникам и сапожникам»), Василий отправился в Успенский собор короноваться. Бояр заставили присягнуть новому царю, и он тоже присягнул на крестоцеловальной грамоте (об этом речь впереди), после чего по городам и областям разъехались гонцы с известием: у страны теперь новый монарх, а прежний оказался обманщиком. Эта суетливость выглядела несолидно и странно.
Шуйский воцарился не по решению Земского собора, как Годунов, и не в результате военной победы, как Лжедмитрий, – он «самохотно восхищением наскочивше безстудне [бесстыдно] на царство» (дьяк Тимофеев). Боярина хорошо знали в столице, но не в регионах. Многие провинциалы впервые услышали это имя из воззвания о смене власти. Настоящей опоры у Шуйского нигде не было – для высшей аристократии Василий был ровней, московский люд знал цену этому «богопомазаннику». Государство двинулось еще дальше по пути деградации: теперь власть стала не только сомнительной, но и слабой. Это главная особенность следующего периода Смуты.
Князья Шуйские происходили от старшего брата Александра Невского – то есть генеалогически были родовитей московских Рюриковичей и всегда помнили об этом. Пик могущества Шуйских пришелся на годы малолетства Ивана IV, когда эта семья фактически управляла государством. Будущий Грозный ненавидел узурпаторов и, войдя в возраст, велел слугам умертвить регента Андрея Шуйского (1543).
После этого влияние рода уменьшилось. Внук убитого диктатора Василий Иванович начинал службу с низших придворных должностей. Его карьера вся состояла из взлетов и падений.
Первый раз он чуть не погиб в конце царствования царя Ивана – чем-то разгневал старого деспота, был заточен в темницу и спасся только чудом.
Потом, уже при царе Федоре, род Шуйских проиграл Годуновым в борьбе за первенство, и Василий вместе с родней угодил в опалу.
В третий раз, как мы помним, он провинился перед Лжедмитрием и чуть не сложил голову на плахе.
Но всякий раз, упав, Василий Иванович поднимался – и взлетал выше прежнего. Борис Годунов и Дмитрий не доверяли ему, но ценили за ум, распорядительность и полезность. Немалую роль играло и то, что князь Василий считался главным «экспертом» по Угличскому делу, которое с 1604 года обрело огромную важность. Тогда, в 1591 году, Шуйский возглавлял следствие по делу о смерти маленького Дмитрия и потом неоднократно менял свою позицию: то царевич зарезался сам, то его спасли от убийц, то все-таки убили и так далее. Не нужно удивляться тому, что современники каждый раз относились к свидетельству старого лиса с доверием – он всегда говорил то, что от него хотели услышать.
В мае 1606 года Шуйский наконец доманеврировал до царского трона.
Новый государь был хорошо на шестом десятке, держался и выглядел не по-царски: «с наружностию невыгодною (будучи роста малого, толст, несановит и лицом смугл; имея взор суровый, глаза красноватые и подслепые, рот широкий), даже с качествами вообще нелюбезными, с холодным сердцем и чрезмерною скупостию», – пишет Карамзин. Надо сказать, ни у кого из современников и историков не нашлось для этого царя доброго слова. Очевидно, любить Василия Ивановича было совсем не за что.
Кажется, что все силы и способности этого человека истратились на достижение заветной цели, а ухватившись за кормило высшей власти, Шуйский не знал, что с нею делать. Интриганство и управление страной – таланты совершенно разного свойства.
Единственное, что у Василия хорошо получилось и в чем он не имел себе равных – придворные рокировки.
Царь Василий. (На рисунке XIX века он выглядит вполне благообразно)
Как обычно при смене власти, новому царю нужно было прежде всего заручиться поддержкой церкви, а для этого требовалось поставить своего человека в патриархи.
Прежнего патриарха Игнатия, скомпрометированного близостью к Лжедмитрию, сняли сразу же. Самым очевидным кандидатом в преемники был митрополит Филарет Романов, и Василий вроде бы дал свое согласие. На этом этапе он нуждался в поддержке сильного боярского рода. Но одновременно царь затеял расследование о связях Романовых со сторонниками Лжедмитрия, потянул время и, когда положение несколько стабилизировалось, отменил свое решение. В качестве компромиссной фигуры патриархом стал престарелый митрополит Гермоген, после смерти которого Василий, вероятно, рассчитывал сделать главой церкви кого-нибудь из верных людей.
Примерно такую же операцию царь провел в правительстве, многие члены которого были ставленниками Самозванца. Подвергать их репрессиям хитрый Василий не стал, для этого он был недостаточно силен, но перевел неугодных ему людей на службу подальше из Москвы. Князь Григорий Шаховской поехал воеводой в Путивль, князь Рубец-Мосальский – на шведскую границу, Богдан Бельский – в Казань и так далее.
(Забегая вперед, скажу, что даже и эти «аппаратные» решения, в которых Василий был докой, в конечном итоге вышли ему боком. Гермоген оказался упрям, трудноуправляем и вовсе не так уж дряхл, а высланные из столицы соратники Лжедмитрия скоро перебаламутят окраины.)
Другой тревогой Василия были упорные слухи о том, что Дмитрий спасся. В изуродованном трупе, выставленном на всеобщее обозрение, узнать свергнутого царя было трудно, все толковали о зловещих знамениях, а поспешное сожжение праха Самозванца (да и самозванца ли?) многим показалось подозрительным.
Шуйский придумал акцию, которая должна была произвести перемену в общественных настроениях: эксгумировать останки царевича и предъявить их Москве.
Эта жуткая и одновременно комичная эпопея заслуживает отдельного рассказа.
Идея состояла в том, чтобы окончательно убедить «площадь» в гибели маленького Дмитрия. Привезли из Углича гроб с останками, раскрыли, выставили в Архангельском соборе Кремля, чтобы все желающие могли убедиться: мальчик мертв.
Как положено, привели Марию-Марфу Нагую. Она, как положено, поплакала.
Шуйский опять поменял версию случившегося – царевич-де не зарезался сам, а его убили. Это нужно было для того, чтобы Дмитрия можно было канонизировать, а самоубийца святым стать не мог.
Устроители спектакля несколько перестарались. Мало того что покойник был целехонек («на лице плоть и на главе власы целы чермны и на костях плоть цела») и в нарядной, нисколько не истлевшей одежде, но на груди для пущей трогательности положили орешков – «а сказывают: как он тешился, и в ту-де пору те орехи кушал, и как ево убили, и те орехи кровью его обагрилися». Орешки за пятнадцать лет тоже совсем не высохли. (Буссов пишет: «Чтобы эта дурацкая затея выглядела как можно лучше, Шуйский приказал сделать новый гроб. Он приказал также убить одного девятилетнего поповича, надеть на него дорогие погребальные одежды, положить в этот гроб и отвезти в Москву»).
Немедленно начались чудеса, необходимые для канонизации. В первый же день у мощей исцелились тринадцать недужных, во второй – двенадцать. Грамоты об исцелениях были разосланы повсюду.
Огромная толпа окружала собор днем и ночью, все жаждали новых чудес. Казалось, пропагандистское шоу отлично удалось.
Но затея оказалась действительно дурацкой. Через две недели произошла неприятность. Один скорбный телом, еле переставлявший ноги, вдруг взял и помер прямо перед гробом. Очень возможно, что это не была случайность – поговаривали, будто тайные враги Шуйского нарочно запустили в церковь умирающего.
Так или иначе после этого спектакль пришлось сворачивать. Тело спрятали. Акция провалилась. По всей Руси по-прежнему шептались, что царь Дмитрий спасся от заговорщиков.
Ситуация в стране становилась все более опасной. Соловьев описывает ее так: «До сих пор области верили Москве, признавали каждое слово, приходившее к ним из Москвы, непреложным, но теперь Москва явно признается, что чародей прельстил ее омрачением бесовским; необходимо рождался вопрос: не омрачены ли москвитяне и Шуйским? До сих пор Москва была средоточием, к которому тянули все области; связью между Москвою и областями было доверие ко власти, в ней пребывающей; теперь это доверие было нарушено, и связь ослабела, государство замутилось».
Сильная власть могла бы восстановить порядок мерами устрашения, но у Василия были связаны руки. При воцарении он целовал перед боярами грамоту, что отказывается от права карать кого бы то ни было по собственному произволу, без надлежащего следствия и суда. Иными словами, монарх поступился главным принципом «ордынского» самодержавия: что слово государя выше любых законов и что он «волен казнить своих холопей».
Лишенный «кнута», Василий не мог прибегнуть и к помощи «пряника». Лжедмитрий опустошил казну своим расточительством: подготовлениями к турецкому походу, расходами на свадьбу, подарками польским соратникам. У Шуйского не хватило денег даже на коронационные торжества; тем более ему нечем было жаловать и награждать слуг.
Всего через неделю после воцарения Василия чуть не свергли. В Кремль ворвалась толпа недовольных. Шуйский говорил боярам, плача и отдавая скипетр, что он готов уйти и пусть они выбирают царем, кого захотят.
В тот день толпу кое-как успокоили, но власть «боярского царя» всё время висела на волоске. По словам Костомарова, «природная неспособность сделала его [Шуйского] самым жалким лицом, когда-либо сидевшим на московском престоле».
Призрак Самозванца
Если уж Шуйский с трудом удерживался в собственной столице, то на периферии разброд и шатание были почти повсеместными. Отдаленные города и целые области – Тверь, Новгородчина и Псковщина, Тула, Рязань, Астрахань и Заволжье – отказывались признавать нового царя, веря, что Дмитрий жив.
Хуже всего дела обстояли на юго-западе – в местах, откуда два года назад Самозванец начал наступление на Москву. Этот очаг смуты Шуйский устроил собственными руками: желая избавиться от соратника Лжедмитрия князя Григория Шаховского, царь назначил ненадежного человека воеводой в тот самый Путивль, где была жива добрая память о «природном царевиче».
В Путивле Шаховской сразу же объявил, что настоящий царь жив и бежал в Польшу. Весь Северский край немедленно встал за Дмитрия.
И очень скоро Дмитрий нашелся. Стало известно, что спасшийся от убийц государь скрывается в Самборе у своей тещи, пани Мнишек. Выяснились и подробности. Якобы у царя был двойник, некто Барковский, которого заговорщики и умертвили, а Дмитрий благополучно избежал опасности. Правда, беглец вел себя загадочно: никому кроме тещи не показывался и ехать в Путивль не спешил.
Для потомков личность самборского затворника тайны не составляет. Это был тот самый Михайла Молчанов, который в мае прошлого года участвовал в убийстве юного Федора Годунова и после этого вошел в фавор к Дмитрию. Он не занимал видных должностей, но, по слухам, бражничал и распутничал с молодым царем. После переворота Молчанов сбежал и добрался до Самбора, где, видимо, и уговорил пани Мнишек поддержать его авантюру. Вероятно, он обещал воеводше, муж и дочь которой находились в московском заточении, что таким образом сумеет вызволить пленников.
Известно, что между Молчановым и Шаховским велась переписка. Шаховской требовал поскорее предъявить «царя Дмитрия», а Молчанов, нисколько не похожий на убитого, боялся высунуть нос из своих покоев: вокруг было слишком много людей, лично знавших Самозванца.
Возникла странная ситуация. Очень многие и в России, и в Польше ждали Дмитрия и готовились его поддержать в борьбе с Шуйским. Дмитрий рассылал повсюду свои грамоты, скрепленные царской печатью (говорят, что Молчанов при бегстве похитил ее из Кремля), но сам не появлялся. Жило одно его имя, и оно было грозной силой, но этот призрак всё никак не материализовался.
Потребность в вожде была так велика, что в отсутствие «крупного самозванца» начали появляться мелкие, совсем уж нелепые. Фантастический успех Лжедмитрия многим вскружил голову. Нашлись лихие головы, сообразившие, что самозванство – хороший способ половить рыбу в мутной воде.
Самой крупной из афер такого рода была история «царевича Петра». Этот фантом зародился в среде самой дальней группы тогдашнего казачества – терского. Атаман Федька Бодырин с ватагой человек в триста сначала собирались на Каспий пограбить восточных купцов, но потом решили, что лучше «погулять» по Волге и русским землям: оно и ближе, и проще. А чтобы придать себе больше важности и заручиться поддержкой населения, хорошо бы тоже обзавестись каким-нибудь царевичем вроде Дмитрия.
Люди немудрящие, в династических тонкостях не разбирающиеся, казаки придумали царственного отпрыска, которого в природе никогда не бывало: некоего Петра, сына Федора Иоанновича, последнего «настоящего» государя. Легенду казаки изобрели диковинную, но понравившуюся простонародью своей сказочностью. Царица Ирина-де, страшась злого Годунова, объявила, что у нее родился не человеческий детеныш, а полуребенок-полумедвежонок, сама же велела царевича отдать в люди, где он рос сиротой, «пока не набрался разуму». По другой ходившей версии, мальчика подменили посторонней девочкой, которую Годунов вскоре уморил (царевна Федосья, умершая в младенчестве, действительно существовала).
На роль «царевича» назначили молодого казака Илейку, выгодно отличавшегося от своих товарищей тем, что он однажды побывал в Москве и хоть видел столицу собственными глазами. Для царевича, согласно легенде родившегося в 1591 году, Илейка был староват, но это никого не смущало, тем более что «Петра» не очень-то показывали народу. Достаточно было того, что есть какой-то царевич, вокруг которого можно объединиться.
Началась эта эпопея еще при жизни Дмитрия, и на первых порах казаки утверждали, что Петр идет на Москву, чтобы «пособить дяде». Когда же Дмитрия убили, Лже-Петр стал самостоятельной силой. В короткое время отряд удесятерился за счет добровольцев и превратился в серьезную военную силу, свободно бродившую по Волге и Дону.
Потом Григорий Шаховской, метавшийся в Путивле без кандидата в цари, позвал «племянника» к себе, и казацко-крестьянское войско Петра переместилось в сторону польской границы.
В дальнейшем на Руси появились и другие «царевичи», один причудливей другого: Август, Лаврентий, Савелий, Василий и так далее вплоть до «царевича Мартынки» и «царевича Ерошки». Как сказали бы в более поздние времена, «идея пошла в массы».
Организаторы самборской интриги понимали, что непрезентабельный Илейка-Петр для роли царя не годился, а взять нового Дмитрия было неоткуда, поэтому Молчанову пришла в голову здравая идея. Если для народа довольно одного призрака, то можно пока обойтись и без физического воплощения Дмитрия. Гораздо нужнее настоящий вождь, который был бы полномочным представителем «законного государя» и мог бы возглавить войско – ни Шаховской, ни тем более Молчанов настоящим боевым опытом не обладали.
Молчанов стал искать подходящего человека и вскоре нашел его.
Война Болотникова
Приглядываясь к разным людям, Молчанов встретился в Самборском замке с неким Иваном Болотниковым, который, по-видимому, произвел на интригана самое выгодное впечатление. Судя по всему, это и в самом деле был молодец хоть куда. Исаак Масса пишет: «Он был детина рослый и дюжий… удалец, отважен и храбр на войне». Прибавим к этому, что, судя по дальнейшему, Болотников обладал незаурядными лидерскими качествами (хоть, как мы увидим, и не был сильным полководцем).
Год рождения Ивана Болотникова, как и происхождение, неизвестны. В молодости он был сыном боярским или, может быть, боевым холопом при воеводе князе Андрее Телятевском. Потом вдруг оказался на юге, среди казаков. Вероятно, это произошло из-за великого голода, когда огромное количество лишних ртов были выставлены своими хозяевами за ворота. Но непохоже, что Болотников бежал из-за конфликта с господином – тот потом станет соратником своего бывшего челядинца.
Будучи казаком, Иван попал в плен к туркам и был гребцом на галере. После морского сражения его как христианина освободили венецианцы. В Самбор Болотников пришел пешком, возвращаясь из Италии на родину.
Одним словом, это был человек бывалый, много скитавшийся и воевавший.
Вот как сам он (в переложении Буссова) рассказывал о самборской встрече: «Какой-то молодой человек, примерно лет двадцати четырех или двадцати пяти позвал меня к себе, когда я из Венеции прибыл в Польшу, и рассказал мне, что он Дмитрий и что он ушел от мятежа и убийства, убит был вместо него один немец, который надел его платье. Он взял с меня присягу, что я буду ему верно служить… Истинный он или нет, я не могу сказать, ибо на престоле в Москве я его не видел. По рассказам он с виду точно такой, как тот, который сидел на престоле».
От «царя Дмитрия» Болотников получил шубу, саблю, тридцать золотых и грамоту, по которой он назначался «большим воеводой», то есть главнокомандующим. В этом качестве Болотников и прибыл в Путивль к Шаховскому.
Отодвинуть на вторые роли Илейку-Петра такому человеку было нетрудно, но к этому времени в повстанческом лагере возникли и другие лидеры, с которыми у Болотникова сложились непростые отношения.
Во-первых, это был уже знакомый нам Прокофий Ляпунов, в 1605 году устроивший мятеж под Кромами. Он возглавлял сильный отряд, в основном состоявший из рязанских дворян. Во-вторых, появился другой дворянский вождь – сын боярский Истома Пашков, предводитель тульского дворянства.
Вообще складывается впечатление, что восстание Болотникова было не «народной войной против крепостничества» или крестьянским бунтом, как утверждали некоторые, прежде всего советские историки, а в первую очередь движением дворянским. Именно дворяне, недовольные воцарением Василия Шуйского, составляли основную ударную силу повстанческой армии, а среди командиров было немало аристократов, в том числе и князья: Шаховской, Мосальский, Телятевский.
Молчанов и Болотников. И. Сакуров
В Северском краю и Комарицкой волости, которые годом ранее горячо поддержали Лжедмитрия, нашлось много желающих снова встать под то же знамя. Но в распоряжении Шуйского была вся регулярная армия: стрелецкие и солдатские полки плюс та часть дворянства, которая сохраняла верность Москве.
Главной ареной боевых действий стали окрестности крепости Елец, где скопились огромные запасы снаряжения и продовольствия, которые были заготовлены для несостоявшегося турецкого похода.
Правительственный воевода князь Иван Воротынский без особенного труда одолел пестрое воинство Болотникова в сражении, но взять Елец не смог. Точно так же застрял князь Юрий Трубецкой у стен Кром – эта роковая твердыня снова упорно билась за царя Дмитрия, вернее, за его призрак.
Да, Болотников был неважным стратегом, но особенных полководческих талантов от него и не требовалось. В целом повторялась ситуация кампании 1604–1605 годов: правительственная армия, обладая решающим преимуществом в военной силе, потеряла инициативу и попусту растратила время. Пока полки проедали припасы, восстание распространялось всё шире. Скоро в московском войске началось дезертирство. Слабая власть не внушала ополченцам-дворянам страха, и они начали разъезжаться по домам. В августе 1606 года остатки армии Шуйского начали отходить в сторону Москвы.
Болотников немедленно перешел в наступление. В конце сентября под Калугой он снова потерпел поражение в бою, и опять это не изменило хода событий. Город Калуга выступил на стороне «Дмитрия», против Шуйского, а тем временем отряд Истомы Пашкова шел прямиком на столицу, не дойдя до нее всего одного перехода.
В это время от Василия отступился важный город Тула. В октябре повстанческие отряды соединились у Коломны, последней крепости на пути к Москве. Положение Шуйского стало отчаянным. Он собрал все наличные силы, поставив командующими все того же Федора Мстиславского и своего брата Дмитрия Шуйского. Оба высокородных князя были никудышными военачальниками, и в битве у села Троицкое, в 50 километрах от Кремля, правительственные войска впервые потерпели поражение.
Столица оказалась в осаде, которая продолжалась больше месяца.
Скорее всего, власть царя Василия, брошенного большинством сторонников, тогда же и пала бы, но Иван Болотников совершил роковую ошибку – следует признать, что Михайла Молчанов впопыхах выбрал на роль предводителя не самую удачную кандидатуру.
Надеясь поднять против Шуйского простой народ, Болотников стал засылать в город агитаторов, которые призывали москвичей перебить бояр, дворян и купцов, а их имущество разграбить.
Эти воззвания, с одной стороны, заставили знать и богатых людей сплотиться вокруг царя, а с другой (что было для восстания еще губительнее) насторожили и дворян осаждающего лагеря. Они понимали, что от грабежа городских усадеб недалеко до грабежа поместий.
К этому социальному конфликту прибавился личностный. Истома Пашков, примкнувший к восстанию раньше Болотникова, никак не мог смириться с ролью «второго» вождя и предпочитал действовать автономно. Когда, подойдя к Москве, повстанцы захватили царский загородный дворец в Коломенском, Пашков расположил там свою ставку, но потом подошел с основными силами Болотников и потребовал уступить резиденцию ему. Этот, в сущности, пустяшный случай окончательно испортил отношения между предводителями.
Еще большее недовольство проявлял честолюбивый Прокофий Ляпунов, вынужденный довольствоваться положением третьего из воевод – притом что он был из них самым известным. Оба дворянских лидера относились с недоверием к грамоте «царя Дмитрия», на основании которой безвестный бродяга Болотников получил место главнокомандующего.
Первым восстанию изменил Ляпунов.
15 ноября Болотников ворвался в столицу со стороны Замоскворечья, и в этот решающий момент Ляпунов и его рязанцы «градом всем от тех воров отьехаша и приехаша к Москве», то есть всем лагерем передались на сторону Шуйского. Штурм был сорван, а Ляпунов присягнул царю и получил в награду чин думного дворянина.
Две недели спустя к Василию подошли подкрепления. Вел их царский родственник Михаил Скопин-Шуйский. Воеводе едва исполнилось двадцать лет, но он обладал задатками выдающегося полководца. Болотников развернул на Скопина свои основные силы, но не смог добиться успеха, и тут восстанию изменил второй дворянский вождь – Истома Пашков. Вместо того чтобы идти на помощь Болотникову, Пашков присягнул царю Василию.
Остаток повстанческого войска, разгромленный и преданный, отступил от Москвы. Болотников – к Калуге, «царевич Петр» – к Туле.
Восстание Болотникова. А. Журавлев
Весь остаток зимне-весенней кампании 1606–1607 годов прошел в боях, причем верх одерживала то одна, то другая сторона. Пока восстание распространялось вширь, совладать с ним было невозможно: вместо одних очагов немедленно воспламенялись новые.
Но затем Болотников совершил очередную стратегическую ошибку. Он стянул все отряды в одну точку, к Туле, да еще и стал готовиться к обороне.
Пользуясь пассивностью неприятеля, Шуйский набрал огромное войско, чуть не в сто тысяч человек, сам его возглавил и повел на Тулу.
Это была неприступная крепость, а у Болотникова хватало и людей, и припасов, но участь восстания решилась еще до начала осады. Когда пожар локализован, погасить его нетрудно.
После нескольких неудачных сражений Болотников спрятался за прочными каменными стенами, уверенный, что сумеет отразить все штурмы. И действительно, первые приступы результата не дали.
И тогда царские воеводы, самым предприимчивым из которых был молодой Скопин, нашли способ одолеть врага без дальнейшего кровопролития.
У стен Тульской крепости протекала река Упа, а сам город лежал в низине. И вот один из царских воинов, некий дворянин Кровков, подал челобитную, в которой предлагал затопить Тулу, перегородив реку: «и вода де будет в остроге и в городе, и дворы потопит, и людем будет нужа великая, и сидеть им в осаде не уметь». Идею приняли не сразу, она показалась царю фантастической. Но никак иначе взять город было нельзя, и решили попробовать.
Сначала вдоль низкого берега Упы возвели дамбу длиной в полкилометра, чтобы вода не растеклась по равнине. Потом заперли реку: каждый ратник притащил на себе по мешку с землей, и так перегородили течение. Тем временем подошла осень, и дело довершили дожди.
Скоро Тула превратилась в озеро, из которого торчали крыши домов и стены кремля. Осажденные сгрудились на немногих сухих участках, почти все припасы погибли. «И людем от воды учала быть нужа большая, а хлеб и соль у них в осаде был дорог, да и не стало», – пишет очевидец. К тому же еще начались болезни.
Отрезанным от внешнего мира защитникам казалось, что подмоги ждать неоткуда и надеяться не на что (в этом, как будет видно из следующей главы, они ошибались). Болотников начал переговоры о капитуляции, но не безоговорочной, а на определенных условиях: царь должен был поклясться, что никого из повстанцев не казнит.
Шуйский пообещал, и 10 октября 1607 года после трех с лишним месяцев «сидения» гарнизон сдался. Иван Болотников, преклонив перед царем колени и положив себе на шею саблю, сказал, что верно служил «тому, кто называет себя Дмитрием», и так же верно будет служить царю Василию.
Единственным, кого предали смерти, был Илейка-Петр, посмевший объявить себя царевичем. Остальных повстанцев Шуйский помиловал, но предводителей взял под стражу и разослал по отдаленным тюрьмам. Болотникова отправили на север, в Каргополь. Там этого опасного человека, выждав некоторое время, сначала ослепили, а затем «посадили в воду», то есть утопили.
Но подавление болотниковского восстания не принесло покоя ни «замутившейся» стране, ни слабому монарху.
Двоевластие
Новый Лжедмитрий
Причина покладистости, которую проявил царь в переговорах с Болотниковым, объяснялась просто. Затягивать осаду было ни в коем случае нельзя. Тот, кого повстанцы уже отчаялись дождаться, наконец появился: живой Дмитрий, и он шел к ним на выручку. Если бы в Туле об этом узнали, ни за что бы не сдались.
Самозванец, известный в истории под именем Лжедмитрия II, или Тушинского Вора, не имел никакого отношения к интриге Михайлы Молчанова. У новой авантюры были другие создатели. В отличие от первого Лжедмитрия, второй был не столько инициатором событий, сколько жертвой обстоятельств – можно сказать, «самозванцем поневоле».
Кем на самом деле был этот проходимец, опять-таки в точности неизвестно. На первых порах ходили слухи, что он поповский сын – то ли Митька, то ли Матюшка. Родом он был, по-видимому, из Белоруссии, так что говорил и по-русски, и по-польски.
Дотошные иезуиты, проведя расследование, пришли к выводу, что самозванец был крещеным иудеем Богданкой. Эта идея впоследствии очень понравилась официальной Москве. После гибели Лжедмитрия II объявили, что в его вещах найдены бумаги на еврейском языке и талмуд – то есть получалось, что злодей тайно держался чужой религии.
Очень вероятно, насчет иудейства – выдумка, призванная подчеркнуть «неправославие» Тушинского Вора, однако несомненно он происходил из белорусских социальных низов. Манеры, речь, весь стиль поведения выдавали в нем простолюдина.
Правдоподобней всего выглядит версия, согласно которой самозванец был сначала учителем в Шклове, а потом слугой у могилевского попа.
Судя по всем рассказам, человечишка это был никудышный – трусоватый, неумный, лживый, подверженный всяким мелким порокам. В конце концов его выгнали из слуг, и он оказался в безвыходном положении.
Весной 1607 года в белорусском городке Пропойск (70 километров от Могилева) Митьку-Матюшку-Богданку за что-то посадили в тюрьму – якобы по подозрению в шпионстве, хоть и непонятно, какому государству мог понадобиться шпион в Пропойске. Не исключено, что бродяга попросту попался на воровстве или еще каком-то преступлении.
Здесь, не от хитрости и ума, а с перепуга, ожидая кары, узник объявил, что он не абы кто, но важная персона – родственник убитого царя Дмитрия, скрывающийся от врагов. С этой уловки и начались большие приключения маленького человека.
Неловкое вранье лишь отсрочило бы расплату, если б поглазеть на «царского родственника» не пришел один поляк, ротмистр Миколай Меховецкий. Он командовал небольшим отрядом, участвовавшим в московском походе, и после падения Лжедмитрия I остался не у дел. Тогда по приграничным областям России и Польши бродило множество подобных кондотьеров, которые искали способ прокормиться.
Лжедмитрий II. Фантазийный рисунок XIХ в.
Меховецкий видел в Москве первого самозванца и решил, что пропойский бродяга похож на него «издали», то есть ростом и фигурой. В те времена, когда народ мог увидеть монарха самое большее с изрядного расстояния, этого было достаточно. Шляхтич, конечно, понимал, что этот шут никакой не царь, но знал, с каким нетерпением на Руси ждут воскресшего Дмитрия, и решил не упускать такого случая. Очень уж дальних планов поляк скорее всего не строил, в этом смысле мало отличаясь от казацкого атамана Федьки с его «царевичем Петром». Выступая под знаменем законного государя, можно было неплохо поживиться на русских просторах.
Кажется, тюремный сиделец сначала очень испугался неожиданного предложения. Но выбор был такой: или соглашаться на роль помазанника Божия, или пропадать прямо сейчас.
Меховецкий объявил, что неведомый бродяга – не царский родственник, а сам царь. Для Пропойска ротмистр, явившийся туда во главе собственного конного отряда, был важной персоной, к словам которого нельзя не прислушаться. Да и местным жителям, подданным польского короля, наверное, было все равно: царь так царь.
В любом случае чудесный гость в местечке не задержался. Меховецкий перевез его на русскую сторону границы, в городок Стародуб, откуда во все стороны поскакали гонцы и полетели «прелестные письма».
Скромное начало
Как и предполагал Меховецкий, долгожданная весть о возвращении Дмитрия воспламенила многих. Весь этот край, в свое время первым выступивший за предыдущего самозванца, был настроен против московской власти. К Стародубу стали стекаться и ветераны недавней войны, и новые добровольцы из Польши и казацких краев.
Несколько городов, в числе которых были Путивль, Новгород-Северский и Чернигов, охотно присягнули Дмитрию. «Царь» даже собрал при себе «Боярскую думу», но на первых порах ее состав выглядел весьма скромно – «настоящих» бояр взять было неоткуда.
Истинный предводитель Меховецкий объявил себя гетманом. Царя он все время держал при себе и старался лишний раз людям не показывать – очень уж тот был несолиден.
За лето в стародубском лагере набралось тысячи три разношерстного войска. В начале сентября оно тронулось в поход.
Шли на Тулу, вроде бы спасать болотниковцев, но двигались небыстро – армия была невелика. Города сами отворяли ворота. Сдались Брянск, Белев. 8 октября разросшееся войско гетмана Меховецкого одержало победу в первом более или менее серьезном столкновении с правительственными отрядами, но тут ситуация коренным образом переменилась.
Не зная об успехах «Дмитрия», Болотников капитулировал, и Меховецкий оказался один против всей мощи Шуйского. Брянск, находившийся в тылу у мятежников, сразу же перешел на другую сторону. Нужно было отбить его обратно, но на сей раз ворота не открылись, а взять город штурмом не удалось.
Затем подошли царские полки и нанесли Меховецкому поражение. К тому же заволновались «литовские люди», которым нравилось наступать, но не хотелось сложить голову за гиблое дело. Забрав награбленную добычу, большинство поляков и запорожцы покинули лагерь.
К середине декабря армия почти растаяла. Меховецкий увел остатки к городу Орлу, сохранившему верность «царю Дмитрию».
Шуйский в очередной раз совершил ошибку, не добив самозванца в его зимнем логове. Держать дальше большое войско было дорого, оно устало, все хотели по домам. Авантюра нового самозванца представлялась пустяком по сравнению с мятежом Болотникова, и царю казалось, что гроза рассеялась.
Но закончилась не война, закончилась лишь ее первая кампания.
Серьезные игроки
Если бы главой предприятия и дальше оставался мелкий авантюрист Меховецкий, оно вероятнее всего действительно рассыпалось бы. Слишком жалок был «царь», которого собственные польские опекуны презрительно именовали «цариком», слишком мало было денег, слишком мало военной силы.
Но в это время в Польше завершилась длительная внутренняя распря, так называемый «рокош». Король наконец одолел непокорных магнатов, и с обеих сторон освободилось множество сабель. Бесприютные шляхтичи и безработные наемники помнили об успехе первого Дмитрия, были наслышаны о лихом московском походе, о богатой добыче, о щедрых наградах.
На Русь, в лагерь Дмитрия начали прибывать новые люди. В основном это были опытные, хорошо вооруженные воины.
Вскоре появились и серьезные игроки, не чета ротмистру Меховецкому.
Самым заметным из них был молодой князь Роман Ружинский, человек смелый и энергичный. Ему хотелось повторить успех Ежи Мнишека, сумевшего посадить на московский трон своего ставленника (во всяком случае, так победу Дмитрия воспринимали в Польше).
В апреле 1608 года Ружинский явился в Орел с большим отрядом пехоты и кавалерии, что сразу сделало его хозяином положения. Ни с «гетманом», ни тем более с «цариком» магнат церемониться не стал. Первого он выгнал, заняв место главнокомандующего сам, а второго поставил перед фактом. (Меховецкий не смирился со своим поражением, долго интриговал, плел заговоры, и в конце концов Ружинский лично зарубил его прямо на глазах у Лжедмитрия.)
Тогда же в лагере инсургентов появились еще три ярких военачальника, каждый из которых сыграет в истории Смуты важную роль – крупнее, чем сам Ружинский.
Во-первых, это был усвятский староста Ян Сапега (кузен литовского канцлера Льва Сапеги), известный в Польше удалец. Он привел собственное войско, которое в дальнейшем оставалось под его началом и не сливалось с остальными силами.
Не меньшим приобретением для орловского лагеря стал полковник Александр Лисовский, мастер конного боя, прославившийся дерзкими рейдами вглубь неприятельской территории.
Но самым крупным деятелем гражданской войны суждено было стать не шляхтичу, а плебею – Ивану Заруцкому.
Иван Мартынович Заруцкий был из мещан украинского города Тернополь. Год его рождения неизвестен, обстоятельства ранней жизни туманны.
Кажется, он был захвачен в плен крымцами во время какого-то из набегов. Потом бежал из плена на Дон, поступил в казаки. Участвовал во всех этапах гражданской войны: и в походе первого Лжедмитрия, и в движении Болотникова. Благодаря воинским талантам Заруцкий выдвинулся из рядовых казаков в командиры. Современник-поляк называет его в это время ротмистром, русские источники – атаманом.
Тульской блокады Иван избежал, потому что в это время отправился навстречу второму Лжедмитрию, где вскоре занял место предводителя казачьей части войска. Все признавали доблесть атамана, но известно про него и то, что он был «сердцем лют и нравом лукав». К этому следует прибавить, что Заруцкий отличался еще и дерзостью. Пишут, что однажды «царик», желая покрасоваться перед поляками своей рыцарственностью, затеял турнир и выбрал в соперники богатыря-атамана, уверенный, что тот поддастся. Но Заруцкий не чинясь первым же ударом вышиб «великого государя» из седла, на чем турнир и завершился.
Имея таких соратников и получая из Польши все новых волонтеров, князь Ружинский начал активно готовиться к летней кампании.
Читать бесплатно другие книги:
