Элеанор Олифант в полном порядке Ханимен Гейл

31

Прошло несколько недель, и сеансы с Марией Темпл стали естественной и неотъемлемой частью моей повседневной жизни. Несмотря на ветер, было приятно выйти из дома, так что я предпочла пройтись пешком, а не ехать в автобусе, и насладиться остатками солнечного света и тепла. На улице было полно людей, которые решили поступить так же. Ощущать себя частью толпы было приятно, и я находила тихое удовольствие в мимолетном контакте с окружающими. Я бросила двадцатипенсовую монетку в бумажный стаканчик мужчины, сидевшего на тротуаре с очень симпатичной собакой. Потом купила в булочной «Греггз» пончик со сливочной помадкой и на ходу его съела. Улыбнулась на редкость уродливому младенцу, грозившему мне своим кулачком из аляповатой коляски. Замечать детали было здорово. Все эти крохотные кусочки жизни собирались вместе и помогали тебе почувствовать, что ты тоже частичка человечества, не без пользы занимающая свое место, каким бы крохотным оно ни было. Я размышляла об этом, дожидаясь, пока переключится светофор. В этот момент кто-то дотронулся до моего плеча. Я подпрыгнула.

– Элеанор?

Это была Лаура. Выглядела она, как всегда, как куколка. В последний раз я видела ее на поминках Самми.

– Ой, привет, – сказала я. – Как твои дела? Прости, что мне не удалось поговорить с тобой на похоронах твоего отца.

Она засмеялась.

– Не переживай, Элеанор, Рэй объяснил мне, что в тот день ты была немного под мухой.

Мои щеки вспыхнули, и я опустила глаза на тротуар. Кажется, в тот день я выпила довольно много водки. Лаура легонько хлопнула меня по руке.

– Не глупи, поминки для того и существуют, чтобы немного выпить и поболтать! – сказала она с улыбкой.

Я пожала плечами, по-прежнему не поднимая взгляд.

– Красивая прическа, – радостно отметила она.

Я кивнула, подняла голову и посмотрела в ее подведенные карандашом глаза.

– На самом деле, немало людей высказали такое же мнение, – ответила я, чувствуя себя немного увереннее, – что подталкивает меня к выводу, что ты выполнила свою работу прекрасно.

– Приятно слышать! Ты можешь когда угодно забежать в салон – я всегда найду для тебя окошко. Ты была так добра к моему отцу.

– Это он был ко мне добр, – ответила я, – тебе очень с ним повезло.

Ей на глаза навернулись слезы, но она тут же их сморгнула – наверняка не без помощи огромных искусственных ресниц, приклеенных к ее верхним векам. Светофор на пешеходном переходе замигал.

– Рэймонд говорил, насколько вы оба к нему привязались, – тихо сказала она.

Потом взглянула на часы и воскликнула:

– О боже, прости, Элеанор, мне надо бежать – машина на платной стоянке, а ты знаешь, как там злятся, если хоть на минуту опоздаешь.

Я понятия не имела, о чем она говорит, но ничего не сказала.

– Вообще-то в выходные я увижу Рэймонда, – с улыбкой сказала она, слегка касаясь моей руки, – на самом деле он довольно мил, правда? Из тех, на кого сначала не обращаешь внимания, но потом, познакомившись поближе… – она снова улыбнулась. – Так что в субботу я передам ему от тебя привет, – сказала она.

– В этом нет необходимости, – ответила я, немного раздраженная, – недавно мы с ним отобедали, что происходит нередко. Какая жалость, что я тебя увидела только сегодня – а то могла бы передать ему привет от тебя.

Она уставилась на меня.

– Я… я не знала, что вы так тесно общаетесь…

– Мы обедаем еженедельно, – ответила я.

– Ах, обедаете… тогда ладно! – сказала она и по какой-то причине развеселилась. – Ну, как я уже говорила, мне пора бежать. Была рада встретить тебя, Элеанор!

Я на прощание махнула ей рукой. Просто невероятно, как проворно она ухитрялась бежать на своих каблуках. Мне стало страшно за ее лодыжки. К счастью, они выглядели довольно крепкими.

Сегодня на Марии Темпл были желтые колготки, дополненные лиловыми ботильонами. Желтые колготки не украшают мускулистые икры, отметила я.

– Элеанор, возможно, мы могли бы вернуться к разговору о вашей матери? Не попробовать ли нам…

– Нет, – сказала я.

Тишина.

– Хорошо, хорошо. Может, тогда расскажете об отце? До сих пор вы о нем еще ни разу не упоминали.

– У меня нет отца, – сказала я.

Опять эта жуткая тишина. Это раздражало, но в конечном счете тактика Марии сделала свое дело. Молчание длилось целую вечность, и в конце концов я не смогла его больше выносить.

– Мамочка говорила, что… думаю, что ее… знаете, когда я была ребенком, она напрямую об этом не говорила, но, повзрослев, я пришла к выводу, что она стала жертвой… сексуального насилия, – сказала я, выразившись довольно неэлегантно. – Мне неизвестно, как его зовут, и я никогда его не видела.

Мария писала что-то в своем блокноте. Потом подняла глаза.

– Скажите, а вам хотелось бы иметь отца? Или человека, который бы его заменил? Вы испытывали в нем потребность?

Я посмотрела на свои руки. Как же это было трудно – говорить в открытую о подобных вещах, вытаскивать их для пристального рассмотрения, хотя они прекрасно себя чувствовали на своем обычном месте, надежно спрятанные.

– Человек не может испытывать потребность в том, чего никогда не имел, – наконец ответила я.

Эту фразу я где-то вычитала, и она была похожа на правду.

– Сколько я себя помню, всегда были только я и… она. Больше ни с кем нельзя было поговорить или поиграть, ни с кем у меня нет общих детских воспоминаний. Однако мне не кажется, что это так уж необычно. И в любом случае, мне это никак не навредило.

Я почувствовала, что эти слова кислой горечью отозвались в желудке, закручиваясь там вихрем.

Мария продолжала писать, не поднимая головы.

– Ваша мать когда-нибудь говорила о совершенном над ней насилии? Она знает, кто это сделал?

– Во время нашего первого разговора я, кажется, ясно дала понять, что не желаю о ней говорить.

Она заговорила очень мягко:

– Конечно. Не волнуйтесь, Элеанор, если не хотите, мы не будем о ней разговаривать. Я упомянула о ней лишь в связи с вашим отцом. Я пытаюсь что-то о нем выяснить, понять, какие вы испытываете к нему чувства.

Я задумалась.

– Я не испытываю к нему никаких чувств, Мария.

– Вы никогда не думали о том, чтобы его найти?

– Насильника? Вот уж не думаю.

– Взаимоотношения дочери и отца порой оказывают влияние на ее дальнейшие отношения с мужчинами. Что вы об этом думаете, Элеанор?

Я взвесила ее слова.

– Ну, – сказала я, – мамочка не особенно жаловала мужчин. Впрочем, на самом деле она никого не жаловала. Она считала, что большинство людей нам не подходят, независимо от их пола.

– Что вы имеете в виду? – спросила Мария.

Ну, вот мы и опять подобрались к мамочке, хотя я категорически это запретила. Однако, к немалому моему удивлению, я начала получать удовольствие оттого, что безраздельно владею вниманием Марии Темпл. Возможно, дело было в отсутствии зрительного контакта. Я расслаблялась, как будто просто беседовала сама с собой.

– Мамочка хотела, чтобы мы взаимодействовали только с правильными, хорошими людьми, – она много об этом говорила. Она требовала, чтобы мы вежливо разговаривали, соблюдали этикет. Как минимум час в день заставляла нас учиться красноречию. У нее… скажем так, она применяла довольно прямолинейные методы воспитания, если мы говорили или делали что-то не то. То есть постоянно.

Мария кивнула, приглашая меня продолжать.

– Она утверждала, что мы заслуживаем всего самого лучшего и что даже в самых стесненных обстоятельствах должны вести себя как подобает. Порой у меня возникало впечатление, что она считала нас чем-то вроде августейших особ в изгнании… родственниками низвергнутого царя или короля, что-то такое. Я старалась изо всех сил, но все равно мне не удавалось выглядеть и вести себя так, как она считала нужным. И она очень огорчалась и сердилась. Заметьте, это касалось не только меня. Никто и никогда не был достаточно хорош. Она всегда говорила, что мы должны стараться на случай, если нам встретится тот, кто достаточно хорош. – Я покачала головой. – Полагаю, поэтому я здесь в итоге и оказалась. Я все пыталась найти кого-то приличного, запуталась и превратила свою жизнь в сплошной бардак.

Я осознала, что дрожу всем телом, будто мокрый пес в холодное утро. Мария взглянула на меня.

– Давайте двинемся дальше, – мягко сказала она. – Не могли бы вы рассказать немного о том, что случилось после того, как вы с вашей матерью пошли разными путями? Каков был ваш опыт пребывания под опекой?

– В приемных семьях все было… в порядке. В детском доме все было… в порядке. Меня никто не обижал, мне всегда было что есть и пить, у меня была одежда, обувь, крыша над головой. Я каждый день ходила в школу, пока мне не исполнилось семнадцать, потом поступила в университет. Мне правда не на что жаловаться.

– А как насчет других ваших потребностей, Элеанор? – очень тихо спросила Мария.

– Боюсь, я не до конца вас понимаю, – озадаченно сказала я.

– Чтобы быть здоровыми, счастливыми личностями, людям нужно удовлетворять самые разные потребности. То, о чем вы сейчас говорили, относится к самым базовым, физическим нуждам, таким как пища, кров и тепло. А как насчет ваших эмоциональных потребностей?

Я была совершенно сбита с толку.

– Но… у меня нет эмоциональных потребностей, – сказала я.

Какое-то время мы обе молчали. Наконец Мария откашлялась и произнесла:

– Они есть у каждого, Элеанор. Мы все – а в особенности дети – должны знать, что нас любят, ценят, понимают и принимают такими, какие мы есть…

Я ничего не ответила. Для меня это было открытием. Я подождала, пока эта идея уляжется у меня в голове. Она выглядела убедительно, но нуждалась в длительном, тщательном рассмотрении в тиши и одиночестве моей квартиры.

– В вашей жизни, Элеанор, когда-нибудь был человек, выполняющий подобную роль? Человек, который вас понимал? Который любил вас такой, как есть, безоговорочно?

Моей первой реакцией, конечно же, было сказать «нет». Мамочка совершенно точно не попадала под эту категорию. Но что-то – или кто-то – теребил меня, тихонько дергая за рукав. Я попыталась проигнорировать ее, но она не уходила, с этим тоненьким голоском, этими маленькими ручками.

– Я… Да.

– Не торопитесь, Элеанор, время у нас есть. Что вы помните?

Я глубоко вздохнула и мысленно вернулась в наш дом, но только в другой, хороший день. Полосы солнечного света на ковре, доска для игры на полу, пара костей, две яркие фишки.

– Светло-карие глаза. Как у собаки… Но у меня никогда не было домашних животных…

Я чувствовала растерянность, тоску, резь в желудке, тупую боль в глотке. Где-то там притаилось воспоминание, где-то глубоко, слишком мучительное, чтобы к нему прикасаться.

– Ну все, все, – мягко произнесла Мария, передавая мне пачку бумажных платков «мужского» формата, – наше время почти истекло. – Она вытащила свой ежедневник. – Значит, встретимся через неделю в это же время и вернемся к этому разговору?

Я не верила своим ушам. Такая огромная работа, я была так близко, а она опять вышвыривает меня на улицу? После всего, что я рассказала, всего, что я открыла и могла бы открывать и дальше? Я швырнула салфетку на пол.

– Идите вы к черту, – спокойно сказала я.

32

Гнев – это хорошо. Так сказала Мария, когда я надевала пальто. Раз я наконец нашла в себе гнев, значит, я начала очень важную работу, начала распутывать и анализировать проблемы, погребенные слишком глубоко. Раньше мне не приходилось об этом думать, но, полагаю, до сегодняшнего дня я ни разу не испытывала настоящий гнев. Да, я раздражалась, скучала, грустила, но никогда не злилась. Мария, вероятно, была права: скорее всего, со мной произошло нечто такое, из-за чего я должна была разгневаться. Мне не доставляло удовольствия испытывать эту эмоцию, и уж тем более я не должна была направлять ее в сторону Марии Темпл, которая просто выполняла свою работу. Сразу после своей вспышки я горячо попросила прощения, и Мария отнеслась ко мне с большим пониманием и даже казалась весьма довольной. Но все-таки я не буду брать в привычку посылать окружающих к черту. Бранные слова – отличительный признак прискорбно убогого словарного запаса.

В довершение ко всему я пыталась найти для себя новые ритуалы, но это оказалось непросто. Больше девяти лет подряд я просыпалась, ехала на работу, возвращалась домой. По выходным пила свою водку. Теперь все это не годилось. Я решила тщательно убрать всю квартиру. Я видела, какая она неопрятная и запущенная. Она выглядела так же, как я себя чувствовала, – нелюбимой, всеми брошенной. Я представила, как приглашу к себе кого-нибудь на ланч, скорее всего, Рэймонда, попыталась взглянуть на квартиру его глазами. И поняла, что вполне могу внести некоторые улучшения – обойдутся они мне совсем недорого, но зато очень многое изменят. Новый цветок в горшке, несколько ярких подушек. Мне вспомнился дом Лауры, такой элегантный. У нее был дом для нее одной и работа, даже собственный бизнес. Лаура определенно жила, а не просто существовала. Она казалась счастливой. Значит, это возможно.

Звонок в дверь заставил меня подпрыгнуть и прервать уборку. Этот звук я слышала нечасто. Отодвигая задвижку и отпирая замки, я, как и обычно, была немного насторожена – сердце стучало чуть быстрее, руки слегка дрожали. Я приоткрыла дверь на длину цепочки и выглянула. На моем коврике, притопывая по нему ногой в кроссовке, стоял молодой парень в спортивном костюме. Все его тело вибрировало от бурлившей в нем энергии. Бейсболку он надел козырьком назад. Зачем? Я инстинктивно попятилась.

– Олифант? – спросил он.

Я опасливо кивнула. Он скрылся из виду, но уже через мгновение появился вновь с огромной корзиной цветов, завернутой в целлофан и обвязанной ленточками, и протянул ее мне. Я сняла цепочку и робко ее приняла, страшась какого-нибудь подвоха. Он порылся в кармане куртки и извлек какой-то черный гаджет.

– Распишитесь вот здесь, пожалуйста, – сказал он, протягивая пластиковое стило, хранившееся – о ужас! – у него за ухом.

Я воспроизвела свою уникальную подпись, на которую он даже не взглянул.

– Счастливо! – сказал он, уже устремляясь вниз по ступеням.

Мне еще не доводилось видеть человеческое тело, заключающее в себе столько энергии.

К целлофану был прикреплен крохотный, будто для хомячка, конверт. Внутри него обнаружилась визитная карточка – совершенно белая – со следующими словами:

Поправляйся поскорее, Элеанор! Мы все думаем о тебе. С любовью и наилучшими пожеланиями, Боб и все остальные в «Бай Дезайн». Тысяча поцелуев.

Я взяла корзину и отнесла ее на кухню. Думают обо мне. Когда я сняла целлофан, из-под него хлынул сладкий и пьянящий запах летнего сада. Они думали. Обо мне! Я села, провела пальцами по лепесткам красной герберы и улыбнулась.

Аккуратно поставив цветы на журнальном столике, я продолжила свое медленное продвижение по комнатам и, отчищая их, размышляла, что значит обустроить дом. У меня не было опыта, на который можно было бы опереться. Я распахнула окна, нашла по радио ненавязчивую музыку и по очереди отдраила каждое помещение. Некоторые пятна на ковре не сходили, но большинство вывести все же удалось. У меня набралось четыре черных пластиковых мешка с мусором – старые кроссворды, засохшие ручки и уродливого вида безделушки, копившиеся у меня долгими годами. Книги я перебрала и сложила ненужные в стопку, чтобы отнести их (а в некоторых случаях и вернуть) в благотворительный магазин.

Недавно я дочитала огромный том по менеджменту, явно предназначенный для психопатов, напрочь лишенных здравого смысла (на редкость опасное сочетание). Я всегда любила читать, хотя никогда толком не понимала, как подобрать подходящий материал. В мире так много книг – как отличить хорошие от плохих? Как узнать, какая соответствует твоим вкусам и интересам? По этой причине я всегда беру первую попавшуюся книгу. Любые попытки производить отбор заранее обречены на провал. Обложки в этом деле не помогают, ведь на них пишут только хорошее, и я на своем опыте убедилась, что написанное редко соответствует действительности. «Головокружительно». «Поразительно». «Уморительно смешно». О нет.

Единственным критерием для меня является чистота книги, из-за чего я вынуждена игнорировать значительное количество чтива, выставляемого на продажу в благотворительных магазинах. По той же причине я не хожу в библиотеки, хотя не только в принципе, но и в действительности каждая из них представляет собой животворный дворец чудес. Библиотеки, дело не в вас, дело во мне, как принято говорить. Представлять, что книга прошла через множество немытых рук: ее читали в ванных, разрешали садиться на нее собакам, ковыряли в носу, оставляя на страницах козявки… Ели чипсы со вкусом сыра, а потом читали несколько глав, не помыв рук… Я просто не могу. Нет, мне интересны книги, побывавшие у одного-единственного аккуратного владельца. Вот в «Теско» книги всегда чистые и красивые. Порой в день зарплаты я иду туда и балую себя парочкой таких томов.

По окончании уборки квартира стала чистой и почти полностью пустой. Я налила себе чая, устроилась в гостиной и обвела ее взглядом. Надо всего-то повесить на стены пару фотографий или картин, а на пол бросить коврик. Несколько новых растений в горшках. Прости, Полли. Пока что эту роль выполнят цветы в вазе.

Я глубоко вздохнула, взяла пуфик и принялась запихивать его в мешок для мусора. Это была нелегкая борьба. Сражаясь с ним, я вдруг представила, как сейчас выгляжу со стороны: стою посреди гостиной, обвив руками огромную лягушку, и пытаюсь придавить ее к земле. Сначала я фыркнула, потом начала смеяться и хохотала, пока у меня не заболела грудная клетка. Когда я наконец встала и завязала мешок, по радио зазвучала бодрая поп-музыка, и я поняла, что чувствую себя… счастливой. Такое странное, необычное чувство – мирное и светлое, будто я проглотила солнечный луч. Еще утром я была в ярости, а теперь стала спокойна и счастлива. Я постепенно привыкала испытывать весь спектр доступных человеку эмоций, познавать их интенсивность и скорость, с которой они могут сменять друг друга. До недавнего времени каждый раз, когда эмоции, чувства грозили выбить меня из колеи, я заливала, топила их. Это позволяло мне существовать. Но теперь я начинала понимать, что нуждаюсь, хочу чего-то большего.

Я вынесла мусор, а вернувшись, почувствовала, что в квартире пахнет лимоном. Приятно было войти в нее. Я поняла, что обычно не замечаю того, что вокруг. Как на сегодняшней утренней прогулке до кабинета Марии Темпл. Когда останавливаешься, чтобы посмотреть по сторонам, увидеть всякие незначительные детали, на душе становится… светлее.

Возможно, если у тебя есть семья или друзья, они помогают обращать внимание на мелочи. Они могут даже указывать на них. Я выключила радио и теперь сидела на диване в тишине со второй чашкой чая. До моего слуха доносились лишь тихий шелест ветра, проникающего в открытые окна, да смех двух мужчин внизу. Была середина буднего дня. Обычно я в это время находилась на работе, смотрела, как стрелки часов приближаются к пяти, представляла, как съем пиццу с водкой вечером пятницы, а потом три раза подряд провалюсь в продолжительный сон в ожидании понедельника. Если не считать одной рюмки в пабе, водку я не пила вот уже несколько недель. Мне всегда казалось, что она помогает мне уснуть, но теперь я спала крепче и глубже, чем когда-либо, и меня не тревожили неприятные сны.

Меня напугал какой-то электронный звук, и я чуть не пролила чай. Пришла смс. Я побежала в прихожую за телефоном. На экране мигала небольшая иконка с изображением конверта:

Как насчет этого вечера?

Я могу прийти?

У мня сюрприз! Р

Сюрприз! Я ответила немедленно:

Да. Элеанор О.

Никто и никогда еще не просил разрешения меня навестить. Социальный работник просто назначал время, а техник, снимающий показания счетчика, являлся без предупреждения. Сознавая, что предыдущий визит не доставил Рэймонду особого удовольствия – как и мне, – я решила попытаться загладить неприятное впечатление. Надев телогрейку, я отправилась в магазин на углу. Когда звякнул электронный звонок, мистер Дьюан, читавший газету, поднял глаза. Должно быть, это беспрестанное тренькание здорово отвлекает.

Мистер Дьюан настороженно улыбнулся. Я взяла корзину, положила в нее молоко, пачку чая в пакетиках и лимон, чтобы порезать в том случае, если Рэймонд предпочитает пить с ним чай. Я провела немало времени между полок, так как глаза мои разбегались. В конце концов взяла печенье с изюмом и добавила к нему пачку розовых вафель – полагаю, хорошо предлагать гостям несколько угощений на выбор. Я задумалась, не предпочтет ли Рэймонд что-нибудь соленое, и положила в корзину крекеры и сырную нарезку. Все опции проработаны.

Я встала в очередь и даже не пыталась подслушивать, но все же невольно стала свидетелем разговора стоявшей передо мной пары. В конце концов я почувствовала необходимость вмешаться и предоставить им помощь.

– Тажин, – сказала я.

Никакого ответа. Я вздохнула и медленно подалась вперед.

– Tagine, – медленно и отчетливо произнесла я, с (как мне показалось) весьма приемлемым французским произношением.

– Простите? – спросила женщина, судя по тону, даже не думая извиняться.

Мужчина просто уставился на меня с видом, который можно было бы квалифицировать как слегка враждебный.

– Вы не смогли вспомнить название предмета, который вы описали как «керамический горшочек с островерхой крышкой», который некая «Джудит», кто бы она ни была, включила в список своих свадебных подарков, вследствие чего вы, – я слегка кивнула головой женщине, – определили ее выражением «претенциозная коза».

Теперь, когда я овладела этим жестом, мне очень нравилось шевелить пальцами, изображая кавычки.

Поскольку мне никто не ответил, я посчитала это приглашением продолжать.

– Тажин – это традиционный североафриканский сосуд для приготовления пищи, – с готовностью произнесла я, – обычно его изготовляют из обожженной глины и покрывают сверху цветной глазурью. Так же называется и рагу, которое в нем готовят.

Челюсть мужчины немного отвисла, в то время как губы женщины медленно вытянулись в одну тонкую, тугую линию. Она повернулась к своему спутнику, и они принялись перешептываться, то и дело бросая на меня взгляды.

Больше никто ничего не сказал, хотя, расплатившись за покупки и направившись к выходу, они продолжали на меня оглядываться. Ни слова благодарности. Я слегка махнула им рукой.

Когда я подошла к кассе, мистер Дьюан тепло мне улыбнулся.

– Масштаб грубости и совершеннейшее незнание правил приличия среди масс народонаселения не перестает повергать меня в уныние, мистер Дьюан, – сказала я, качая головой.

– Рад вас снова видеть, мисс Олифант, – ответил он, понимающе улыбаясь, – выглядите просто отлично.

Я почувствовала, что засияла в ответ.

– Большое вам спасибо, мистер Дьюан, – сказала я, – я тоже очень рада вас видеть. Замечательный сегодня день, правда?

Он с тем же радостным видом кивнул и стал пробивать покупки. Потом улыбка на его лице слегка померкла.

– Что-нибудь еще, мисс Олифант?

За его спиной в сиянии ламп искрились бутылки – красные, золотистые и прозрачные.

– Да! Чуть не забыла! – сказала я, потянулась к стойке с прессой и взяла «Телеграф».

Мне не терпелось вновь приняться за кроссворды.

* * *

Вернувшись домой, я включила газовый камин и выставила две чашки. Жаль, что они были не одинаковые, но я была уверена, что Рэймонду это не важно. Я нарезала лимон и выложила кружком печенье и вафли, чередуя их, на моей любимой тарелке с цветочным узором. Соленые закуски решила оставить про запас. Ни к чему слишком безумствовать.

Когда прозвенел звонок (чуть позже, чем предполагалось), я успела решить только половину кроссворда, несколько подрастеряв навыки. Из-за мук голода мне пришлось съесть несколько угощений, поэтому выложенный на тарелке круг теперь был неполным. Какая жалость.

В одной руке Рэймонд держал картонную коробку с ручками, в другой – здоровенный набитый пластиковый пакет. Вконец запыхавшись, он поставил на пол свою ношу, не спрашивая у меня разрешения, и стал снимать куртку, отдуваясь и дыша тяжело, как выбросившийся на берег кит. Курение убивает.

Куртку он протянул мне, и я на несколько секунд непонимающе уставилась на нее, пока не осознала, что мне полагается ее повесить. Ничего подходящего у меня не было, поэтому я попросту как можно аккуратнее сложила ее вчетверо и опустила на пол в углу прихожей. Вид у Рэймонда был не очень довольный, но я не могла понять почему. Эта куртка не казалась дорогой.

Я проводила его в гостиную и предложила чаю. Он казался очень возбужденным.

– Потом, потом! – сказал он. – Сначала, Элеанор, обещанный подарок.

– Давай, – сказала я, собираясь с духом.

Мой опыт сюрпризов весьма ограничен и назвать его особо положительным нельзя. Рэймонд сходил за картонной коробкой и поставил ее на пол.

– Учти, – сказал он, – тебе не обязательно в это ввязываться. Мама будет просто счастлива взять все на себя. Просто я подумал, что… в общем…

Он аккуратно открыл крышку, и я инстинктивно отступила на шаг назад.

– Ну, давай, маленькая моя, – промолвил он нежным, воркующим тоном, которого я раньше никогда у него не слышала, – не бойся…

Он засунул руки внутрь и вытащил из коробки самую толстую кошку, какую мне когда-либо доводилось видеть. Теоретически она была черная как смоль, причем эта чернота распространялась даже на нос и усы, однако густой мех покрывали проплешины, выглядевшие на его фоне еще светлее. Рэймонд прижал ее к груди, продолжая что-то ласково шептать на ушко. Кошка, похоже, была не в восторге.

– Ну, что скажешь? – спросил Рэймонд.

Я заглянула в ее зеленые глаза, она в ответ тоже посмотрела на меня. Я шагнула вперед, и Рэймонд протянул ее мне. На мгновение возникло замешательство, пока Рэймонд пытался переместить мне в руки этот живой комок, но потом вдруг все свершилось. Я держала ее, будто ребенка, прижимая к груди, и не столько слышала, сколько чувствовала звучное, утробное урчание. Ах, эта теплая тяжесть! Я зарылась лицом в ее подпорченную шубку и почувствовала, как она повернула ко мне голову и осторожно понюхала мои волосы.

Наконец я подняла глаза. Рэймонд доставал вещи из второго пакета: кошачий лоток, кроватку с мягкой подушкой и небольшую коробку корма. Кошка выгнулась у меня на руках и с глухим стуком грузно спрыгнула на пол. Вразвалочку подошла к лотку, присела и громко помочилась, упорно таращась на меня. Устроив потоп, она несколько раз лениво пнула задними лапками содержимое лотка, и кусочки наполнителя рассыпались по моему свежевымытому полу.

Дама себе на уме, презрительно отвергающая принятые в приличном обществе условности. Мы замечательно поладим.

Рэймонд отказался от печенья и чая и попросил пива или кофе, но у меня не было ни того, ни другого. Принимать гостей оказалось труднее, чем я думала. В конечном итоге он согласился на стакан воды, но даже к нему не прикоснулся.

Дези, сосед Рэймонда по квартире, спас кошку прошлой ночью на задворках их дома. Кто-то сунул ее в железный мусорный контейнер и поджег – Дези услышал вопли, когда возвращался с работы. Я вскочила, побежала в ванную и извергла из желудка розовые вафли. Рэймонд тихонько постучал в дверь, но я крикнула ему оставить меня в покое. Вернувшись я увидела, что они с кошкой сидят на противоположных концах дивана. Я села в кресло напротив, и они оба внимательно посмотрели на меня.

– Кто мог такое сделать, Рэймонд? – спросила я, когда наконец обрела способность говорить.

И Рэймонд, и кошка казались печальными.

– Больные мудаки, – ответил он, качая головой, – Дези принес ее к нам домой, и мы убедились, что с ней все в порядке. Но у него аллергия, так что мы не можем держать домашних животных. Я хотел отнести ее в кошачий приют или спросить у мамы, не возьмет ли она к себе пополнение, но потом… даже не знаю… словом, подумал, что кошка может составить тебе компанию. Если нет, просто скажи. Я понимаю, это большая ответственность…

Это было непросто. С одной стороны, я не могла отрицать, что кошка внушила мне симпатию. Она обладала неоспоримым залихватским шармом, в значительной степени обусловленным ее проплешинами, и отличалась бесшабашным поведением, что могло бы растопить даже самое черствое сердце. Было очевидно, что эта особа не терпит глупостей. С другой стороны, это создание, уязвимое и ранимое, нуждалось в заботе и уходе. В этом заключалась проблема. Способна ли я?

Я вспомнила о сеансах психотерапии, как мы говорили о необходимости мыслить рационально, распознавать непродуктивные модели поведения и находить в себе мужество, чтобы пытаться поступить иначе. «Давай, Элеанор, – сказала я себе, – смелее». Это совершенно, даже близко не похоже на то, что было раньше. Перед тобой кошка, ты взрослая женщина и более чем способна о ней позаботиться.

– Да, Рэймонд, я принимаю на себя груз ответственности за это животное и обязуюсь осуществлять за ним самый тщательный уход, – твердо сказала я.

Он улыбнулся.

– Уверен, что так оно и будет. Она уже явно чувствует себя здесь как дома.

Кошка тем временем уже растянулась на диванных подушках и, без всякого сомнения, спала, хотя одно ушко беспрестанно подергивалось, следя за нашим разговором.

– Как ты ее назовешь? – спросил Рэймонд.

Я склонила набок голову и задумалась. Через минуту он встал.

– Пойду вниз покурю, – сказал он. – Дверь захлопну на защелку.

– Только не дыми в мои окна! – крикнула я ему вслед.

Когда он через десять минут вернулся, я сообщила, что кошку будут звать Глен. Он засмеялся.

– Глен? Это же мужское имя?