Элеанор Олифант в полном порядке Ханимен Гейл

36

Чтобы добраться до доктора Темпл, необходимо было проехать на автобусе, а потом еще немного пройти пешком. Срок действия моего проездного закончился, и то обстоятельство, что я не потрудилась продлить его на минувшей неделе, было еще одним симптомом моего ангста, моей апатии.

Марианна. Все остальное не имело никакого значения. Я бросила в щель рядом с водителем монету в два фунта, наплевав на уродливого вида надпись «сдача не выдается» и на то, что мне в итоге пришлось выбросить на ветер двадцать пенсов. Кто станет заморачиваться какими-то двадцатью пенсами, когда ему вот-вот предстоит докопаться до сути?

Как минимум одно место в каждом ряду сидений уже было занято, и это означало, что мне придется устроиться рядом с посторонним человеком. Будь я в другом настроении, я бы получила удовольствие от этой игры: у тебя было всего десять секунд, чтобы окинуть пассажиров взглядом и выбрать из них самого стройного, самого нормального и самого чистого. Ошибешься в выборе – и пятнадцатиминутная поездка в центр окажется не особенно приятным приключением: придется сжиматься, сидя рядом с расплывшимся толстяком, либо дышать только ртом, чтобы минимизировать зловоние, исходящее от немытого тела. Таковы прелести поездок в общественном транспорте.

Однако сегодня эта игра показалась мне скучной, и я просто села как можно ближе к водителю, не обратив никакого внимания на достоинства и недостатки своей спутницы. К счастью, ею оказалась пожилая дама, немного тучная, но все же в рамках приличий, благоухавшая лаком для волос и нелюбопытная. Отлично.

На следующей остановке она вышла, и оба сиденья остались в моем распоряжении. Вошли другие пассажиры, и я стала смотреть, как красивый молодой человек – высокий, стройный, с непропорционально большими карими глазами – играет в «выбор попутчика» и ищет себе место. Я с нетерпением ждала, когда он сядет рядом, уверенная, что он не сумасшедший и не зловонный.

Но он прошел мимо и сел в противоположном конце автобуса возле неприятного вида коротышки в спортивной куртке. Я не могла поверить своим глазам. На следующей остановке вошли еще двое, один поднялся на второй этаж, а другая снова проигнорировала свободное место рядом со мной и направилась в хвост салона. Повернувшись, я увидела, что она села рядом с мужчиной без носков. Его прискорбно белые голые лодыжки торчали из темно-красных кожаных ботинок, которые были дополнены зелеными тренировочными штанами. Чокнутый.

Я уставилась в пол, мысли понеслись вперед бешеным галопом. Неужели я… неужели я похожа на человека, которого следует избегать в игре «выбор попутчика»? Перед лицом фактов мне не оставалось ничего другого, кроме как признать, что так оно и есть. Но почему?

Я попыталась найти ответ логически. Я не толстая. Я не воняю, ведь я ежедневно принимаю душ и регулярно стираю одежду. Значит, остается сумасшествие. Я сумасшедшая? Нет, нет, ни в коем случае. Да, у меня клиническая депрессия, но это болезнь, а не сумасшествие. Может, я выглядела сумасшедшей? Вела себя как сумасшедшая? Не думаю. С другой стороны, откуда мне знать? Может, дело в моем шраме? В экземе? В телогрейке? Может, сама мысль о том, что ты безумна, уже является признаком сумасшествия? Я уперла локти в колени и обхватила руками голову. О боже! Боже, боже, боже!

– Золотце, с вами все в порядке? – произнес чей-то голос, и я почувствовала, что на мое плечо легла чья-то рука, отчего я дернулась и выпрямилась.

Это был тот самый мужчина без носков, направлявшийся к передней двери.

– Да, спасибо, – ответила я, избегая смотреть ему в глаза.

Пока автобус приближался к остановке, мужчина присел рядом со мной.

– Вы уверены? – участливо спросил он.

– Да-да, спасибо, – повторила я и рискнула посмотреть на него.

У него оказались на редкость добрые глаза, того же нежного оттенка зеленого, что и у новых почек на деревьях.

– Просто решили побыть немного наедине со своими мыслями? – он похлопал меня по руке. – Нам всем это иногда нужно, да, золотце?

Мужчина тепло мне улыбнулся и встал, чтобы выйти. Автобус медленно тормозил.

– Спасибо! – крикнула я ему вслед.

Он не обернулся, но поднял руку в прощальном жесте. В последний раз мелькнули его голые, торчащие из-под штанов лодыжки.

Никакой он не чокнутый. Просто не надел носки.

Элеанор, сказала я себе, порой ты слишком поспешно выносишь суждения о людях. Они могут выглядеть не как желательные для тебя попутчики по множеству причин, но это не значит, что о человеке можно все понять, посмотрев на него в течение десяти секунд. Этого времени определенно недостаточно. Вот, например, ты не хочешь садиться рядом с людьми, страдающими лишним весом. Но ведь в нем нет ровным счетом ничего зазорного, разве нет? Не исключено, что человек переедает потому, что ему тоскливо, так же, как ты раньше пила водку. Возможно, родители не научили его готовить или правильно питаться. Может, он инвалид и не может заниматься спортом, или у него болезнь, которая, несмотря на все усилия, приводит к ожирению. Откуда тебе знать, Элеанор?

Я стала понимать, что голос у меня в голове – мой собственный голос – звучал здраво и разумно. Это мамочкин голос выносил все эти суждения и побуждал меня поступать так же. Постепенно я начинала любить свой собственный голос, свои собственные мысли. Мне хотелось, чтобы их было больше. Благодаря им я чувствовала себя лучше, спокойнее. Благодаря им я чувствовала себя собой.

37

Старые ритуалы, новые ритуалы. Возможно, иногда даже никаких ритуалов? Однако два раза в неделю я доезжала до неприглядного здания в центре города, проходила мимо старого лифта и по лестнице поднималась к доктору Темпл – и я буду продолжать так делать столько, сколько понадобится. Кабинет больше не казался мне мерзким, я постепенно стала понимать, насколько эффективна эта нейтральная, непривлекательная обстановка, эти носовые платки, кресла и уродливая картина. Смотреть было не на что, кроме себя самого, все пути к отступлению были отрезаны. Доктор Темпл оказалась куда проницательнее и умнее, чем показалось вначале. Но все же ее сегодняшние серьги с амулетом «ловец снов», откровенно говоря, выглядели просто отвратительно.

Мне предстояло выйти на сцену и сказать свои реплики. Однако я не играла. Я ужасная актриса, не будучи по природе своей склонна к притворству и подражанию. Можно с уверенностью сказать, что имя Элеанор Олифант никогда не будет освещено лучами славы, но мне этого и не хотелось. Я лучше чувствую себя, находясь на заднем плане, предоставленная самой себе. Слишком долго я старалась ориентироваться на мамочку.

Разговоры о Марианне приносили мне столько душевных страданий, я так яростно старалась набраться храбрости и направить память в те закоулки, куда она не хотела устремляться. Мы договорились не давить слишком сильно, позволить Марианне появляться естественным образом – мы надеялись, что так будет происходить, когда мы будем говорить о моем детстве. Я приняла это предложение. Вчера вечером, когда мы с Глен слушали радио, передо мной явилось воспоминание во всей своей истинности. Был самый обычный вечер, и все произошло без фанфар и драм. Только правда. Сегодня мне предстояло произнести ее вслух, здесь, в этой комнате, в присутствии Марии. Но для этого требовалась некая преамбула. Я не могла просто так взять и все выпалить. Пусть доктор подведет меня к моей сестре.

Сегодня избежать разговоров о мамочке было нельзя. В то, что я действительно это сделаю, верилось с трудом, но так оно и произошло. Небо на землю не упало, мамочка не явилась, как демон, при одном упоминании ее имени. Невероятно, но мы с доктором Темпл беседовали о ней здраво и спокойно.

– Мамочка плохой человек, – сказала я, – совсем плохой. Мне это всегда было известно. Как вы думаете… я тоже плохая? Ведь люди наследуют от родителей все что угодно – варикозное расширение вен, сердечно-сосудистые заболевания… Можно ли унаследовать плохие моральные качества?

Мария откинулась в кресле, теребя в руке косынку.

– Это очень хороший вопрос, Элеанор. Приведенные вами примеры – физиологические болезни. Но вы говорите о вещах совсем иного порядка – личностных чертах, наборе моделей поведения. Как вы сами считаете, наследуются ли поведенческие черты?

– Не знаю, – сказала я. Немного подумала и добавила: – Надеюсь, что нет.

Я немного помолчала.

– Говорят, что есть влияние генов и влияние воспитания. Я точно знаю, что не унаследовала мамочкин характер. То есть, я… полагаю, иногда со мной нелегко… Но я… я не такая, как она. Не знаю, смогла бы я жить, если бы считала себя такой же, как она.

Брови Марии Темпл поднялись.

– Это очень суровые слова, Элеанор. Почему вы так считаете?

– Мне невыносима сама мысль о том, что я могла бы сознательно причинить кому-то боль. Воспользоваться своим преимуществом над маленьким, слабым человеком. Бросить его на произвол судьбы и… и…

Я умолкла. Было очень, очень тяжело высказать это. Мне было больно, больно и физически, и в более общем, экзистенциальном смысле. «Боже мой, Элеанор, какая экзистенциальная боль! Соберись», – сказала я себе.

– Но вы же не такая, правда ведь, Элеанор? Вы совершенно отдельная, независимая личность, обладающая полной свободой выбора. – Она ободряюще мне улыбнулась. – Вы еще молоды и при желании сможете завести собственную семью и стать совсем другой матерью своему ребенку. Вы об этом не задумывались?

Это был простой вопрос.

– Нет, детей у меня никогда не будет, – спокойно сказала я, просто констатируя факт.

Она кивнула, приглашая меня продолжать.

– Это же очевидно, разве нет? Что если черты мамочки унаследует мой ребенок? Даже если я ими не обладаю, они могут передаться через поколение, не так ли? Или… что если акт рождения ребенка проявляет эти черты? Может, они дремлют во мне, дожидаясь своего часа…

Мария смотрела на меня очень серьезно.

– Элеанор, у меня было несколько пациентов, обеспокоенных похожими вопросами. Испытывать подобные чувства вполне нормально. Но не забывайте, мы только что говорили, что вы очень отличаетесь от своей матери, выбираете совсем другие пути…

– Но мамочка по-прежнему присутствует в моей жизни, все эти годы спустя. Это меня беспокоит. Она оказывает на меня дурное, очень дурное влияние.

Мария подняла голову от блокнота.

– Значит, вы по-прежнему с ней разговариваете? – спросила она, и ее ручка замерла в воздухе.

– Да, – я сцепила в замок руки и сделала глубокий вдох. – Но, думаю, этому надо положить конец. Я это прекращу. Это необходимо прекратить.

Доктор Темпл выглядела серьезной как никогда.

– Элеанор, я не должна вам говорить, что делать и что нет. Но все равно скажу – на мой взгляд, это замечательная идея. Но решение, в конечном счете, принимать вам. Как всегда, – добавила она чрезвычайно спокойно и немного отстраненно.

Она будто бы слишком старалась сохранять нейтралитет. Интересно, почему.

– Проблема в том, что даже после всего, что она сделала, она все равно остается моей мамочкой. Другой у меня нет. А хорошим девочкам полагается любить своих матерей. После пожара мне всегда было так одиноко. Любая мамочка лучше, чем вообще без мамочки…

Я умолкла, пытаясь справиться со слезами, и заметила, что доктор Темпл очень мне сочувствует, что она поняла, что я имею в виду, и не осуждает меня.

– В последнее время, – продолжала я, чувствуя себя немного сильнее и храбрее, подбодренная взглядом ее добрых глаз и уютной тишиной, – в последнее время я осознала, что мамочка… просто плохая. Она плохой человек. Я не плохая, и в том, что она такая, моей вины нет. Не я сделала ее плохой, и я сама не становлюсь плохой оттого, что не хочу иметь с ней ничего общего, что переживаю и сержусь на нее за то, что она сделала, – нет, не просто сержусь, испытываю ярость.

Дальше шла очень трудная часть, и я уставилась на свои судорожно сцепленные руки, страшась увидеть, что выражение лица моей собеседницы изменится в ответ на слова, выходящие у меня изо рта.

– Я знала, что в ней есть что-то очень, очень неправильное. Сколько я себя помню, я всегда это знала. Но никому не говорила. И люди погибли…

Я осмелилась поднять глаза и почувствовала, что мое тело обмякает от облегчения: в облике Марии ничто не изменилось.

– Кто погиб, Элеанор? – спокойно спросила она.

Я сделала глубокий вдох и произнесла:

– Марианна. Марианна погибла.

Я посмотрела на свои руки, потом снова на Марию.

– Мамочка подожгла дом. Хотела убить нас обеих, только я каким-то образом осталась в живых, а Марианна умерла.

Мария кивнула. Мои слова ее, похоже, совсем не удивили. Она уже обо всем догадалась? Она, казалось, ждала от меня чего-то еще, но я ничего не сказала. Некоторое время мы сидели молча.

– И это моя вина, – прошептала я.

Мне было очень трудно говорить, физически трудно выталкивать звуки наружу.

– Я ее старшая сестра, я должна была о ней заботиться. Она была такая маленькая. Я старалась, правда старалась, только вот… этого оказалось недостаточно. Мне не удалось ее уберечь, Мария, а я все еще здесь, и это совершенно неправильно. Это она должна была выжить. Я не заслуживаю быть счастливой, я не заслуживаю хорошей жизни, в то время как Марианна…

– Элеанор, – мягко сказала Мария, когда я немного успокоилась, – чувство вины за то, что вы выжили, в то время как Марианна умерла, вполне обычная реакция. Но не забывайте: когда ваша мать совершила это преступление, вы сами были еще совсем ребенком. Для вас очень важно понять, что это не ваша вина, что вы ровным счетом ни в чем не виноваты.

Я опять заплакала.

– Вы были ребенком, а она взрослой женщиной. Это ее обязанностью было заботиться о вас и о вашей сестре. Вместо этого вы видели только пренебрежение, жестокость, эмоциональное насилие, и для всех вовлеченных это имело чудовищные, просто чудовищные последствия. Но вы в этом ничуть не виноваты, абсолютно ни в чем. Не знаю, нужно ли вам простить вашу мать, Элеанор, но одно я знаю наверняка: вам необходимо простить себя.

Я кивнула, обливаясь слезами. Возможно, она права. Не думаю, что я до конца в это верила – пока, – но звучало это логично. А большего требовать нельзя.

Я высморкалась, не смущаясь трубными звуками, – это ведь такая ерунда по сравнению с ужасами, которые я открыла в этой комнате, – и приняла решение. Пришло время окончательно попрощаться с мамочкой.

38

Рэймонд настоял, что сразу после сеанса психотерапии он угостит меня кофе. Выйдя на улицу, я увидела, что он вразвалочку направляется ко мне. Его своеобразная размашистая походка теперь казалась мне такой родной – я не узнала бы его, начни он ходить как нормальный человек. Руки он держал в карманах низко сидящих джинсов, на его голове была странная, очень большая шерстяная шапка, которой я раньше не видела. В такой шапке мог появиться немецкий гоблин на иллюстрации к какой-нибудь сказке XIX века – например, о пекаре, который плохо обращался с детьми и понес за это заслуженное наказание от стайки эльфов. Шапка мне понравилась.

– Все в порядке? – спросил Рэймонд. – По пути сюда я чуть задницу не отморозил.

Он сложил ладони и попытался согреть их своим дыханием.

– Да, сегодня довольно зябко, – согласилась я, – но светит чудесное солнце.

Он улыбнулся.

– И правда, Элеанор.

Я поблагодарила его, что он нашел время со мной встретиться. С его стороны это было очень любезно, о чем я не преминула ему сказать.

– Да брось, Элеанор, – сказал он, доставая сигарету, – любой предлог хорош, чтобы на полдня слинять с работы. И вообще, здорово с кем-то поговорить не о лицензиях на ПО и десятой винде.

– Но ты же обожаешь говорить о программном обеспечении, Рэймонд, – фыркнула я и очень нежно, очень храбро ткнула его локтем в бок.

Он засмеялся и тоже легонько меня толкнул.

– Грешен, каюсь, мисс О.

Мы вошли в сетевое кафе – я видела много таких в центре города. Выстояли очередь, и я заказала большую чашку моккачино с двойной порцией сливок и фундуковым сиропом. Молодой человек за стойкой спросил, как меня зовут.

– Зачем вам мое имя? – озадаченно спросила я.

– Мы напишем его на стаканчике, – ответил он, – чтобы не перепутать заказы.

Что за нелепость.

– Я не слышала, чтобы кто-то сделал аналогичный моему заказ, – твердо сказала я. – Уверена, что я окажусь более чем способна идентифицировать свой напиток, когда придет время.

Он уставился на меня, сжимая в руке маркер.

– Я должен написать ваше имя на стаканчике, – повторил он уверенно, но устало, к чему склонны многие люди в форменной одежде.

– А я должна охранять свое право на частную жизнь и поэтому не хочу сообщать свое имя кому попало в кафетерии, – не менее уверенно возразила я.

Сзади в очереди кто-то поцокал языком, а кто-то еще пробормотал нечто вроде: «Да твою же мать». Похоже, мы зашли в тупик.

– Ну хорошо, будь по-вашему, – сказала я, – меня зовут мисс Элеанор Олифант.

Кассир вытаращил на меня глаза.

– Я напишу, э-э-э, просто Элли, – сказал он, что-то царапая маркером.

Рэймонд молчал, но я чувствовала, что его бесформенное тело и широкие плечи содрогаются от хохота. Теперь подошла его очередь.

– Рауль, – сказал он и повторил это имя по буквам.

Забрав свои напитки, – без каких бы то ни было проблем, – мы устроились за столиком у окна и принялись наблюдать за прохожими. Рэймонд высыпал в свой американо три пакетика сахара, и я с трудом удержалась от замечания, что это не самый здоровый выбор.

– Ну, – спросил он после нескольких минут уютного молчания, – как оно сегодня?

Я кивнула.

– Вполне ничего.

Он присмотрелся ко мне повнимательнее.

– Ты как будто плакала.

– Да, плакала, – согласилась я, – но это в порядке вещей. Вполне естественно плакать, когда рассказываешь о своей умершей сестре.

Его лицо исказилось от ужаса.

– Она погибла во время пожара. Мамочка подожгла дом специально. Мы не должны были выжить, но мне это почему-то удалось. А вот моей младшей сестре нет.

Мой голос звучал удивительно спокойно. Закончив говорить, я отвела в сторону взгляд, зная, что на лице Рэймонда отражаются эмоции, которые я не готова пережить еще раз. Он попытался что-то сказать, но не смог.

– Да, я знаю, – сказала я, давая ему время собраться с мыслями.

Справиться с таким трудно любому. В конце концов, мне на это понадобилось два десятилетия.

Я рассказала Рэймонду еще немного о том, что случилось с Марианной и что сделала мамочка.

– Теперь, когда я наконец могу говорить о том, что она сделала со мной и Марианной, я не могу продолжать поддерживать с ней связь. Мне необходимо освободиться от нее.

Он кивнул.

– То есть ты собираешься…

– Да, – ответила я, – в среду, во время нашего следующего разговора, я сообщу ей, что между нами все кончено. Необходимо разорвать эти отношения навсегда.

Рэймонд кивнул, почти одобрительно. Я чувствовала себя спокойно и уверенно, зная, что надо делать дальше. Это было непривычное ощущение.

– Мне нужно сделать еще кое-что. Я собираюсь выяснить в подробностях, что с нами тогда случилось. Я помню некоторые детали, но теперь мне необходимо знать все.

Я откашлялась, отвела в сторону взгляд и едва слышно произнесла:

– Рэймонд, ты поможешь мне узнать, что случилось в пожаре? Пожалуйста.

Обращаться за помощью для меня было сущим наказанием. Я как-то рассказала об этом Марии. «И как же вы справлялись до сих пор?» – спросила она. Меня немного покоробил ее слегка неодобрительный тон, но она была совершенно права. Но от этого мне было не легче.

– Ну конечно, Элеанор, – ответил Рэймонд, – все что угодно. В любое время, как только ты будешь готова.

Он взял меня за руки и легонько их сжал.

– Спасибо тебе, – сказала я, испытывая умиротворение и облегчение.

И благодарность.

– Я думаю, что ты делаешь потрясающее дело, Элеанор, – произнес он, глядя мне в глаза.

Вот что я чувствовала: согревающую тяжесть его рук на моих ладонях; искренность его улыбки; ласковое тепло чего-то, что стало распускаться – так же, как утром при виде солнца распускаются цветы. Я понимала, что происходит. Это раскрывалась не покрытая шрамами часть моего сердца. Она оказалась достаточно большой, чтобы впустить в себя чуть-чуть нежности. В ней все еще оставалось немного места.

– Рэймонд, ты даже не представляешь себе, как много для меня значит иметь настоящего, заботливого друга. Ты спас мне жизнь, – прошептала я, опасаясь, что из глаз вот-вот хлынут слезы и смутят нас обоих.

Теперь, когда я стала чаще плакать при посторонних, казалось, что я могу это делать по любому поводу.

Рэймонд сильнее сжал мои руки, и я не без труда поборола желание высвободить их и спрятать за спиной.

– Не благодари меня, Элеанор. Ты для меня сделала бы то же самое.

Я кивнула, к своему удивлению осознав, что он прав.

– Знаешь, когда я впервые тебя увидел, – с улыбкой сказал он, качая головой, – то подумал, что ты полоумная.

– Я и есть полоумная, – ответила я, не понимая, как он мог думать иначе.

Всю мою жизнь окружающие говорили мне об этом.

– Нет, Элеанор, это не так, – с улыбкой возразил он. – Не спорю, ты действительно немного безумная, но в хорошем смысле. С тобой не соскучишься. Ты плевать хотела на всякий бред – ну, типа, дорогие шмотки, офисные интриги и прочее дерьмо, которое вроде бы должно быть всем интересно. Ты просто спокойно занимаешься своими делами.

Я все же расплакалась – избежать этого не удалось.

– Рэймонд, придурок, из-за тебя мои дымчатые глаза растеклись, – сказала я.

Я была очень сердита, когда это произнесла, но потом захихикала, и Рэймонд тоже засмеялся. Он протянул мне бумажную салфетку, и я стерла остатки косметики.

– Тебе без них лучше, – сказал он.

Потом мы вместе дошли до перекрестка, где нам предстояло расстаться и отправиться каждому на свою автобусную остановку.

– Ну что, скоро увидимся? – спросил он.

– Ха, мы увидимся гораздо скорее, чем ты думаешь! – с улыбкой ответила я.

– Ты о чем?

Он выглядел озадаченным и слегка обрадованным.

– Это сюрприз! – сказала я, преувеличенно пожимая плечами и разводя руками.

Мне никогда не приходилось видеть на сцене фокусника, но именно его я пыталась изобразить. Рэймонд прыснул со смеху.

– Буду ждать с нетерпением, – ответил он, копаясь в карманах в поисках сигарет.

Я несколько рассеянно попрощалась с ним, так как вновь возвращалась мыслями к Марианне и мамочке. Теперь мне предстояло важное дело. Раньше прошлое пряталось от меня – или я от него, – но все время находилось рядом, притаившись во мраке. Пришло время немного его подсветить.

39

Я возвращаюсь на работу! От сна меня пробудило бодрое кукареканье. Этот победоносный утренний клич прозвучал из крошечного динамика благодаря энергии пальчиковых батареек и был вызван к жизни тем обстоятельством, что накануне вечером я поставила будильник, а вовсе не – как это происходит с нашими пернатыми друзьями – повышенным уровнем тестостерона и солнечным светом. Можно было с уверенностью сказать, что на данный момент моя спальня представляет собой зону, свободную от тестостерона и солнечного света. Но зима пройдет, Элеанор, напомнила я себе. Глен грела мои ноги, развалившись поверх одеяла, и изо всех сил старалась игнорировать будильник.

Взволнованная перспективами грядущего дня, я надела новую белую блузку, черную юбку, черные колготки и ботильоны, которые когда-то купила для концерта, на который мне не стоило ходить. Я выглядела элегантно, практично, нормально. Да, я действительно возвращалась на работу.

Много лет назад очередные приемные родители взяли меня вместе со своими собственными детьми в поход по магазинам в преддверии нового учебного года. Нам троим разрешили выбрать себе обувь и портфели и экипировали нас новенькой школьной формой (хотя прошлогодние юбка и пиджак еще вполне на меня налезали). И, что было прекраснее всего, апогей нашего путешествия произошел в магазине канцтоваров, который нам отдали на разграбление. Нам позволили купить даже самые малопонятные принадлежности (угольники, кнопки в виде бабочек, скоросшиватели – для чего они были предназначены?). Потом все эти трофеи поместились в большой, красивый пенал, принадлежавший мне и только мне. Я не пользуюсь духами, предпочитая пахнуть мылом и своим естественным ароматом, но если бы можно было найти духи с запахом свежих карандашных опилок и нового ластика, я с удовольствием носила бы такой парфюм каждый день.

Я съела завтрак (каша со сливой, как обычно) и вышла как раз вовремя, чтобы успеть на автобус. Глен все еще спала, только переместилась под одеяло на освобожденное мной теплое местечко. Я оставила ей немного воды и большую миску корма, сомневаясь при этом, что она вообще заметит мое отсутствие до тех пор, пока вечером не услышит скрежет ключа в замке. В этом отношении (в отличие от многих остальных) она была очень беспечна.

Путь к автобусной остановке оказался интереснее, чем мне помнилось, вероятно, потому, что после столь долгого отсутствия я смотрела на все свежим взглядом. Вокруг было чрезвычайно много мусора и ни одной урны. Эти два обстоятельства наверняка были связаны. Мой район отличался агрессивными серыми тонами, но даже здесь зелень боролась за существование: то там, то тут виднелся мох на стенах, чахлая трава в водостоках и редкие одинокие деревья. Я всегда жила в городах, но интуитивно испытывала настоятельную потребность в растительности.

Подходя к перекрестку, где мне нужно было сворачивать на автобусную остановку, я застыла как вкопанная, привлеченная едва уловимым движением, хорошо рассчитанным броском чего-то рыже-коричневого. Я втянула носом воздух, почувствовав в легких предрассветный холод. В оранжевом сиянии уличных фонарей стояла лиса и пила кофе. Нет-нет, она не держала его в лапках – как было убедительно доказано, я не сумасшедшая, – но лакала из бумажного стаканчика «Старбакс», погрузив в него свою мордочку. Почувствовав на себе мой взгляд, лиса подняла голову и самоуверенно посмотрела мне в глаза, будто говоря: «Ну и что? Подумаешь, утренний кофе!» – после чего вернулась к своему занятию. Возможно, вчера она гуляла у мусорных контейнеров допоздна, и теперь, этим мрачным холодным утром, ей было сложно прийти в себя. Я громко рассмеялась и пошла дальше.

Пока я была на больничном, Боб приглашал в любое время заглядывать в офис или звонить ему. На прошлой неделе, за несколько дней до окончания отпуска по болезни, я все еще не могла решить, продлевать ли его или же в понедельник выйти на работу. Так что я позвонила Бобу, не желая являться лично, чтобы не нарываться на назойливые вопросы коллег, надлежащим образом к ним не подготовившись.

– Элеанор! – воскликнул он. – Рад вас слышать! Как ваши дела?

– Спасибо за цветы, – сказала я, – я в поряд… то есть, благодарю вас, Боб, мне уже гораздо лучше. Мне было нелегко, но я иду на поправку.

– Отлично! Чудесные новости! А знаете ли вы, когда, эхм, вас можно ждать обратно? – я услышала, что он тяжело вздохнул, разнервничавшись от собственных слов. – Нет-нет, не торопитесь… ни в коем случае. Я вас не подгоняю, сидите дома, сколько потребуется. Выйдете, когда будете полностью готовы.

– Боб, вы разве не хотите, чтобы я вернулась? – спросила я, осмеливаясь пошутить.

Он фыркнул.

– Да без вас, Элеанор, здесь все разваливается! Боже праведный, Билли ни малейшего понятия не имеет, как составить счет, что же касается Дженни, то…

– Боб, Боб, я шучу, – прервала его я.

Я улыбнулась и, должна признать, испытала что-то вроде гордости от того, что коллеги так плохо справлялись с работой в мое отсутствие.

– Шутите, Элеанор? Что же, это хороший знак, вы, должно быть, почти выздоровели, – сказал Боб.

В его голосе чувствовалось облегчение, то ли из-за шутки, то ли из-за моих успехов, то ли из-за того и другого вместе.

– Я вернусь в понедельник, Боб, – сказала я. – Я готова.

Мой голос прозвучал твердо и убежденно.

– Замечательно! – воскликнул он. – Но вы уверены, что уже пора? Ох, Элеанор, это просто великолепно. Ну что ж, буду вас с нетерпением ждать в понедельник.

Я не сомневалась, что он говорит искренне, – я чувствовала, как из трубки исходит тепло. Когда человек улыбается, у него меняется интонация, голос звучит по-другому.

– Огромное вам спасибо, Боб, за понимание и за… в общем, за все, – произнесла я, чувствуя, что к горлу подкатил ком. – Спасибо за поддержку. Еще я хотела сказать… простите, если мне не всегда удавалось быть очень… энергичным работником…

– Да что вы такое говорите! – сказал Боб, и я почти видела, как он качает головой. – Без вас это место не было бы прежним. Правда, Элеанор. Вы – основополагающий столп.

Послышался звонок мобильного, и Боб поцокал языком.

– Простите, Элеанор, придется ответить, это новый клиент. Берегите себя, а в понедельник увидимся, договорились?

– Договорились, – ответила я.

Нажав кнопку отбоя, я почувствовала, что очень, очень надеюсь на то, что Джейн не притащит в честь моего возвращения свои пирожные. Термин «сухой» даже близко не мог описать засушливо-пустынную текстуру этих кофейно-ореховых кексов.

Подойдя к офису, который снаружи выглядел так же неприглядно, как и всегда, я замешкалась. Меня не было почти два месяца, и кто знает, какие слухи ходили о причинах моего отсутствия. Все это время я ни разу не задумалась – не была способна задуматься – об электронных таблицах, исходящих счетах, платежных поручениях и налоге на добавленную стоимость. Смогу ли я сейчас выполнять свою работу? Я сомневалась, что мне удастся вспомнить хоть что-нибудь. Пароль? Это пожалуйста. Три слова: Ignis aurum probat. «Золото огнем искушается». Поговорка заканчивается так: «… а человек напастями». Как это верно. Сильный пароль, по-настоящему сильный, как того и требует компьютерная безопасность. Спасибо, Сенека.

Однако в груди затрепетала паника. Я не смогу. Или смогу? Я еще не готова. Пойду домой, позвоню Бобу и скажу, что продлю больничный еще на неделю. Он поймет.

На тротуаре за моей спиной послышалось шарканье чьих-то ног, и я быстро смахнула слезы, появившиеся в моих глазах, пока я смотрела на приземистое здание перед собой. Без предупреждения кто-то развернул меня на сто восемьдесят градусов и с силой прижал к себе. Я ощутила очень много шерсти (шапка, шарф, перчатки), колючую щетину, запах яблок, мыла и сигарет.

– Элеанор! – воскликнул Рэймонд. – Так вот что ты имела в виду, когда говорила, что мы скоро увидимся.

Я позволила себе остаться рядом, позволила держать себя и даже прильнула к нему ближе, так как, должна признать, в этот момент, в этих обстоятельствах и в этом эмоциональном состоянии его объятие было сродни чуду. Я ничего не сказала, а мои руки, робкие, как зимний солнечный свет, медленно поднялись и обняли Рэймонда за талию, чтобы я могла прижаться к нему крепче. Он тоже молчал, видимо, чувствуя, что я нуждалась именно в том, что он уже мне дал, и ни в чем больше.

Мы постояли так некоторое время, потом я отстранилась, поправила прическу, промокнула глаза и посмотрела на часы.

– Рэймонд, ты опаздываешь на десять минут!

Он рассмеялся.

– Ты тоже!

Он сделал шаг вперед и внимательно вгляделся в мое лицо. Я смотрела на него примерно так же, как чуть раньше на меня лиса.

Рэймонд кивнул.

– Пошли, – сказал он, подставляя мне локоть. – Мы оба опаздываем. Давай все же зайдем внутрь. Не знаю, как ты, но я бы сейчас с удовольствием выпил чаю.

Я взяла его под руку, и он довел меня до самых дверей бухгалтерии. Там я со всей возможной поспешностью высвободилась, обеспокоенная, что кто-то нас может увидеть. Он близко наклонился ко мне и по-отечески (по крайней мере, мне показалось именно так, хотя я совсем не специалист в области отцов) произнес: