Элеанор Олифант в полном порядке Ханимен Гейл
– А теперь слушай меня внимательно. Сейчас ты зайдешь, повесишь пальто, включишь чайник и приступишь к работе. Никто не будет поднимать шумиху, не произойдет ничего драматического. Все будет так, как будто ты и не уходила.
Он кивнул, словно подчеркивая свои слова.
– Но что если…
Он мягко перебил меня:
– Элеанор, поверь мне. Все будет в полном порядке. Ты плохо себя чувствовала, тебе понадобилось время, чтобы поправиться, но теперь ты снова вернулась в строй. Ты отлично работаешь, и все будут на седьмом небе от счастья оттого, что ты вернулась. И на том точка.
Голос его звучал серьезно, искренне. Участливо.
После его слов мне действительно стало лучше – намного лучше.
– Спасибо тебе, Рэймонд, – тихо сказала я.
Он ткнул меня кулаком в плечо – нежно, не по-настоящему, – и улыбнулся.
– Боже мой, мы страшно опаздываем! – воскликнул он в притворном ужасе. – Увидимся за обедом в час?
Я кивнула.
– Тогда вперед, задай им жару! – сказал он, улыбаясь, и пошел прочь, неуклюже ступая по лестнице, будто цирковой слон, разучивающий новый трюк.
Я откашлялась, оправила юбку и открыла дверь.
В первую очередь самое важное: перед тем как сесть за стол и встретиться с коллегами, нужно было пройти жуткую процедуру собеседования после длительного отсутствия. Я такого никогда не делала, но мне доводилось слышать, как другие о ней шушукаются. Насколько я поняла, отдел кадров отправлял человека к шефу, если тот отсутствовал больше пары дней, чтобы убедиться, что сотрудник полностью поправился и способен работать, а также выяснить, нельзя ли как-нибудь улучшить условия работы. В действительности же бытовало мнение, что истинной целью этого действа было напугать человека, отбить у него охоту болеть, и проверить – как там это называлось? – не отлынивал ли он. Однако этими людьми руководил не Боб. Непосредственно ему подчинялись только менеджеры отделов. Теперь я стала одной из них, избранной преторианкой. Правда, император из Боба был довольно странный.
Боб встал, поцеловал меня в щеку и обнял, прижавшись своим круглым животиком, от чего мне захотелось засмеяться. Потом похлопал по спине. Все происходящее меня страшно смущало, но и очень умиляло.
Боб взялся хлопотать, налил мне чая и предложил печенья, чтобы я чувствовала себя комфортно.
– Так, значит, собеседование. Вы не волнуйтесь, Элеанор, это простая формальность – отдел кадров меня изводит, если я не делаю все эти штуки, ну, вы знаете, как это бывает, – он скривился. – Сейчас мы просто проставим галочки и подпишем документ, после чего я отпущу вас с миром.
Прихлебывая из кружки кофе, он немного расплескал на рубашку. Боб носил тонкие рубашки, под которыми просвечивала майка, что еще больше делало его похожим на школьника-переростка. Мы пробежались по списку оскорбительно тривиальных вопросов. К нашему обоюдному облегчению, процесс оказался безболезненным, хотя и утомительным.
– Вот теперь порядок, – сказал Боб, – с этим, слава богу, мы закончили. Еще что-нибудь не хотите со мной обсудить? Я понимаю, говорить на конкретные темы сегодня еще рановато. Если хотите, можем встретиться завтра, когда вы включитесь в работу.
– А рождественский обед? – спросила я. – Уже организован?
Боб скривил свое маленькое круглое лицо и выругался совершенно не ангельским образом.
– Я вообще о нем забыл! Мне пришлось заниматься кучей других дел, и я просто, ну упустил это из виду. Вот черт…
– Не переживайте, Боб, – успокоила его я, – в самое ближайшее время я займусь этим вопросом. – Я немного помолчала и добавила: – Разумеется, после того, как разберусь с бухгалтерией.
На лице Боба читалось беспокойство.
– Вы уверены? Элеанор, я совсем не хотел бы взваливать на вас дополнительную нагрузку, вы только-только вышли, и дел у вас сейчас и без того будет невпроворот…
– Безо проблемо, Боб, – уверенно заявила я и подняла вверх большие пальцы обеих рук, впервые решив использовать любимые фразу и жест Рэймонда.
Брови Боба взметнулись вверх. Надеюсь, я все воспроизвела правильно и в подходящем контексте. Как правило, я умело обращаюсь со словами, однако, должна признать, в подобных ситуациях иногда допускаю ошибки.
– Ну… если вы уверены на все сто процентов… – сказал Боб, причем, надо отметить, в его собственном голосе особой убежденности не было.
– Абсолютно, Боб, – кивнула я. – К концу недели все будет улажено и подтверждено. Можете на меня рассчитывать.
– Ох, это было бы просто великолепно, – ответил он, черкнул что-то в анкете и протянул ее мне, – теперь подпишите вот здесь и будем считать вопрос закрытым.
Я эффектно расписалась. В повседневной жизни мне нечасто выпадает случай поставить свою подпись, что весьма прискорбно, так как у меня очень интересный, как бы это назвали наши кузены по ту сторону Атлантики, «Джон Хэнкок». Нет-нет, это совсем не хвастовство. Почти каждый, кто его видел, отмечал, как он необычен и своеобразен. Хотя лично я не понимаю, что в нем такого. В конце концов, каждый при желании может изобразить букву «О» в виде спирали улитки, а необходимость сочетать строчные и заглавные буквы продиктована просто здравым смыслом – это защищает от подделок. Личная безопасность, безопасность данных – это чрезвычайно важно.
Когда я наконец села за свой стол, первым делом в глаза бросились цветы. Пока я подходила к рабочему месту, они прятались за монитором, но теперь я увидела вазу (точнее, пивной стакан; в нашем офисе никогда не хватало ваз, ножей для торта и фужеров для шампанского, хотя сотрудники отмечали значимые события своей жизни чуть ли не каждую неделю). Букет составляли синеголовники, африканские лилии и ирисы, и он был великолепен.
К этой композиции был прислонен конверт, который я медленно распечатала. Внутри оказалась открытка, на лицевой стороне которой красовалась поразительная фотография рыжей белки, жующей лесной орех. На внутренней стороне кто-то (судя по детским каракулям, Бернадетта) написал: «С ВОЗВРАЩЕНИЕМ, ЭЛЕАНОР!» Вокруг с обеих сторон все было испещрено подписями и словами «Всего наилучшего» или «С любовью». Меня это совершенно ошеломило. С любовью! Всего наилучшего! Я не знала, что и думать.
Все так же размышляя о происходящем, я включила компьютер. Почтовый ящик был забит таким количеством нуждавшихся в ответе писем, что мне пришлось заняться только сегодняшними, а остальные просто удалить. Если в письме действительно что-то важное, те, кто его прислал, наверняка свяжутся со мной еще раз. Последнее послание, отправленное лишь десять минут назад, пришло от Рэймонда. В теме стояло: «ПРОЧТИ МЕНЯ!!»
Подумал, что нужно поставить такую тему, а то у тебя в ящике сейчас наверняка сто тыщ писем, гы-гы. Я во время последней встречи забыл сказать, у меня кароч есть билеты на концерт, классическая музыка. Не знаю, любишь ли ты такое, но я подумал, а вдруг? Это через две недели, в субботу, ты сможешь? А потом можно сходить куда-нибудь поесть.
Увидимся в обед.
Р
Прежде чем я успела что-нибудь ответить, я обнаружила, что коллеги, незаметно для меня, собрались кружком вокруг моего стола. Я подняла на них глаза. Выражения их лиц варьировались от скучающих до доброжелательных. Джейни, казалось, немного нервничала.
– Элеанор, мы знаем, что ты не любишь шумиху, – произнесла она, явно назначенная на роль спикера. – Мы просто хотели сказать, что мы рады твоему выздоровлению и… в общем, с возвращением!
Все закивали головами, послышалось одобрительное бормотание. Речь, конечно же, нельзя было назвать цицероновской, но все равно это был очень добрый и чуткий поступок.
И хотя красноречие отнюдь не было моей стихией, я понимала, что нельзя не сказать в ответ несколько слов.
– Спасибо за цветы, открытку и хорошие пожелания, – наконец произнесла я, упершись взглядом в свой стол.
Повисла пауза, и никто, особенно я, не понимал, как ее прервать. Я подняла глаза.
– Ну что же, – сказала я, – полагаю, эти просроченные счета сами себя не обработают.
– Она вернулась! – воскликнул Билли, после чего все, в том числе и я, засмеялись.
Да. Элеанор Олифант действительно вернулась.
40
Вечер среды. Час пробил.
– Здравствуй, мамочка, – сказала я.
Мой голос прозвучал сухо и бесстрастно.
– Как ты узнала?
Резко. Раздраженно.
– Это же всегда ты, мамочка, – ответила я.
– Дерзишь? Не наглей, Элеанор. Тебе это не идет. Мамочка не любит непослушных девочек, которые ей перечат, и ты это прекрасно знаешь.
Старый трюк – подобные упреки я уже слышала много раз.
– Меня больше не волнует, что ты любишь и что нет, мамочка, – сказала я.
Она коротко и презрительно фыркнула.
– Что я слышу! Кое-кто закусил удила. Что это, твои особые дни? Гормоны, дорогуша? Или что-то другое? Дай-ка подумаю. Может, тебе в голову кто-то вбил какую-нибудь чушь? Рассказывал обо мне небылицы? Сколько раз я тебя об этом предупреждала? Мамочка не…
Я перебила ее:
– Мамочка, сегодня вечером я распрощаюсь с тобой навсегда.
Она расхохоталась.
– Распрощаешься? Но, дорогуша, это же так… Окончательно. Брось, в этом нет необходимости. Что ты будешь делать без нашей милой болтовни? И как быть с твоим особенным проектом? Тебе не кажется, что мамочку, по меньшей мере, надо держать в курсе событий?
– Мамочка, проект не был решением моих проблем. Очень, очень неправильно с твоей стороны было внушить мне, что это так, – произнесла я без радости или печали, просто констатируя факт.
Она рассмеялась.
– Насколько я помню, это была твоя идея, дорогуша. Я лишь… поощряла тебя со стороны. Как и полагается заботливой мамочке, не так ли?
Я задумалась. Заботливая. Что значит быть заботливым? Это означает опекать меня и желать мне всего самого лучшего. Это означает выстирать мои грязные простыни, убедиться, что я благополучно добралась до дома, и купить мне дурацкий воздушный шарик, когда мне грустно. У меня не было никакого желания перечислять все ее преступления и провинности, описывать ужасы жизни, которую мы когда-то вели, или указывать ей на то, что она сделала (или, наоборот, не сделала) со мной и Марианной. Теперь в этом не было смысла.
– Ты подожгла дом, в котором спали мы с Марианной. Она погибла в огне. Я бы не назвала это «заботой», – произнесла я, прилагая все усилия, чтобы мой голос звучал спокойно, хотя до конца мне это не удалось.
– Я так и знала – тебе наговорили про меня бог знает что! – победоносно заявила она. Потом заговорила жизнерадостно и с воодушевлением: – Послушай, то, что я сделала, – да кто угодно в моем положении поступил бы так же. Я тебе сто раз говорила: если нужно что-то изменить, меняй! Конечно же, на пути тебе встретятся препятствия, но их просто надо преодолеть, не особенно беспокоясь о последствиях.
Ее голос звучал весело, она явно была рада дать мне совет. Я поняла: она говорит об убийстве нас с Марианной – ее препятствий. Как ни странно, эта мысль придала мне сил.
Я сделала глубокий вдох, хотя на самом деле в этом не было необходимости, и сказала:
– Прощай, мамочка.
Последнее слово. Мой голос звучал твердо, уверенно и неторопливо. Мне не было грустно. Я была уверена в том, что делаю. А где-то подо всем этим, словно зарождающийся эмбрион – маленький, очень маленький, всего лишь набор клеток, с сердцем размером с булавочную головку, – пробуждалась к жизни я. Элеанор Олифант.
И без малейшего труда мамочка исчезла.
Лучшие времена
41
Хотя я чувствовала себя в полном порядке и была готова с головой погрузиться в работу, отдел кадров настоял на «поэтапном» возвращении в строй, заставив меня следующие несколько недель работать только в первую половину дня. Им же хуже – если они решили платить мне полный оклад за частичную занятость, то это их дело. В мою первую пятницу после возвращения, под конец моего укороченного рабочего дня, я впервые с понедельника встретилась с Рэймондом.
Все это время мы общались исключительно электронным образом. Предыдущий вечер я провела в интернет-поисках. Находить информацию оказалось просто. Может быть, даже слишком просто. Я распечатала две газетных статьи, прочитав одни лишь заголовки, и положила их в конверт. Я знала, что Рэймонд уже обнаружил их раньше, но для меня было важно выяснить все самой. Это была моя история, а не какого-то другого человека – по крайней мере, из ныне живущих.
По моей просьбе мы встретились в кафе, чтобы когда я буду читать эти статьи впервые, он был рядом. Я слишком долго пыталась справляться в одиночку, и ничего хорошего из этого не вышло. Иногда просто нужно, чтобы кто-то находился возле тебя, пока ты преодолеваешь трудности.
– Я чувствую себя каким-то шпионом, – сказал Рэймонд, глядя на лежавший между нами запечатанный конверт.
– Твои шансы сделать карьеру в этой сфере равны нулю, – заметила я.
Он вопросительно поднял бровь.
– У тебя слишком честное лицо, – объяснила я, и он улыбнулся.
– Ну что, готова? – спросил он, вмиг посерьезнев.
Я кивнула.
Коричневый конверт формата А4 я позаимствовала из офисного шкафчика. Как и бумагу. Мне за это было немного стыдно, особенно из-за того, что Боб, как я теперь знала, был обязан включать такие вещи в список текущих расходов. Я было открыла рот, чтобы рассказать Рэймонду, сколько денег тратится на канцтовары, но он поощрительно кивнул в сторону конверта, и я поняла, что это дело больше откладывать нельзя. Я распечатала конверт и показала Рэймонду, что внутри лежат две страницы формата А4. Рэймонд подвинулся ближе, наши тела соприкоснулись, мы сидели плечом к плечу, словно одно целое. Я ощутила тепло и силу и с благодарностью вбирала их в себя.
Я начала читать.
«Сан», 5 августа 1997 года, вторая полоса
«Красивая, но кровожадная» детоубийца «всех нас одурачила», говорят соседи
«Мама-убийца» Шэрон Смит, 29 лет (на фото), по сообщениям соседей, последние два года жила на тихой и спокойной улочке Мейда-Вейл, прежде чем намеренно совершила поджог, обернувшийся трагедией.
«Такая красивая молодая женщина и всех нас одурачила, – сообщила нашему корреспонденту одна из соседей, пожелавшая остаться неизвестной. – Ее малышки всегда были наряжены, очень культурно выражались. Все говорили, что они чудесно воспитаны. Но со временем стало заметно, что в этой семье что-то неладно. Казалось, эти детишки всегда были напуганы. Иногда у них появлялись синяки, из их дома то и дело доносился плач. Она постоянно куда-то уходила из дома, и мы все думали, что у детей есть няня, но сейчас, после всего, что произошло… Как-то раз я заговорила со старшей девочкой, ей было лет десять. Но ее мама бросила на нее такой взгляд, что девочка вся затряслась, задрожала, как маленькая собачка. Мне даже думать страшно, что с ними происходило за закрытыми дверями».
Вчера полиция подтвердила, что причиной рокового пожара стал поджог.
Десятилетняя девочка, имя которой мы не можем назвать из юридических соображений, в настоящее время находится в больнице в критическом состоянии.
Я посмотрела на Рэймонда. Он посмотрел на меня. Какое-то время мы сидели молча.
– Ты ведь знаешь, чем все закончилось, да? – тихо и ласково произнес он, глядя мне в глаза.
Я вытащила вторую статью.
«Лондон Ивнинг Стандард»,
28 сентября 1997 года, девятая полоса
Последние новости об убийстве на улице Мейда-Вейл: двое погибших, сироте удалось выжить
Сегодня полиция подтвердила, что тела, найденные на месте пожара, случившегося в прошлом месяце в доме на улице Мейда-Вейл, принадлежат Шерон Смит (29 лет) и ее младшей дочери Марианне (4 лет). Старшую дочь, Элеанор (10 лет), сегодня выписали из больницы. По словам врачей, выздоровление ребенка после ожогов третьей степени и ингаляции дыма было «настоящим чудом».
Официальный представитель полиции подтвердил, что 29-летняя Смит действительно совершила поджог и сама погибла на месте преступления от отравления угарным газом в тот момент, когда пыталась покинуть дом. Анализы, взятые у обеих ее дочерей, установили, что дети находились под действием седативных веществ и были насильственно ограничены в движении.
Наш корреспондент выяснил, что Элеанор Смит быстро удалось освободиться и вырваться из пламени. По словам соседей, затем сильно обгоревшая девочка ринулась обратно в дом еще до прибытия спасателей. Предположительно, пожарные нашли ее перед шкафом в спальне на втором этаже, который она пыталась открыть. Внутри было обнаружено тело ее четырехлетней сестры.
Поскольку родственников девочки полиции отыскать не удалось, в настоящее время ее судьбу решают органы опеки.
– Да, я тоже нашел только это, – сказал Рэймонд, когда я подтолкнула к нему распечатки.
Я посмотрела в окно. Люди что-то покупали, говорили по телефону, толкали перед собой детские коляски. Независимо от случившегося, мир просто жил дальше своей привычной жизнью. И так будет всегда.
Какое-то время мы хранили молчание.
– Все окей? – спросил он.
Я кивнула.
– Я буду и дальше ходить на психотерапию. Мне это помогает.
Он осторожно посмотрел на меня.
– Как ты сейчас себя чувствуешь?
– И ты туда же! – вздохнула я и улыбнулась, давая ему понять, что это шутка. – Я в порядке. То есть, да, мне предстоит большая, очень серьезная работа. Мы с доктором Темпл и дальше будем все это обсуждать – смерть Марианны, смерть мамочки, почему я все эти годы считала, что она все еще здесь, все еще разговаривает со мной… Для этого потребуется время, и это будет совсем не просто. – Я чувствовала себя очень спокойно. – Хотя в основном, во всех значимых отношениях… со мной теперь все в порядке. В полном порядке, – повторила я, подчеркнув последнее слово, потому что это, наконец, была правда.
Мимо прошмыгнула чихуахуа, следом за ней пробежала женщина, все более взволнованно выкрикивая ее имя.
– Марианна очень любила собак, – сказала я, – каждый раз, когда видела собаку, показывала на нее, смеялась, пыталась ее обнять.
Рэймонд откашлялся. Официант принес еще кофе, и мы принялись неторопливо его пить.
– У тебя все будет нормально? – сказал Рэймонд и, казалось, тут же разозлился на себя. – Ох, прости, идиотский вопрос. Как же жаль, что я не выяснил все раньше. Хотел бы я оказать тебе больше помощи, – он уставился в стену. Вид у него был такой, как будто он вот-вот заплачет. – Ни с кем не должно случаться такое, что пришлось пережить тебе, – наконец в гневе сказал он, – ты потеряла свою младшую сестру, хотя отчаянно пыталась ее спасти, а ты и сама была еще ребенком. И ты прошла через все это, а потом все эти годы в одиночку пыталась нести этот груз на своих плечах, и это просто…
Я перебила его:
– Когда мы читаем о «чудовищах», всякого рода сомнительных знаменитостях, обычно мы забываем, что у них есть семьи. Они ведь не из вакуума берутся. Но мы не думаем о тех, кому потом приходится справляться с последствиями.
Рэймонд медленно кивнул.
– Я запросила свое дело из архива Департамента социального обеспечения. Я пересмотрела свое мнение об Акте о свободе информации и уверяю тебя, что это просто замечательный законодательный документ. Когда я его получу, то сяду и прочту все от корки до корки – всю «Большую книгу Элеанор». Мне нужно знать все, в мельчайших подробностях. Это поможет мне. Или повергнет в депрессию. А может, и то и другое вместе.
Я улыбнулась, чтобы показать, что ничуть не беспокоюсь, а заодно убедиться, что Рэймонд тоже не беспокоится.
– Но ведь дело не только в этом, правда? – сказал он. – Я имею в виду все эти потерянные, растраченные понапрасну годы. С тобой случилась страшная беда, ты нуждалась в помощи, но так ее и не получила. У тебя есть на нее право, Элеанор, – он покачал головой, не в состоянии найти нужные слова.
– В конечном итоге, важно только одно: я выжила! – мои губы едва тронула улыбка. – Я выжила, Рэймонд! – воскликнула я, понимая, что была счастлива и одновременно несчастна, и испытывая за это благодарность.
Когда пришло время прощаться, Рэймонд, как я с одобрением заметила, попытался сменить тему и поговорить о чем-нибудь другом, более нормальном:
– Чем планируешь заняться в выходные? – спросил он.
Я стала перечислять, загибая пальцы:
– Мне надо отвезти Глен к ветеринару на прививки. Еще мне надо организовать рождественское празднование в сафари-парке. На их сайте написано, что они зимой не работают, но я уверена, что смогу их убедить.
Мы вышли на улицу и на несколько мгновений застыли, наслаждаясь солнечным светом. Рэймонд потер лицо и посмотрел через мое плечо на деревья. Потом откашлялся. Один из многочисленных неприятных эффектов курения.
– Элеанор, ты получила письмо про концерт? Я просто хотел…
– Да, – с улыбкой сказала я.
Он кивнул, внимательно взглянул на меня и медленно улыбнулся в ответ. Мгновение на несколько секунд застыло, будто капля меда на кончике ложки – тяжелая и золотистая. Мы посторонились, пропуская женщину в инвалидной коляске и ее друзей. Обеденный перерыв Рэймонда подходил к концу. У меня была возможность провести остаток дня, как мне захочется.
– Ну что ж, пока, Рэймонд, – сказала я.
Он обнял меня, прижал к себе и заложил мне за ухо выбившуюся прядь волос. Я ощутила тепло его тела – мягкого, но сильного. Потом отстранилась и поцеловала его в щеку, в мягкую и щекочущую щетину.
– До скорого, Элеанор Олифант, – сказал он.
Я подхватила хозяйственную сумку, застегнула телогрейку, повернулась и пошла домой.
Благодарности
Хочу выразить признательность моей семье и друзьям, а также поблагодарить отдельных людей и организации:
Джейнис Гэллоуэй, за ее ум и неизменную готовность помочь.
Моего удивительного литературного агента Маделин Милберн и ее коллег по агентству за энтузиазм, отличное знание своего дела, за полезные советы и всемерную поддержку.
Моих редакторов, Марту Эшби в Великобритании и Памелу Дорман в США, которые окружили роман своей неустанной заботой и в процессе его издания проявляли мудрость, проницательность и хороший юмор. Также хочу выразить признательность их коллегам из издательств соответственно «ХарперКоллинз» и «Пенгуин Рэндом Хаус», занимавшихся дизайном, выпуском и продвижением книги на рынок. Мне очень повезло, что я оказалась в таких хороших руках.
От фонда «Скоттиш Бук Траст» я получила литературную премию «Следующая глава», которая, как и многое другое, позволила мне писать и редактировать роман в Творческом литературном центре Мониак Мхор. Мне очень хочется выразить этим двум организациям свою огромную признательность.
Писателям, которые были рядом со мной, за их отзывы, полезные дискуссии и приятную компанию. Джорджу и Энни, за их радушие, гостеприимство и постоянное содействие.
Наконец, хочу поблагодарить Джорджа Крейга, Вики Джерретт, Керсти Митчелл и Филиппа Мернина за их благосклонность, дружбу, редакторскую вдумчивость и умение с юмором произнести слова поддержки, когда я писала (или не писала) эту книгу.
Читать бесплатно другие книги:
