Элеанор Олифант в полном порядке Ханимен Гейл

28

Следующие несколько дней потребовали от меня немалого напряжения сил. Несколько раз без предупреждения заходил Рэймонд, под предлогом необходимости принести продукты или передать послание от Боба, но на самом деле проверить, не совершила ли я самоубийство. Если бы мне пришлось описывать поведение Рэймонда для кроссворда, я бы сформулировала его как «противоположность загадочности». Я искренне надеялась, что этот человек играл в покер только в самых редких случаях, ибо я опасалась, что каждый раз ему приходилось вставать из-за стола с пустым кошельком.

Меня удивляло, что Рэймонд взял на себя труд беспокоиться обо мне, особенно с учетом того неприятного положения, в котором обнаружил меня после концерта. Раньше, когда я становилась грустной или расстроенной, соответствующие люди просто звонили социальному работнику и меня переводили в другое место. Рэймонд никому не позвонил и не обратился к помощи специализированных учреждений. Он решил заботиться обо мне сам. Я долго об этом размышляла и пришла к выводу, что в мире, вероятно, существуют люди, для которых сложное поведение еще не является поводом для полного разрыва отношений. Если ты человеку не безразличен – а мы с Рэймондом, как я помнила, договорились быть друзьями, – то он готов поддерживать с тобой контакт, даже если ты грустный, расстроенный или ведешь себя не самым простым образом. Для меня это стало откровением.

Я задавалась вопросом, не происходит ли именно так, если у тебя есть родные – родители или, скажем, сестра, люди, которые будут рядом с тобой, несмотря ни на что. Разумеется, их нельзя просто принимать как должное – бог свидетель, ничто в этом мире нельзя принимать как должное, – просто ты будешь понимать, почти бессознательно, что они будут рядом, если ты будешь в них нуждаться, что бы ни случилось. В целом я не склонна к зависти, но должна признать, что каждый раз, думая об этом, я чувствовала укол боли. Однако зависть во мне была куда меньше, чем печаль оттого, что мне никогда не доведется испытать… как бы это назвать? Видимо, безоговорочной любви.

Но слезами горю не поможешь. Рэймонд в определенной степени продемонстрировал мне, как все это должно быть, и я считала себя счастливой получить такую возможность. Сегодня он пришел с коробкой мятно-шоколадных конфет и, что уж совсем невероятно, с наполненным гелием воздушным шаром.

– Я знаю, это смешно, – с улыбкой сказал он, – но на площади по пути к автобусной остановке была ярмарка, и там один парень продавал шарики. Я подумал, он тебя развеселит.

Увидев его подарок, я засмеялась и испытала незнакомый прилив чувств. Рэймонд передал мне веревочку, и шарик взмыл к невысокому потолку моей квартиры и несколько раз ткнулся в него, будто пытаясь выбраться отсюда.

– И что это такое? – спросила я. – Это что, сыр?

Мне еще никогда не дарили воздушных шариков, тем более таких странных с виду.

– Это Губка Боб, Элеанор, – произнес Рэймонд очень медленно и отчетливо, будто я была умственно неполноценной. – Губка Боб Квадратные Штаны?

Получеловек-полумочалка с выступающими передними зубами! Продается как совершенно заурядная вещь! Меня всю жизнь называли странной, но, ей-богу, при виде подобных предметов я понимаю, что на самом деле я еще вполне нормальная.

Я заварила нам чаю. Рэймонд закинул ноги на журнальный столик. Я задумалась, не попросить ли его опустить ноги, но тут мне пришло в голову: он, вероятно, чувствует себя здесь как дома, ему настолько уютно, что он может расслабиться и по максимуму использовать мебель. Это была приятная мысль. Рэймонд с шумом отхлебнул чаю – куда менее приятное нарушение правил этикета – и поинтересовался по поводу врача. Несколько дней назад Рэймонд выдвинул убедительный аргумент: крайне важно получить объективное мнение специалиста по поводу моего эмоционального состояния, а кроме того, современные методы лечения психических расстройств (буде таковые обнаружатся) весьма эффективны. В конце концов я согласилась записаться на прием.

– Я иду туда завтра, – ответила я, – в половине двенадцатого.

Рэймонд кивнул.

– Вот и хорошо, Элеанор. Пообещай мне, что расскажешь все честно – обо всех чувствах, обо всем, что с тобой случилось.

Я погрузилась в размышления. Я решила действительно рассказать врачу почти все, но не упоминать о небольшом запасе таблеток (которых в любом случае больше не существовало – Рэймонд спустил их в унитаз, не озаботившись, что это нанесет вред окружающей среде; я выказала недовольство, хотя втайне была рада от них избавиться), наших с мамочкой разговорах и моем нелепом, мертворожденном проекте. Мамочка всегда говорила, что любопытным кумушкам на зарплате следует сообщать информацию только в случае крайней необходимости, а эти вопросы представлялись мне иррелевантными. Все, что нужно знать врачу, – это что я очень несчастна, и тогда она сможет посоветовать, как мне действовать, чтобы это исправить. А копаться в прошлом и говорить о том, чего уже не переделать, нет никакого смысла.

– Обещаю, – сказала я.

Но при этом скрестила пальцы.

29

Когда доктор отправила меня на больничный, я задумалась, насколько мне подойдет праздный образ жизни. У меня всегда была полная занятость: я устроилась к Бобу через неделю после получения диплома, и все эти годы у меня не возникало повода не явиться на работу по болезни. К счастью, природа наградила меня отменным здоровьем.

В первую неделю после инцидента с водкой и визитом ко мне Рэймонда я много спала. Должно быть, делала и что-то еще, что-то обычное, например, ходила за молоком или принимала душ, но в памяти ничего не осталось.

Так или иначе, опираясь лишь на несколько скупых фактов (все свои самые важные тайны я оставила при себе), доктор каким-то образом вычислила, что я страдаю от депрессии. Доктор предположила, что самым эффективным лечением будет психотерапия в сочетании с лекарственными препаратами, но я категорически высказалась против таблеток, по крайней мере, на начальном этапе. Я опасалась, что начну полагаться на них точно так же, как до этого на водку. Однако я неохотно согласилась сходить к психотерапевту в качестве первого шага. Первое посещение было назначено на сегодня. Меня направили к Марии Темпл – просто имя, без приставок. Ее семейное положение меня интересовало мало, но было бы неплохо знать заранее, обладает ли она официальной медицинской квалификацией.

Ее кабинет располагался на четвертом этаже современного здания из стекла и бетона в центре города. Лифт перенес меня во времени в далеко не самую прекрасную из эпох – в восьмидесятые. Серые, серые, серые, мутно-пастельные тона, грязный пластик, пыльные ковры. Запах стоял такой, будто и уборку в последний раз проводили в восьмидесятых. Я и так была настроена скептически по отношению к психотерапии, а подобная обстановка сделала ее в моих глазах еще менее заманчивой – если, конечно, это было возможно. К сожалению, подобное убранство было мне слишком хорошо знакомо и, некоторым образом, действовало успокаивающе. Встретившимся мне казенным коридорам с цветочными фризами на стенах и шершавым потолком имя легион.

Я постучала в дверь – серая тонкая фанера, таблички нет, – и слишком быстро, будто стояла прямо за ней, Мария Темпл открыла мне и пригласила войти. В крохотном кабинете поместились лишь два скучных казенных кресла (чистые и неудобные), стул и низкий столик, на котором лежала пачка дешевых бумажных носовых платков «мужского размера». Я на мгновение опешила. Разве их носы, за редким исключением, не такие же, как у нас? Неужели им нужны платки большего размера только потому, что они носители хромосом XY? Но почему? Я заподозрила, что мне совсем не хотелось узнать ответ на этот вопрос.

Окна в комнате не было, а рисунок в рамке на стене (ваза с розами, нарисованная на компьютере кем-то мертвым внутри) оскорбляла взгляд даже больше, чем голая стена.

– Вы, вероятно, Элеанор? – с улыбкой спросила Мария Темпл.

– Мисс Олифант, – ответила я, снимая телогрейку и гадая, куда мне ее девать.

Мне указали на ряд крючков на обратной стороне двери, и я разместила телогрейку как можно дальше от уже висевшей там чрезвычайно практичной водонепроницаемой куртки. Потом села напротив терапевта – кресло при этом устало ухнуло, выпустив из своих грязных подушек облако застоявшегося воздуха. Моя визави улыбнулась. Ну и зубы! Ах, мисс Темпл. Полагаю, она старалась изо всех сил, но сделать их меньше так и не смогла. Они были созданы для куда более крупного рта, возможно даже для звериной пасти. Я вспомнила снимок, некоторое время назад опубликованный в «Телеграф»: обезьяна схватила камеру и сфотографировала свою скалящуюся физиономию (так называемое «селфи»). Бедная женщина, подходящим в данном случае эпитетом ни один человек не хотел бы описывать свои зубы: гориллоподобные.

– Меня зовут Мария Темпл, Элеанор… то есть, мисс Олифант, – сказала она, – рада с вами познакомиться.

Она пристально посмотрела на меня, вследствие чего я подалась на кресле вперед, не желая показывать, насколько мне неловко.

– Мисс Олифант, раньше вы когда-нибудь обращались за помощью к психотерапевту? – спросила она, доставая из сумки блокнот.

На ней, как я заметила, болталось несколько аксессуаров – брелоков и тому подобного: розовая пушистая мартышка, огромная металлическая буква «М» и самый отвратительный – покрытая блестками крохотная красная туфелька на высоком каблуке. С подобными личностями мне доводилось встречаться и раньше. Мисс Темпл была «клевая».

– И да, и нет, – ответила я.

Она недоуменно подняла бровь, но я не стала вдаваться в дальнейшие объяснения. Воцарилась тишина, и я вновь услышала шум лифта, хотя дальнейших признаков присутствия человека за этим не последовало. Я чувствовала себя загнанной в западню.

– Ну хорошо, – заявила она жизнерадостно, слишком жизнерадостно, – думаю, мы можем начать. В первую очередь позвольте заверить вас, что все, о чем мы с вами будем здесь говорить, останется исключительно между нами. Я состою во всех профильных профессиональных ассоциациях, и мы соблюдаем чрезвычайно строгий этический кодекс. Здесь вы можете чувствовать себя комфортно и в безопасности, и, пожалуйста, спрашивайте меня о чем угодно, когда угодно, особенно если вам будет непонятно, что мы делаем и зачем.

По всей видимости, она ждала от меня какого-то ответа, но мне нечего было ей сказать. Я пожала плечами.

Мисс Темпл поудобнее устроилась в кресле, открыла блокнот и стала читать.

– Насколько я понимаю, вас ко мне направил лечащий врач и вы страдаете от депрессии.

Я кивнула.

– Не могли бы вы мне немного рассказать, как в последнее время себя чувствовали? – попросила она.

В ее улыбке появилось что-то слегка застывшее.

– Думаю, мне немного взгрустнулось, – сказала я и уставилась на ее туфли.

Они очень напоминали ботинки для гольфа, только без шипов. Золотого цвета. Невероятно.

– И как давно вам стало грустно, Эле… мисс Олифант? – она стала постукивать ручкой по своим гигантским зубам. – На самом деле, не позволите ли вы мне называть вас Элеанор? Понимаете, если собеседники обращаются друг к другу по имени, беседа течет немного свободнее. Вы не против?

Она улыбнулась.

– Я предпочитаю мисс Олифант, но да, полагаю, вы правы, – великодушно согласилась я.

Хотя официальный стиль все же был бы лучше. В конце концов, мы совершенно друг друга не знаем. Она мне не подруга, она человек, которому платят за общение со мной. По моим ощущениям, некоторая профессиональная дистанция в высшей степени уместна, когда, например, незнакомец обследует тыльную часть ваших глазных яблок на наличие опухоли или же ковыряет крючковатым инструментом твердую ткань вашего зуба. Либо, как сегодня, копается в ваших мозгах, вытаскивает наружу ваши чувства и рассаживает их в этой комнате во всем их позорном уродстве.

– Отлично, – радостно сказала терапевт, и я точно увидела: она поняла, что я совершенно определенно не «клевая».

Мы с ней никогда не прыгнем в пропасть на канате и не отправимся на вечеринку в роскошных платьях. Что там еще у нас считалось клевым? Караоке? Благотворительные марафоны? Фокусники? Откуда мне знать. Лично я люблю животных, кроссворды и (до недавнего времени) водку. Что может быть «клевее»? Уж точно не уроки танца живота. Не квесты по выходным. И не девичники, о нет.

– Произошло ли что-нибудь конкретное, что побудило вас обратиться к врачу? – спросила она. – Какой-нибудь инцидент, может, разговор с другим человеком? Я понимаю, рассказывать о своих чувствах чрезвычайно трудно, но очень здорово, что вы решились на такой шаг.

– Показаться доктору мне предложил один друг, – сказала я, чувствуя, что после этого слова по телу прокатилась легкая волна удовольствия. – Рэймонд, – уточнила я.

Мне было довольно приятно произносить это имя с раскатистым начальным звуком. Это было хорошее, достойное имя, что казалось справедливым. Этот человек заслуживал чего-то хорошего – в конце концов, с учетом далеко не блестящих физических данных, у Рэймонда и так было достаточно трудностей, чтобы еще вдобавок зваться Юстасом или Тайсоном.

– Не могли бы вы мне рассказать, после каких событий вы решили обратиться к врачу? Что побудило вашего друга это предложить? – спросила Мария. – Как вы тогда себя чувствовали?

– Мне стало немного грустно, и я была немного выбита из колеи. Вот, собственно, и все. И друг предложил мне сходить к доктору. А та сказала, что если я не хочу пить таблетки, то нужно ходить сюда.

Она пристально посмотрела на меня.

– Не могли бы вы рассказать, отчего вам стало грустно?

Из моей груди вырвался вздох – куда более долгий и драматичный, чем я ожидала. Я почувствовала, что дыхание перехватывает, глотка сжимается под напором слез. Не плачь, Элеанор. НЕ ПЛАЧЬ ПРИ ПОСТОРОННИХ.

– Это довольно скучно, – сказала я, изо всех сил стараясь, чтобы голос мой звучал небрежно. – Просто… неудачное романтическое увлечение. Вот и все. Абсолютно банальная история.

На какое-то время стало тихо. Наконец, желая как можно быстрее с этим покончить, я добавила:

– Я совершила ошибку, подумав, что… В общем, неправильно истолковала некоторые сигналы. Представление о предмете моего увлечения оказалось в корне неверным.

– Раньше с вами такое бывало? – спокойно спросила Мария.

– Нет, – ответила я.

И опять надолго воцарилась тишина.

– Кто был этот человек, Элеанор? Не могли бы вы рассказать, из-за чего вы… как вы выразились? – неправильно интерпретировали сигналы? Что это были за сигналы?

– Ну, мне понравился один мужчина, как говорят, небольшое увлечение, и я немного размечталась, а затем поняла, что на самом деле повела себя глупо. Мы не могли быть вместе. А он… словом, оказалось, что он мне в любом случае не подходит. Он оказался совсем не таким, как я думала. Мне стало грустно, я чувствовала себя последней идиоткой из-за того, что все это себе выдумала. Вот и все… – мой голос дрогнул.

– Так, значит… в этой истории мне хотелось бы прояснить несколько моментов. Как вы с ним познакомились? Каков был характер ваших с ним отношений?

– О, в действительности я так с ним и не познакомилась, – сказала я.

Она перестала строчить в своем блокноте, возникла неловкая пауза. Насколько я понимаю, в драматургии такое называется «переломное событие».

– Понятно… – сказала она. – Тогда где вы… где же пересеклись ваши пути?

– Он музыкант. Я увидела его выступление и запала – кажется, так сейчас говорят.

– Он… он известный исполнитель?

Я покачала головой.

– Нет, он здешний. Живет в нашем городе. По сути, совсем недалеко от меня. Он не особенно знаменит. Пока.

Мария Темпл ничего не сказала, просто ждала продолжения. Она даже не подняла бровь. Ничего. Я поняла, что после моих слов она составила не совсем верное представление о моем поведении.

– Хочу пояснить, – сказала я, – я не какая-нибудь назойливая фанатка. Я только узнала, где он живет, и переписала для него стихотворение, которое даже не отправила. И еще один раз написала ему в «Твиттере», но больше ничего. Это не преступление. Все эти сведения находились в открытом доступе. Я не нарушала никаких законов.

– И раньше, Элеанор, вы не оказывались в схожей ситуации, с кем-нибудь еще?

Понятно, она решила, что я сумасшедшая, которая преследует незнакомых людей. Мило.

– Нет, никогда, – твердо и искренне ответила я. – Просто он… он привлек мое внимание, пробудил во мне интерес, но на том все. Он был, ну, красивый.

Еще одна долгая пауза.

Наконец Мария Темпл откинулась в кресле и, к моему облегчению, заговорила. Мне было невыносимо трудно все это – отвечать на все эти вопросы, говорить о себе, беспокоиться, не выставляю ли я себя неприлично наивной, как мне самой казалось.

– Элеанор, сейчас я изложу вам, как развивались события, а вы скажете, что об этом думаете. В виде тезиса предположим, что вы увлеклись этим мужчиной. Подобные эмоции являются своего рода «пробным прогоном» перед настоящими отношениями. Они переживаются очень остро. Пока все звучит правильно, разумно?

Я смотрела на нее в упор.

– И вот, – продолжала она, – вы получали удовольствие от своего увлечения, вы чувствовали чувства. Скажите, что привело к тому, что чувства внезапно исчезли? Что остановило ваше увлечение?

Я откинулась на спинку кресла. Для меня оказалось неожиданностью это поразительно точное изложение случившегося. Кроме того, Мария задала очень интересный, проницательный вопрос. Несмотря на золотые ботинки и дешевые брелоки, я уже могла видеть, что Мария Темпл отнюдь не дура. Мне потребуется время, чтобы обдумать все как следует, пока же я пыталась собраться с мыслями и сформулировать внятный ответ.

– Полагаю, отчасти я ощущала, что все уже решено, и что, когда мы наконец встретимся, мы точно полюбим друг друга, поженимся и так далее. Я чувствовала себя, не знаю, в каком-то смысле готовой к таким отношениям. Такие люди, такие мужчины, как он, нечасто встречаются на моем жизненном пути. И мне казалось совершенно правильным не упустить представившийся шанс. К тому же, я знала наверняка, что… кое-кто… обрадуется, узнав, что я нашла такого человека. Но когда мы в конце концов оказались в одном помещении – а я к этому событию готовилась очень тщательно, – все как будто… рассыпалось. Я понятно говорю?

Она ободряюще кивнула.

– Думаю, я поняла, прямо в том зале, что была полной дурой, вела себя как подросток, а не как тридцатилетняя женщина. В нем не было ничего особенного, я на нем зациклилась, но на самом деле на его месте мог быть кто угодно. Мне очень хотелось понравиться ма…

К счастью, Мария кивнула и перебила меня, не дав зайти слишком далеко.

– Здесь у нас есть целый ряд вопросов, которые я предлагаю обсудить в ходе наших последующих сессий, – сказала она. – Мы с вами говорим о событиях недавнего времени, но в какой-то момент мне бы хотелось узнать больше о вашем детстве.

– Ни в коем случае, – произнесла я, сложила на груди руки и уставилась в пол.

«Этой леди не нужно знать, что происходит в нашем доме».

– Я понимаю, говорить об этом может оказаться трудно, – сказала она.

– Я не хочу ничего говорить, Мария. Пожалуйста, не просите меня рассказывать о мамочке.

Черт, черт, черт! Она, конечно же, тут же за это ухватилась. Мамочка у нас всегда главная достопримечательность и гвоздь программы.

– Каковы ваши отношения с матерью, Элеанор? Вы близки?

– Мамочка связывается со мной регулярно. Слишком регулярно, – сказала я.

Вот я и проболталась.

– Значит, вы не ладите? – спросила она.

– Мне… все это сложно.

Я почувствовала, что начала дергаться и в прямом, и в переносном смысле слова.

– Вы не могли бы сказать почему? – спросила Мария, бесцеремонная как танк, назойливая, любопытная. Бесстыжая.

– Нет, – ответила я.

Повисла очень долгая пауза.

– Я знаю, это сложно, очень сложно – рассказывать о болезненных вещах, но, как мы уже говорили, это лучший способ двигаться дальше. Давайте начинать постепенно. Вы можете сказать, почему вам так трудно говорить о вашей матери?

– Я… она бы этого не хотела, – сказала я.

Это была правда. В голове всплыл последний – и единственный – случай, когда я поговорила с учительницей. Дважды подобные ошибки не совершают.

Моя левая нога задрожала; это было всего лишь легкое подергивание, но остановить его я не могла. Я закинула голову и издала нечто среднее между вздохом и кашлем, чтобы отвлечь внимание Марии.

– Ну хорошо, – терпеливо продолжала она, – если вы не возражаете, в завершение нашего сеанса я хотела бы предложить вам кое-что другое. Это упражнение называется «пустой стул».

Я сложила на груди руки и уставилась на нее.

– Суть его вот в чем. Представьте себе, что стул, – она показала на него, – это ваша мать.

Предвидя мой ответ, она добавила:

– Я знаю, это может показаться глупым или стыдным, но, пожалуйста, постарайтесь сделать то, о чем я вас прошу. Здесь вас никто не осудит. Здесь вы в полной безопасности.

Я нервно стиснула на коленях руки, имитируя то, что происходило в моем желудке.

– Ну что, попробуете?

Я бросила взгляд на дверь. Мне хотелось, чтобы длинная стрелка часов наконец сделала полный оборот и я побыстрее оказалась на улице.

– Элеанор, – мягко сказала Мария, – я здесь для того, чтобы помочь вам, вы здесь для того, чтобы помочь себе, разве не так? Мне кажется, вы хотите быть счастливой. На самом деле, я в этом совершенно уверена. Кто из нас не хочет? И мы с вами будем работать над тем, чтобы помочь вам этого добиться. Это будет непросто и нескоро, но я правда думаю, что оно того стоит. В конце концов, что вам терять? Сеанс в любом случае длится час. Так почему бы не попытаться?

Она рассуждала очень разумно, решила я. Я подняла голову и медленно опустила руки.

– Отлично! – воскликнула она. – Благодарю вас, Элеанор. Итак, давайте представим, что это ваша мать. Что бы вам хотелось ей сейчас сказать? Если бы вы могли сказать все что угодно, не опасаясь, что вас перебьют? Ну же, не бойтесь. Говорите все, что считаете нужным.

Я повернулась к пустому стулу. Нога моя все еще дрожала. Я откашлялась. Мне ничего не угрожало. На самом деле ее здесь не было и она меня не слышала. Перед мысленным взором возник тот дом, холод, запах сырости, обои в васильках и коричневый ковер. Я слышала, как по улице проносились автомобили, направляясь в прекрасные, безопасные места, в то время как мы оставались здесь, одни, или, что еще хуже, с ней.

– Мамочка… пожалуйста… – сказала я.

Я слышала свой голос будто со стороны, он отделился от тела и парил по комнате. Высокий и очень, очень тихий. Я сделала вдох.

– Пожалуйста, не делай нам больно.

30

Как правило, я избегаю бранных слов, но должна сказать, что этот гребаный сеанс психотерапии прошел просто по-уродски. Под конец идиотского упражнения с пустым стулом я расплакалась перед доктором Темпл, после чего она с притворным участием сказала, что наш сеанс подошел к концу и что мы увидимся через неделю в это же время. Она просто-напросто вытолкала меня на улицу, и я оказалась на тротуаре – мимо меня сновали пешеходы, из глаз текли слезы. Как она могла со мной так поступить? Как один человек, видя, что другой испытывает такую боль, которую он же сам вытащил наружу и растеребил, может выставить его на улицу и заставить превозмогать страдания в одиночку?

Было одиннадцать утра. Пить мне не полагалось, но я вытерла слезы, направилась в ближайший паб и заказала большую порцию водки. Потом молча подняла тост за тех, кого с нами нет, и одним глотком осушила бокал. Я ушла, пока со мной не начал коммуникацию какой-нибудь полуденный пьяница. После чего отправилась домой и легла в постель.

Пока я была на больничном, мы с Рэймондом продолжали вместе обедать в нашем обычном кафе. Он присылал мне смс, предлагая дату и время (единственные смс, которые я когда-либо получала на свой новый смартфон). Оказывается, если видеться с человеком достаточно регулярно, общение с ним становится легким и приятным: вместо того, чтобы каждый раз заводить новый разговор, всегда можно возобновить старый, на том самом месте, где он прервался.

Во время очередной такой беседы Рэймонд вновь спросил меня о мамочке – почему она до сих пор не в курсе моей болезни, почему никогда не навещает меня, а я ее. В конце концов я уступила и поведала ему свою краткую биографию. Он, разумеется, уже знал о пожаре и о том, что после меня передали органам опеки. Это, сказала я, произошло потому, что с того момента для меня оказалось невозможным жить с мамочкой – в том месте, где она находилась. Я надеялась, что этого будет достаточно, чтобы Рэймонд угомонился, но не тут-то было.

– И где она сейчас? В больнице? В пансионате для престарелых?

Я покачала головой.

– Нет, это плохое место для плохих людей, – сказала я.

Рэймонд на мгновение задумался.

– Тюрьма, что ли? – с потрясенным видом спросил он.

Я выдержала его взгляд, но ничего не сказала. После недолгого молчания он, вполне обоснованно, поинтересовался, какое преступление она совершила.

– Не помню, – ответила я.

Он внимательно посмотрел на меня и фыркнул.

– Что за чушь, – сказал он. – Брось, Элеанор. Ты все можешь мне рассказать. Обещаю, что наши отношения от этого никак не изменятся. Это ведь не ты сделала, что бы это ни было.

Я почувствовала, как спереди по телу устремился вверх горячий поток, а потом скатился вниз по спине, – ощущение, которое я могу приравнять только к приему успокоительного перед общей анестезией. Пульс громко стучал.

– Но это правда, – сказала я, – я честно не знаю. Думаю, когда-то мне об этом рассказывали, но я ничего не могу вспомнить. Мне было всего десять. Все вокруг тщательно избегали упоминаний о случившемся…

– Ой, да ладно, – сказал Рэймонд. – Должно быть, она сделала что-то действительно ужасное, раз… А как насчет школы? В таких ситуациях дети часто ведут себя как маленькие говнюки. Как окружающие реагируют, услышав твое имя? Хотя, если подумать, я не помню, чтобы читал про какого-нибудь преступника по фамилии Олифант…

– Да уж, такую фамилию не забудешь, – сказала я.

Он не улыбнулся. Я откашлялась.

– На самом деле моя фамилия не Олифант.

Мне она всегда очень нравилась, и я была чрезвычайно благодарна тому, кто решил меня так назвать. Ведь Олифанты встречаются далеко не часто, это уж точно. Они особенные.

Рэймонд неподвижно уставился на меня, будто смотрел фильм.

– Мне сделали новые документы и перевезли сюда… Чтобы люди меня не узнавали, чтобы я была в безопасности. Какая ирония.

– Почему? – спросил он.

Я вздохнула.

– Быть у кого-то на попечении не особенно весело. То есть, все было в полном порядке, я ни в чем не нуждалась, но не то чтобы это был праздник жизни.

Рэймонд поднял брови и кивнул. Я помешала ложечкой кофе.

– Кажется, сейчас терминология поменялась. Теперь говорят, что о молодых людях на попечении «заботятся». Но ведь о каждом ребенке нужно «заботиться»… так должно происходить по умолчанию.

Мой голос звучал сердито и печально. Слышать, что ты говоришь таким тоном, никому не понравится. Если кто-нибудь попросит тебя в двух словах себя описать и ты ответишь ему что-то вроде: «Э-э-э… дайте подумать… Я сердитая и печальная!» – то это будет не очень-то здорово.

Рэймонд протянул ко мне руку и очень нежно сжал мое плечо. Внешне это казалось совершенно бессмысленным, но мне, к моему удивлению, было приятно.

– Хочешь, я узнаю, что она сделала? – спросил он. – Уверен, я смогу, и без особых затруднений. Магия Интернета!

– Спасибо, но нет, – сухо ответила я. – Я полностью способна все выяснить и сама, если у меня возникнет такое желание. Не ты один умеешь пользоваться компьютером.

Его лицо стало пунцовым.

– К тому же, – продолжала я, – как ты проницательно заметил, это, должно быть, что-то поистине чудовищное. Не забывай, что мне до сих пор приходится с ней раз в неделю общаться – это и так уже нелегко. И станет и вовсе невозможно, если я узнаю, что она сделала… то, что сделала.

Рэймонд кивнул. К его чести, он выглядел слегка пристыженным и только самую малость разочарованным.

Ему правда не были интересны жуткие подробности, в отличие от большинства людей. После этого разговора он по-прежнему задавал мне вопросы, но самые обычные, какие принято задавать другу о его матери (друг! у меня есть друг!): как она поживает, давно ли мы с ней говорили и тому подобное. Примерно о том же спрашивала его и я. Это было нормально. Я почти не рассказывала ему о содержании наших с мамочкой бесед – это было бы слишком больно, неловко и унизительно. Рэймонд и так уже был прекрасно осведомлен о многих моих физических и моральных недостатках, поэтому пересказывать ему мамочкины остроты не было необходимости.

Иногда разговоры с ним заставляли меня остановиться и задуматься. Как-то мы говорили об отпуске, он рассказывал, что собирается отправиться в путешествие, когда уйдет на пенсию, чтобы у него были деньги сделать это с размахом.

– Моя мамочка очень многое видела, жила по всему миру, – сказала я.

Я рассказала о нескольких ее путешествиях. К моему удивлению, Рэймонда мои слова не впечатлили.

– Сколько твоей маме лет? – спросил он.

Его вопрос застал меня врасплох. Сколько же ей? Я взялась считать.

– Так… мне сейчас тридцать… она родила меня еще в юности, ей тогда было лет девятнадцать-двадцать… стало быть сейчас… немного за пятьдесят или около того.

Рэймонд кивнул.

– Ага… Я просто не понимаю… У меня, конечно, нет детей, так что откуда мне знать… Но, мне кажется, устроиться в опиумном притоне в Танжере не очень-то просто, если у тебя на руках маленький ребенок. Или… что там она, говоришь, еще делала? Работала крупье в казино в Макао?

Его голос звучал очень мягко, будто он боялся меня расстроить.

– Я это к тому, что если сложить вместе все, что она, по ее словам, перепробовала, то на все это понадобится больше тридцати лет, разве нет? Если она не переделала все это еще подростком, до того, как тебя родила. Но если так… то непонятно, откуда у нее взялись деньги на все эти путешествия, и не была ли она слишком маленькой, чтобы ездить в такие места самостоятельно? А твой папа что? Где они познакомились?

Я отвела в сторону глаза. Это были важные вопросы, на которые мне нечего было ответить. Вопросы, на которые, возможно, мне не хотелось отвечать. Почему я сама себе не задавала их раньше?

Эта беседа с Рэймондом вспомнилась мне, когда я в следующий раз говорила с мамочкой.

– Здравствуй, дорогуша, – сказала она.

Мне показалось, я услышала треск электричества или, возможно, злобное гудение казенных лампочек и какой-то еще звук, похожий на лязг выкручиваемых болтов.

– Здравствуй, мамочка, – прошептала я.

Я слышала, что она жует.

– Ты ешь? – спросила я.

Она вздохнула, и до моего слуха донесся жуткий трубный звук, за которым последовал звучный плевок.

– Табак жую, – пренебрежительно ответила она, – редкая гадость… Не советую его когда-нибудь пробовать, дорогуша.

– Мамочка, разве я похожа на человека, который станет жевать табак?

– Вряд ли. Ты никогда не любила приключения. Но не спеши критиковать, пока не испытаешь на себе. Вот я, когда жила в Лахоре, порой баловала себя пааном[15].

Как я уже говорила Рэймонду, мамочка жила в Мумбаи, Ташкенте, Сан-Паоло и Тайбэе. Путешествовала по джунглям Саравака и совершила восхождение на гору Тубкаль. В Катманду ее принимал далай-лама, а в Джайпуре она пила послеобеденный чай с махараджей. И это еще далеко не все.

Мамочка снова закашлялась – жевательный табак явно делал свое дело. Я решила этим воспользоваться.

– Мамочка, я хотела тебя кое о чем спросить. Сколько… сколько лет тебе было, когда ты меня родила?