За гранью возможного. Биография самого известного непальского альпиниста, который поднялся на все четырнадцать восьмитысячников Пурджа Нирмал

7

Миссия

Мне задавали много вопросов.

Что такое есть у меня, чего нет у других восходителей? Как я смог так быстро подняться последовательно на три крайне тяжелых для восхождения восьмитысячника, не отдыхая между восхождениями? По какой причине, спустившись с Макалу, я бегом отправился в Катманду, когда можно было не торопясь добраться до города и закатывать вечеринку за вечеринкой? Что я пытался доказать?

Возможно, мне удалось поставить рекорды, потому, что я все время старался не останавливаться, а двигаться дальше, хотя это качество присуще многим альпинистам. Есть много спецназовцев, которые поднимались на Эверест, но которые затем не шли на Лхоцзе или на Макалу. Самое забавное, что почему-то все они останавливались на достигнутом, силы заканчивались, и не возникало желания попытаться сразу взойти на новый восьмитысячник. Почему-то моя физиология позволяет восходить и спускаться, снова восходить и спускаться, провешивая перила и снова и снова возглавляя экспедиции, при этом на отдых требуется совсем немного времени. Мои резервы казались безграничными.

Я не только высокоэффективно работал на горе в глубоком снегу, оставляя опытных шерпов далеко позади, но и мог быстро принимать правильные решения в трудных обстоятельствах – за это спасибо военной подготовке. Надлежащая оценка риска и способность сделать правильные выводы вошли в привычку. Я научился чувствовать тонкую грань, отличающую храбрость от глупости. Негативные ситуации не могли повлиять на меня, я всегда брался за дело, мысля позитивно. Все это превращало меня в хорошо работающий высотный механизм.

Разумеется, многие альпинисты технически работают на склоне лучше меня, и наверняка в сравнении я окажусь далеко не на первом месте. Но далеко не все они в состоянии хорошо планировать и не обладают столь развитым воображением. Я научился не терять уверенность в себе на высоте более восьми километров и получил таким образом возможность восходить на любую гору мира в каких угодно условиях.

Вскоре я стал кавалером ордена Британской империи – королева наградила меня за выдающиеся достижения в высотном альпинизме, в том числе за спасение Симы, за экспедицию гуркхов и за три мировых рекорда на Эвересте, Макалу и Лхоцзе. Однако эти достижения оценили далеко не все – некоторые альпинисты экстра-класса не преминули указать, что я пользуюсь искусственным кислородом. Но черт возьми, мои амбиции на горе зависят от темпа. Я шел впереди, прокладывал свой путь и делал это в своем стиле – стиле Нимса.

Делать все быстрее, чем кто-либо, – далеко не самое главное. Во-первых, мой стиль требует хорошего планирования и руководства. Во-вторых, в горах я должен быть самодостаточным. Получив несколько тяжелых уроков, я почувствовал и понял свои сильные и слабые стороны и старался впоследствии делать все так, чтобы максимально избежать трудностей.

Мне доводилось спасать людей на большой высоте, но мысль, что кому-то когда-то придется пожертвовать чем-либо, чтобы спасти меня, вызывала отвращение. Я бы предпочел умереть в такой ситуации.

Насколько знаю, не существует установленных правил – как совершать восхождения в «зоне смерти». Каждый находит для себя приемлемое решение, и я не жаловался, когда некоторые критики пользовались на горе провешенными мною перилами или шли по моим следам. Но их снобизм раздражал, и я стал работать над тем, чтобы превратить его во вдохновение, то есть использовать как топливо. О моих восхождениях теперь заговорили, и стоило поднять ставки. Три высочайшие горы за пять дней пройти получилось, а что, если попробовать сделать пять вершин за небольшой отрезок времени? Например, Эверест, К2, Канченджанга, Лхоцзе и Макалу за восемьдесят дней? Идея не давала покоя несколько недель, пока наконец я не взялся за дело.

С самого начала было очевидно, что трудностей не избежать. На шанс получить длительный отпуск для такого предприятия вряд ли стоило надеяться, но я попытался. И, подав запрос, аргументировал его как следует. Я напомнил старшему офицеру о своих успехах как на службе, так и вне ее, сделав упор на успешной гуркхской экспедиции на Эверест. А как насчет того факта, что этими рекордами я упрочил славу Специальной лодочной службы? Однако командир отнесся к идее скептически, и отрицательный ответ не заставил себя ждать.

– Ты решил пойти на К2, Нимс. Каждый четвертый восходитель гибнет на этой горе. Что еще? Канченджанга. На ней погибает каждый седьмой, – говорил мне командир. – Это непростая затея, ты же не просто взойдешь на гору и спустишься, придется бегом забираться на один пик за другим, и таких больше десятка. Такое вообще возможно?

Я решил апеллировать к его любви к приключениям.

– Служа в гуркхском полку, я мечтал попасть в спецназ, – сказал я. – Не из-за денег и не чтобы сделать себе имя, но потому, что хотел работать с самыми лучшими. Я обработал маршрут до вершины Эвереста для команды G200, когда все остальные отказались это делать и сдались. И я всегда нес знамя Лодочной службы высоко поднятым. Теперь я хочу попробовать это.

Но он покачал головой. Он объяснил, что нет возможности предоставить столь длительный отпуск. Кроме того, вся затея слишком рискованна. Если кто-то узнает, что на К2, которая находится на границе Пакистана и Китая, поднялся британский спецназовец, это может спровоцировать террористическую атаку.

– Это просто невозможно, Нимс, – сказал командир.

Я был разочарован, но не собирался отказываться от мечты. Месяц тянулся за месяцем, и надежды на проведение экспедиции то таяли, то возрождались вновь. В какие-то дни казалось, что командование склоняется к тому, чтобы пойти навстречу, а порой я словно упирался в глухую стену. И так это длилось, пока не стало понятно, что придется взять все в свои руки. «Что ж, если по-моему не получается, уволюсь со службы», – подумал я.

И приняв решение, я сразу почувствовал себя свободным. Завязав с военной службой в тридцать пять лет, я получил возможность и мыслить масштабнее, и отдавать все время и силы задачам, которые ставил перед собой. Так зачем зацикливаться на пяти восьмитысячниках за восемьдесят дней, а не подумать о восхождении на все четырнадцать вершин в «Зоне смерти» в кратчайшие сроки? Но сколько проблем возникнет на пути. Политика или деньги. Или лавина, или трещина, если уж совсем не повезет.

Бесстрашие у гуркхов в крови, поэтому, несмотря на большую вероятность быть сметенным лавиной со склона Аннапурны, как это уже не раз происходило с другими альпинистами, я не собирался сильно переживать по этому поводу. С опасностями в «зоне смерти», подстерегающими человека, который решил взойти на все четырнадцать восьмитысячников, можно справиться. Я знал, как восходить в плохую погоду и в глубоком снегу, и мог действовать эффективно и бесстрашно. В конце концов, лучше умереть, чем прослыть трусом.

Кроме того, идея уйти из жизни в тридцать-сорок лет не так уж плоха. Продержаться до восьмидесяти с чем-то, когда уже не в состоянии следить за собой и обслуживать себя, – в этом мало привлекательного. Я хотел бы покинуть этот мир в расцвете сил, прожив жизнь на полную катушку. Однако у моего проекта имелись и другие аспекты, над которыми требовалось поломать голову, в частности финансовый и политический. Пришлось заняться бумажной работой – запрашивать разрешения на восхождения, особенно это касалось китайских и тибетских властей, которые закрыли для альпинистских экспедиций Шишабангму на весь 2019 год. Что касается денег, чтобы взойти на все четырнадцать восьмитысячников, нужно 750 тысяч фунтов стерлингов или даже больше, так что надо было искать спонсоров и параллельно изучать другие возможности привлечения средств. Но по крайней мере на начальном этапе задача казалась настолько интересной, что ради нее можно задуматься об уходе из армии. Если я поверю в то, что подняться на все высочайшие вершины мира в кратчайшие сроки возможно, значит, это будет возможно.

Я знал это, исходя из боевого опыта и службы в спецназе. Служба в гуркхском полку означала постоянный выход из зоны комфорта, и не раз приходилось испытывать сильную боль. В конце концов стало понятно, что психические силы гораздо важнее физических. А тренировки в британском спецназе научили выходить за пределы любых психологических ограничений, которые я для себя устанавливал. Объем планирования серии высотных восхождений был пугающе огромным, но благодаря уже сделанным восхождениям у меня появились связи в альпинистском сообществе. И теперь пришло время задействовать и свои навыки, и все остальные возможности.

Однажды я сел за компьютер, желая понять, сколько времени может занять такой проект. Быстрый поиск показал, что на тот момент лишь около сорока человек взошли на все четырнадцать восьмитысячников. Рекорд скорости принадлежал корейцу Ким Чан Хо, который установил его в 2013 году. Ему потребовалось семь лет, десять месяцев и шесть дней. Не сильно отставал поляк Ежи Кукучка, затративший на эти восхождения семь лет, одиннадцать месяцев и четырнадцать дней. Свой рекорд Кукучка установил в 1987 году, но был лишь вторым. А первым на всех восьмитысячниках побывал Райнхольд Месснер, взошедший на свой четырнадцатый пик в 1986 году.

Эта сфера деятельности была достаточно узкой, но впечатляющей. Средние временные рамки для 14х8000 составляли несколько лет. Судя по тому, что на три восьмитысячника я затратил пять дней, подняться на все точно получится быстрее всех предшественников. Вопрос только в том, сколько времени на это потребуется.

Я попробовал прикинуть. Денег пока нет. Чтобы их собрать, придется потратить время, но если начать с непальских восьмитысячников, будет проще – дома и стены помогают, и нужных контактов предостаточно. В Непале это Аннапурна, Дхаулагири, Канченджанга, Эверест, Лхоцзе, Макалу и Манаслу…

В Пакистане все будет иначе. И перемещение между базовыми лагерями займет больше времени, и погода более непредсказуема. Нанга-Парбат, Гашербрумы I и II, К2 и Броуд-пик…

А что касается Тибета, здесь много времени наверняка отнимет подготовка необходимых документов и получение разрешений. Чо-Ойю и Шишабангма…

Я побывал на вершинах только четырех восьмитысячников…

Что насчет семи месяцев? Этого времени должно хватить на все, плюс-минус несколько недель.

Основная цель – значительно уменьшить время мирового рекорда – эти самые семь лет – была амбициозной, но идея захватывала все больше. В целом же хотелось взойти на эти пики в стиле Нимса – как можно быстрее и вне зависимости от погоды. Было и еще кое-что, помимо желания выйти за физические и психические ограничения. Моя родина – Непал переживает нелегкие времена из-за изменения климата. Обратить внимание общественности на наводнения, на таяние ледников и тому подобные вещи – тоже важная составляющая, поскольку природные катаклизмы влияют на и так непростую жизнь людей в горных районах. Но больше всего хотелось нарушить установленные правила. Если удастся показать, на что способен человек, возможно, это вдохновит других мыслить шире, масштабнее и делать то, что раньше считалось невозможным. Ну, и кроме того, хотелось оставить свой след в истории. Я назвал свой проект Project Possible и начал разрабатывать план, не обращая внимания на тех, кто сомневался.

* * *

Одной из наиболее серьезных проблем при уходе с военной службы стала, как ни странно, психологическая стабильность. Это может показаться смешным, поскольку приходилось рисковать жизнью, отправляясь на патрулирование или участвуя в спецоперациях, но тем не менее шестнадцать лет спецназ был для меня всем. Армия говорила, что делать и когда, обеспечивала развитие и занятость и давала крышу над головой. Да, это очень опасная работа, большой стресс, но были в такой жизни свои приятные моменты, даже в самое тяжелое время – на войне – я знал, что служу Ее Величеству, выполнял поставленные цели и был сосредоточен на работе. Порою, после того как решение об уходе уже было принято, я начинал сомневаться, достаточно ли я потрудился на благо короны и королевы.

Еще одним вопросом являлась пенсия. Это большие деньги, на которые можно безбедно жить в отставке, но чтобы получить право на пенсию, пришлось бы прослужить еще несколько лет. Уход означал неопределенность в будущем, как психологическую, так и финансовую. Однако обдумав и взвесив все за и против, я зашел на сайт Министерства обороны и подал рапорт об отставке. Рассмотрение заявки и решение всех вопросов занимает год, в течение которого заявитель вправе отозвать рапорт и остаться на службе. За это время некоторые сослуживцы пытались переубедить меня. Командование со своей стороны тоже предприняло ряд шагов, повысив меня в должности и назначив военным инструктором по ведению боевых действий в зимних условиях. Теперь как специалист-эксперт я обучал спецназовцев альпинизму, выживанию в суровых условиях высокогорья, перемещению на лыжах по сложному рельефу. Это была большая ответственность и почетная должность. Это означало, что меня считали лучшим альпинистом в подразделении. Затем командование призвало меня задуматься как следует о том, что уход из армии означает потерю финансовых гарантий, а о такой подушке безопасности на гражданке большинство не может и мечтать. Но я не был большинством, и мой взгляд на обычную жизнь тоже отличался от общепринятого. Я вырос в бедной непальской семье, и если придется всю оставшуюся жизнь прожить в палатке, это не проблема.

Бесстрашие у гуркхов в крови, поэтому, несмотря на большую вероятность быть сметенным лавиной со склона Аннапурны, как это уже не раз происходило с другими альпинистами, я не собирался сильно переживать по этому поводу.

Самым большим сюрпризом стало то, что о моем решении сообщили руководству Особой воздушной службы, и меня пригласили на встречу.

– Поздравляю тебя, Нимс, с успешной экспедицией гуркхов на Эверест и с орденом Британской империи, – сказал представитель командования Службы, просматривая мою характеристику. – Мы хорошо осведомлены о твоей эффективной работе в горах. Если решишь служить в САС, мы позаботимся о том, чтобы предоставить наилучшие условия для самореализации. Это хорошая возможность и для тебя, и для твоей семьи.

И он сделал весьма заманчивое предложение – посещение специальных годичных альпинистских курсов, дающих возможность сосредоточиться только на работе на больших высотах. Мало того, САС брала на себя все расходы и предоставляла любое необходимое снаряжение и средства на поездки.

О таком можно было только мечтать! Но я прекрасно понимал, что переход из одного элитного воинского формирования в другое на таких условиях – нечто сродни уходу футболиста в команду соперника. Я не мог так поступить со своими парнями из Особой лодочной службы.

– Я очень ценю ваше предложение, – сказал я после раздумья. – Очень приятно, что вы обратили внимание на мои способности… Но я пришел в спецназ не за должностью и не за деньгами. И я не могу предать своих сослуживцев.

Ответ был кратким и резким:

– Преданность своему подразделению достойна похвалы, – сказал командующий САС. – Но ты, черт возьми, сумасшедший!

Я пожал плечами, поблагодарил за встречу и откланялся. И всю дорогу домой терзался сомнениями. Если бы я принял предложение, то стал бы первым спецназовцем, служившим и в САС, и в Лодочной службе, – это действительно круто. Несколько дней я продолжал раздумывать, и жена даже стала подыскивать жилье и работу в Херефорде [18]. Но все же по размышлении решил придерживаться первоначального плана – подниматься на большие горы.

И родные, и друзья не одобряли мой выбор. Для них это было весьма странным завершением многообещающей карьеры. Братья даже стали обвинять меня в неблагодарности, утверждая, что если бы не деньги, которые они присылали для оплаты школы в Читване, я бы не смог выучить английский. А без языка не попал бы в британскую армию. Все это действительно было так – я обязан братьям своей карьерой. В частности, позвонил Камаль, который никак не мог понять, что я собираюсь делать дальше.

– Брат, все мечтают о том, чтобы попасть в спецназ, – начал он, – а ты столько лет в системе и вдруг решил повернуться к ней спиной. Ты служил и воевал десять лет, а теперь тебе дали отличную должность – тренировать других. В перспективе огромная пенсия, при этом ты физически здоров – не потерял в боях ни пальцев, ни глаз… И под конец тебе сделали такое предложение, а ты бросаешь службу. Какого хрена?

– Камаль, это уже не про меня. Ты и наша семья тоже ни при чем. Мы обычные люди, как и большинство других. У меня больше не будет возможности работать в спецназе так же хорошо – я не становлюсь моложе. Но если изменить все сейчас, то есть возможность показать, что можно делать на больших высотах, и это того стоит.

После этой беседы мы не разговаривали с Камалем два месяца. У меня имелись серьезные обязательства перед семьей. В некоторых непальских семьях принято, что младший сын заботится о родителях, когда они становятся старыми и более не в состоянии обеспечивать себя. Так было в случае моих папы и мамы – они действительно нуждались в деньгах, и раньше Камаль и Ганга поддерживали их, насколько могли, но теперь у них появились свои семьи, о которых тоже надлежало заботиться. Попав на британскую службу, я ежемесячно отправлял родителям часть жалованья, но не так давно мама серьезно заболела. У нее были проблемы с сердцем, и в какой-то момент она угодила в больницу, где ей поставили стент. Затем началась почечная недостаточность, и маме все чаще пришлось обращаться к врачам, пока наконец ее не определили на постоянное пребывание в клинике в Катманду. (В Читване больницы такого уровня нет.) Отец частично парализован, поэтому он не мог постоянно ездить в столицу и ухаживать за мамой, и моей целью стало сделать так, чтобы они жили вместе, в одном доме. А с горным проектом все это пришлось ненадолго отложить.

Когда я сообщил им о своем решении, родители поначалу расстроились. Раньше мы жили недалеко от Дхаулагири, и через деревню часто проходили альпинистские экспедиции на пути в базовый лагерь и обратно. Иногда бывало так, что возвращалось меньше людей, чем шло к горе. Однажды мама увидела двух плачущих альпинистов. Они объяснили ей, что несколько их друзей погибли на горе. Также мама слышала о трагедиях на Эвересте, когда в 2014 и 2015 годах погибло много людей. Поэтому моя идея с восхождениями привела ее в ужас. Ее передергивало всякий раз, как я показывал видео из экспедиций на смартфоне. Ей было очень неприятно смотреть, как ее сын преодолевает трещины на леднике Кхумбу, и она пыталась понять, что я такое задумал.

– Ты знаешь, что существует четырнадцать самых больших гор, верно? – спросил я.

– Некоторые из них, – кивнула она, и перечислила: – Эверест, Дхаулагири… ах да, Аннапурна. Но какое отношение это все имеет к тебе?

Она заволновалась, не сошел ли ее сын с ума.

– Нирмал, это потому, что мы с отцом уже сильно больны и тебе трудно заботиться о нас? Ты делаешь это все, чтобы убить себя?

– Нет, мам, лишь потому, что это здорово, – ответил я. – Я хочу сделать это, хочу показать всему миру, на что способен и что мы все можем сделать нечто выдающееся, если приложим усилия. И я вернусь другим, гораздо более сильным.

Она улыбнулась:

– Ты не послушаешь нас и все равно сделаешь по-своему, как бы тебя ни убеждали. Поступай, как решил, мы с тобой.

Семейные проблемы оказались не единственным эмоциональным препятствием. Друзья улыбались, когда я рассказывал об идее восхождений, а коллеги-спецназовцы вообще поднимали на смех. В этом не было ничего странного, поскольку цель казалась недостижимой. Но это лишь потому, что никто раньше такого не делал. Пробежать милю меньше чем за четыре минуты или полететь в космос – это тоже когда-то казалось нереальным. В начале XX века мысль о том, что человек ступит на Луну, можно было вычитать разве что в фантастическом романе Жюля Верна. Но если бы кто-то вдруг заявил летчику-испытателю Нилу Армстронгу, что его мечта несбыточна, стал бы он прислушиваться?

Ни за что.

Конечно, был шанс проиграть, так же как у астронавтов – возможность погибнуть при высадке на Луну. Даже, можно сказать, вероятность такого исхода довольно высока. А если сядешь в лужу, все сразу начнут смеяться и говорить: «Вот, я же предупреждал…» Но по крайней мере, я не умру, мучаясь вопросом, а что было бы, если бы?..

Если же все получится, то что потом?

8

Наивысшие ставки

С момента, как Министерство обороны приняло к рассмотрению заявление на увольнение, я начал работать над двумя планами. Первый – разработка этапов проекта. Я собрал команду непальских альпинистов, которые смогут поддержать меня на восхождениях на все четырнадцать пиков. Затем, просмотрев статистику – прогнозы погоды за последние пять лет, я прикинул, на какие горы подниматься и когда. После оценки топографии было решено разбить проект на три этапа. Первый должен был пройти в Непале в апреле – мае, это восхождения на Аннапурну, Дхаулагири, Канченджангу, Эверест, Лхоцзе и Макалу. Второй этап, в июле, включал в себя восхождения на пакистанские восьмитысячники – Нанга-Парбат, Гашербрумы I и II, К2 и Броуд-пик. В третий этап – осенний – планировалось пройти три горы: сначала Манаслу в Непале, затем со стороны Тибета Чо-Ойю, после чего Шишабангма, которая целиком находится на Тибетском нагорье. На всех трех этапах требовалась определенная бумажная работа, чтобы получить разрешения на восхождения; наибольшую сложность представлял Тибет, потому что китайцы закрыли Шишабангму для восхождений на весь 2019 год. Но об этой горе я решил подумать, когда придет время.

Физическая подготовка не представляла проблемы – это обыденная часть моей военной жизни, но вот организационные вопросы никак не были связаны с карьерой в спецназе: сбор средств оказался тяжелой задачей в первую очередь потому, что высотный альпинизм – дорогое удовольствие. Стоимость одного только восхождения на Эверест в 2019 году колебалась в пределах от сорока тысяч до ста пятидесяти тысяч долларов, и когда я прикинул примерную сумму для всего проекта, стало понятно, что такие деньги не получишь без посторонней помощи.

Для финансирования подобных проектов нужна спонсорская поддержка в обмен на рекламу брендов на каждом восхождении. Часть денег я планировал выручить от работы гидом, решив, что поведу опытных альпинистов на одну гору в рамках каждого этапа. Я выбрал для этого Аннапурну, Нанга-Парбат и Манаслу [19].

Работать пришлось безостановочно, семь дней в неделю. Пока я планировал четырнадцать экспедиций, мой друг занимался поиском денег. В выходные, когда я был не на службе, все свободное время занимали встречи, планирование и разъезды. Психологически было ничуть не легче, чем на отборочных состязаниях в британский спецназ.

Но так же, как и ранними утрами на Брекон-Биконс, я старался думать в позитивном ключе.

Я смогу это сделать. Я буду решать проблемы по мере их возникновения. Я уже побывал на высочайшей вершине мира, сейчас единственное, что стоит на пути, – поиск финансирования. Так вперед, найди деньги!

Я сделал сбор денег своим идолом, религией, так же как делал это, когда намеревался попасть в гуркхи или взойти на Эверест. Замысел надо было воплотить в жизнь, и я отдался работе целиком, без остатка.

Итак, чтобы собрать деньги, я и мой деловой партнер, имя которого оставлю в тайне, стали связываться с потенциальными спонсорами. Я знал: чтобы сделать Project Possible привлекательным, нужно было заявить о себе – сказать что-то, что попадет в заголовки СМИ и заставит людей говорить о проекте.

Побив несколько мировых рекордов, я решил, что стоит заявить о желании улучшить результат. Во главе угла, конечно же, стояла скорость, с которой я собирался пройти все восьмитысячники. Кроме того, я считал возможным подняться еще быстрее на Эверест, Лхоцзе и Макалу (и сделать самый быстрый дубль Эверест – Лхоцзе). Также я заявил, что намерен поставить рекорд скорости подъема как на пакистанские восьмитысячники, так и на пять высочайших гор – Эверест, К2, Канченджангу, Лхоцзе и Макалу.

Однако все это, похоже, не привлекало внимания, на которое я рассчитывал, возможно, люди думали, что это шутка. После нескольких месяцев постоянных встреч и бесконечных телефонных разговоров меня ждал удар.

– Нимс, мы почти ничего не собрали, – грустно сказал мой друг, – все это не выглядит многообещающе.

Действительно, на банковском счету почти ничего не было. Казалось, все не задалось с самого начала. Это была проблема. Я тут же решил сменить тактику и сам занялся сбором средств, из-за чего распорядок дня стал еще более напряженным. Я вставал в четыре утра, несколько часов работал с социальными сетями, затем мчался, чтобы успеть на поезд до Лондона, который отправлялся в семь. Обычно удавалось провести четыре-пять встреч в день, на которых в ответ на мои вопросы либо давались неопределенные обещания, либо следовал недвусмысленный отказ. Редко когда удавалось вернуться домой до полуночи, и тогда я снова включал компьютер, чтобы разослать очередную серию писем, после чего следовал очередной сеанс работы в Instagram или Facebook.

Тогда я плохо ориентировался в интернете. Простое написание сообщений, касающихся Project Possible, с добавлением нужных ссылок и хештегов занимало добрую пару часов. Это занятие казалось скучным и утомительным, и порою я выражал разочарование онлайн:

Еще один день в борьбе за финансирование Project Possible 14/7. Это очень трудно, я не силен в таких вещах. К кому ни обращусь, все говорят: «Нимс, а почему не в следующем году? Если перенести на год, будет достаточно времени для сбора средств». Но мой ответ всегда один и тот же: говорить про следующий год значит идти более легким путем.

Следующую пару месяцев денег почти не прибавилось. Близился конец года, время шло, и мне казалось, что убедить потенциальных спонсоров нереально – очередная встреча чаще всего заканчивалась словами «спасибо, но нет». Большинство считало, что проект лежит за пределами человеческих возможностей, кто-то даже смеялся над этими планами. Я оказался в трудном положении.

Рассчитывая на себя и на удачу, я готовился к самой серьезной и большой спецоперации в жизни.

После ухода с военной службы мой доход резко упал, однако, несмотря на то что пришлось затянуть пояса, Сучи продолжала поддерживать меня. Она никогда не пыталась давить на меня, хотя в то время все мои усилия были нацелены на реализацию проекта, что не выглядело многообещающе в финансовом отношении, по крайней мере в краткосрочной перспективе. Я был благодарен ей за то, что дома был крепкий тыл.

Работа истощала, было очень трудно оторваться от нескончаемых дел. Психически я чувствовал себя вымотанным, но вместо того чтобы обсуждать проблемы с женой, я старался делать вид, что все идет как следует. Меньше всего я хотел, чтобы Сучи переживала по поводу моих неудач, поэтому вставал глубокой ночью, пока она спала, и садился за компьютер писать очередное письмо.

Сбавить темп работы уже не представлялось возможным, потому что очень хотелось воплотить свою мечту. Мысли о том, чтобы бросить это все, не возникало. Подобный настрой сразу бы подсознательно почувствовали потенциальные спонсоры.

Чтобы заставить поверить других в свое начинание, нужно не колебаться самому. Но порою это давалось чертовски тяжело.

* * *

Все попытки собрать деньги на проект были безрезультатными, приближался момент, когда стоило определиться: либо все бросить, либо что-то получится. Вскоре появилась надежда. Через одного из друзей в Особой лодочной службе я познакомился с человеком, который проявил интерес к проекту и согласился стать бизнес-партнером. Он понял мою увлеченность и пообещал выделить сразу 20 тысяч фунтов. Чуть позже я выступил на корпоративном вечере и заработал еще 10 тысяч. Это, конечно, была капля в море по сравнению с требуемой суммой в 750 тысяч, но все же уже что-то.

В это же время Elite Himalayan Adventures пригласила нескольких частных клиентов присоединиться ко мне на восхождении на Аннапурну в рамках Project Possible, затем я воспользовался сервисом GoFundMe [20], работая над увеличением количества подписчиков и пожертвований за счет каждодневной работы в Instagram. Свою лепту вносило и сарафанное радио. И однажды еще один мой знакомый по службе, Энт Миддлтон, с которым мы служили в одном отряде и который очень любил гуркхов, перечислил мне 25 тысяч фунтов.

Но все равно этого было мало. Чтобы собрать нужную сумму на первый этап, пришлось пойти на радикальную жертву – вторично заложить свой дом. Это был единственный выход, так как все свои сбережения я уже потратил на проект. Мои друзья, вышедшие на пенсию, купили кто два, а кто и три дома и не испытывали финансовых проблем, я же все деньги вложил в альпинизм. Предполагалось, что расходы окупятся в долгосрочной перспективе, пока же проект обходился все дороже.

Повторный залог – вещь, конечно, очень рискованная, но я знал, что, если все удастся, выгода перекроет любые ссуды, которые придется взять. Во-первых, я рассчитывал на высокие гонорары от работы горным гидом, также не исключалась возможность выступлений на корпоративах, как это делали некоторые мои коллеги-спецназовцы, получавшие неплохие деньги. Однако в случае провала последствия будут очень серьезными. Если не удастся взойти на все четырнадцать восьмитысячников в установленный срок, меня сочтут треплом, и тогда сделать карьеру будет куда сложнее.

В этом случае, как я уже раньше в шутку говорил друзьям, действительно придется провести оставшуюся жизнь в палатке, чего, конечно, не хотелось. В какой-то момент я вдруг осознал, что если не вернусь с какой-нибудь горы, долговое бремя ляжет на мою жену и семью. Чтобы сделать следующий рискованный шаг, я должен был заручиться согласием Сучи. Я твердо знал, что она мой надежный тыл. Она прекрасно понимала, сколь большую жертву я принес, чтобы защитить свою страну на самом высоком уровне. Она также знала, что я рассматривал горный проект как боевую задачу, а мой военный опыт доказывал, что я достаточно физически подготовлен, чтобы выполнить эту работу. Отложить все это на год или на несколько лет значило серьезно снизить шансы на выживание и на успех. Психологически я также был очень хорошо подготовлен, благодаря все той же военной службе. В гуркхском полку и в спецназе доводилось видеть ужасные вещи, быть свидетелем жестокости и насилия, то есть всего того, что желательно бы никогда не видеть. Однако я оказался психологически устойчивым, и по большей части эти потрясения на мне не сказались.

Здесь, полагаю, помогло то, что со службы я уволился по собственному желанию и имел цель, достичь которой стремился всеми силами. Многие спецназовцы выходили на пенсию потому, что получали травмы или не могли более заниматься работой, требующей высокой концентрации. У некоторых ребят возникали психологические проблемы. Для них поиск новых целей, вдохновения и радости в мирной жизни оказывался таким же тяжелым испытанием, как война. Мне повезло. Я бросил спецназ ради новой страсти, и эта работа поглощала все время – приходилось пахать каждый день. И позднее я смог как следует сдружиться с ребятами, которых выбирал для участия в проекте.

Я также осознал целительную силу природы. Восхождения дают радость, наверху нет места расовым, религиозным или гендерным предрассудкам, потому что горы беспристрастны. Здесь никто никого не судит.

Когда друзья рассказывали о своих психологических проблемах, я брал их с собой на восхождения. Горы – одна из наилучших известных мне терапий в таких случаях. Жизнь кажется куда проще, когда связан с природой веревкой и кошками. Так что я задвинул подальше свою гордость и сказал Сучи:

– Я отдал все для этой мечты. Если бы не этот проект, я бы не остался самим собой. Если все сложится плохо и я не поднимусь на все четырнадцать пиков, мы сможем сводить концы с концами с помощью альпинистской компании. Мы в состоянии преодолеть что угодно. И верю, что даже если потеряем все, что имеем сейчас, и придется начать сначала, мы справимся.

После всего, что Сучи пришлось пережить, когда, например, я несколько лет рисковал жизнью на службе, а потом бросил работу, отказавшись от большой пенсии ради идеи, с моей стороны это был смелый вопрос. Но других вариантов я не видел, взять кредит под дом оставалось единственной возможностью продвинуться дальше. Жена грозно посмотрела на меня:

– Хорошо, Нимс, – сказала она. – Хорошо, если ты не ошибаешься.

Было здорово почувствовать, что она по-прежнему верит в меня и в мое начинание. Сучи сказала, что не сомневается в успехе, но переживает по поводу финансовой нагрузки. Я знал, что у нее есть внутренняя сила, которой недостает многим, и я благодарен ей за это. Она была готова рискнуть всем ради исполнения моей мечты.

Может показаться странным, но для меня пожертвовать всем не являлось такой уж большой проблемой. На военной службе часто приходилось работать на пределе психических возможностей, и с этим удавалось эффективно справляться, а мысль о возможной потере дома – просто еще одна проблема такого же рода. Я был уверен, что, если случится худшее, я буду в состоянии заработать на жизнь. Для Сучи, разумеется, эта ситуация выглядела совсем иначе, и все равно она была готова пойти на риск.

После нашего разговора я испытал огромное облегчение.

* * *

Во время эпопеи по сбору средств были моменты, когда я едва не сдался. В феврале, всего месяц спустя после начала Project Possible и после очередной безумной недели бесплодных поездок, встреч и телефонных звонков, я ехал домой. В голове гудело от счетов, контрактов и цифр. Я получил кредит под дом – 65 тысяч фунтов – и оставил достаточно денег, чтобы платить по счетам в течение всего 2019 года, пока я буду в горах. Остальные деньги я вкладывал в проект, и постепенно намечался прогресс: я бронировал рейсы, оплачивал разрешения на восхождения, закупал и собирал необходимое снаряжение и продукты.

Восхождения дают радость, наверху нет места расовым, религиозным или гендерным предрассудкам, потому что горы беспристрастны. Здесь никто никого не судит.

Но все же это был колоссальный стресс. Я измучился от отсутствия поддержки за пределами самого близкого окружения. Почему никто не поддерживает меня? Между тем груз непальских традиций давил на плечи, как грузовик с кирпичами. Что случится с родителями, если я не добьюсь успеха? В момент, когда я увидел, как включились стоп-сигналы ехавшей впереди машины, мне стало совсем плохо, и глаза наполнились слезами.

Черт возьми, Нимс, зачем вытворять с собой такое? Зачем втягивать в это семью?

Я остановился на первой же стоянке по пути, чтобы привести мысли в порядок.

Пункт первый. Я делаю Project Possible не только для себя, и это один из основных аргументов. Да, нагрузка лежит целиком на мне, и победа тоже будет моей. Но я хотел показать, что можно достичь невозможного, если задействовать свои возможности по максимуму. Это большое дело. Не менее важным было желание восстановить престиж непальских альпинистов как одних из лучших в мире, что они уже не раз доказывали на протяжении ХХ века. Следующий аргумент – привлечение внимания к проблеме изменения климата. Ну и наконец, я, черт побери, спецназовец. И хотелось показать, на что способны сотрудники Особой лодочной службы не только в бою, но и в мирной жизни.

Пункт второй. Я никогда не планировал сделать Project Possible только ради себя.

Я вытер слезы.

Так давай сделаем так, чтобы все получилось.

Военный опыт научил, что любое препятствие, любой враг – это проблема, которую нужно выявить и решить. И сейчас требовалось адаптироваться к новым условиям и выжить, как я делал это на отборочных соревнованиях, или в бою, или на восхождении на высочайшую вершину мира.

Успокоившись и придя в себя, следующие несколько недель я пахал, получая отказ за отказом и пытаясь убедить людей, которые не могли понять цели проекта.

«Почему мы должны вкладываться в план, который обречен на неудачу?» Кто-то переживал, что, дав деньги, подтолкнет меня к гибели. «Если мы профинансируем проект и Нимс погибнет, будем ли мы отчасти виноваты в его смерти?» Все это, с одной стороны, выбивало из колеи, но с другой, придало мне больше решимости.

Я докажу, что они все ошибаются, докажу, когда смогу начать действовать, а не с помощью презентаций. К счастью, не все оказались негативно настроены. В какой-то момент я узнал, что непальская община Великобритании и несколько вышедших на пенсию гуркхов организовали сбор средств для проекта. Многие люди жертвовали совсем небольшие суммы – пять, десять, двадцать фунтов, и все равно огромное им спасибо за это. К началу первого восхождения удалось собрать 115 тысяч фунтов из различных источников. Денег едва хватало на первый этап, но я рассчитывал на то, что с каждым последующим восхождением интерес к проекту будет расти. По мере реализации Project Possible СМИ, спонсоры, альпинистское сообщество будут пристальнее следить за событиями, и это убедит скептиков в том, что в проект стоит вложиться.

Рассчитывая на себя и на удачу, я готовился к самой серьезной и большой спецоперации в жизни.

9

Уважение заслужено

Имелось много причин не начинать проект с восхождения на Аннапурну. Для альпинистов с небольшим стажем взойти на один из самых опасных восьмитысячников не самая хорошая идея. К началу 2019 года на этой горе, десятой по высоте, погибли около шестидесяти альпинистов. Это самый большой показатель смертности в высотном альпинизме в соотношении к количеству тех, кто пытался взойти, – 38 %. Такая статистика связана с «непостоянством» Аннапурны, ее можно назвать зоной боевых действий, которая чревата лавинами, несущими снег и камни, и обрушением ледовых стен на того, кому «посчастливилось» оказаться в неправильное время в неправильном месте. Кроме того, на горе полно скрытых трещин, в которые проваливаются неудачливые альпинисты.

Погода в районе восьмитысячника очень переменчива, в считаные часы может начаться буря. В одну из таких бурь в 2014 году в окрестностях Аннапурны и на ее склонах погибло более сорока человек, в том числе двадцать один турист. Давно известно, что, когда на Аннапурну приходит буря, ее и без того труднодоступная вершина становится недосягаемой.

Можно было начать проект с подъема на менее опасную гору, но Аннапурна дала возможность оценить, насколько хорошая подобралась экспедиционная команда.

Опытному альпинисту для подъема на любой восьмитысячник нужны помощники. На всех четырнадцати приходится провешивать много веревочных перил, и мне нужно было определенное количество человек на каждой горе. Например, если наша экспедиция поднимается только одна, требуется несколько человек, чтобы провесить перила до самой вершины. Однако на горах, на которые я уже поднимался и где веревки уже провешены, например на Эвересте, требовался только один напарник.

Поэтому крайне важно было понять, насколько эффективно работает команда, и выяснить это быстро. Каждый член моей команды, которую я собрал в 2018 году, являлся грамотным гидом с опытом восхождения на несколько восьмитысячников. Но последовательный и быстрый подъем на все четырнадцать – это совсем другое дело. Истинный характер человека проявляется в критических ситуациях, например в бою. Новоиспеченный гуркх или морпех может блестяще пройти все тренировки, но реальную боеготовность его можно оценить, только когда полетят настоящие пули и начнут падать настоящие бомбы.

Применительно к альпинизму Аннапурна стала проверкой боем. Мы провешивали перила, пришлось тяжело работать, и на каждом этапе существовала угроза смерти – это был отличный испытательный полигон для всех нас. Для команды, прокладывающей путь к вершине, восхождение не может быть простым. На человеке, возглавляющем такую команду, лежит колоссальная ответственность.

Я должен был знать, на кого из своих людей можно положиться, знать, что они не потеряют голову в критической ситуации. Также хотелось выяснить, существуют ли слабые места у команды. Некоторые гиды, начавшие работать со мной, либо уже являлись моими друзьями, либо мне доводилось с ними работать в горах. Это, в частности, Мингма Дэвид, Лакпа Денди Шерпа и Халунг Дордже Шерпа.

Мингма приходился племянником Дордже Кхатри, я познакомился с ним в Катманду в 2014 году, вскоре после трагедии на ледопаде Кхумбу. Друзья рассказывали, что это сильный альпинист, который уже не раз побывал на Эвересте, Лхоцзе, Макалу и К2. Мингма – худощавый мужчина, весящий около 54 килограммов, казалось, состоял из сплошных мышц. Встретившись с ним несколько раз в экспедициях, я всякий раз поражался его работе – он производил впечатление одного из лучших гидов. Кроме того, у всех на слуху были истории, как он спасал людей на Дхаулагири, Макалу и Эвересте.

После моего первого успешного восхождения на Эверест в 2016 году я знал, что Мингма хочет работать со мной. Я тогда шел к вершине с Пасангом, а Мингма работал на Everest Air, с членами которой я познакомился в Лукле. Мингма видел, как мы поднимались по склону, пробиваясь к лагерю IV. В тот день на Эвересте бушевала буря, и когда мы с Пасангом выкопали яму в снегу, чтобы переждать непогоду, я увидел, что Мингма с еще одним шерпом ставят палатку неподалеку. Мингма тоже заметил нас и позвал внутрь.

– Нимсдай, что ты делаешь здесь? – спросил Мингма. – Мы слышали, что у тебя начался отек легких.

В непальском языке слово «дай», добавляемое к имени, можно перевести как «брат».

– Да, было не очень хорошо, но потом я взял себя в руки, – ответил я, смеясь, – понадобилось немного времени, чтобы прийти в себя. Сейчас иду наверх.

Я взглянул на лица сидящих рядом. Мингма, похоже, думал: «Либо этот парень отчаянный храбрец, либо же ему просто жить надоело». Потом он сказал:

– Знаешь, Нимс, наша работа – помочь альпинисту взойти на вершину. Мы в состоянии идти за кем угодно на какой угодно горе. Твой шерп недостаточно опытен, – продолжил он, указав на Пасанга, – так что…

– Что?

– Я пойду с тобой, Нимсдай, и помогу тебе.

Дилемма. Отек легких дал понять, что в одиночку на вершину взойти не удастся, то есть не получится достичь поставленной цели, поэтому я взял в помощники Пасанга. Но не менее важно было сделать так, чтобы не оказаться на горе проблемой для других. По-прежнему не давала покоя мысль, а вдруг с легкими снова начнутся проблемы? Если же кому-то придется меня спасать… Над предложением Мингмы стоило подумать. Я устроился в палатке поудобнее, размышляя, в ожидании, когда стихнет ветер и можно будет продолжить подъем. Мингма был широко известен как гид, это все равно что спецназовец из элитного подразделения, только в альпинизме. И он хочет пойти наверх со мной?

Его предложение, сам этот поступок поразили меня. Отказавшись в тот раз от помощи и поднявшись на Эверест вместе с Пасангом, я понял, что с Мингмой я бы хотел работать, он силен и бесстрашен. Кроме того, у него хорошие связи.

Мингма предложил принять в команду Гесмана Таманга – сильного, но не очень опытного альпиниста, по крайней мере, если говорить относительно восьмитысячников. Гесман тоже восходил на Эверест, Лхоцзе и Макалу, хотя не так много раз, как Мингма, кроме того, он прошел специальные курсы по спасению людей в лавинах и на больших высотах.

– Он хороший парень и очень выносливый, с прекрасной подготовкой, и на него можно положиться, – сказал Мингма о Гесмане.

Эта рекомендация значила много. Кроме того, и Мингма, и Гесман не только сильные восходители, они и мыслят позитивно, а в команде очень важен правильный настрой. Я искал тех, для кого альпинизм являлся страстью и кто восходил не из-за славы или денег (хотя им немало бы платили за работу). Более важным было то, чтобы эти люди гордились работой гидов-непальцев в больших горах.

Project Possible стал возможностью привлечь внимание к шерпам, чья героическая работа в альпинизме ценилась недостаточно высоко. Насколько я знал, именно шерпы были движущей силой многих успешных экспедиций на восьмитысячники, выполняя самую тяжелую работу. Кто обрабатывает маршрут на Эвересте? И кто поднимает на большие высоты тяжелое снаряжение и продукты, позволяя клиентам восходить налегке?

Также шерпы занимались другой, узкоспециализированной работой. На Эвересте, например, команда шерпов, называющаяся Ice Doctors, обрабатывает маршрут на ледопаде Кхумбу, перекидывая сотни лестниц через глубокие трещины и провешивая перила. Им довольно неплохо платят, однако это не идет ни в какое сравнение с общей стоимостью экспедиции. Без работы шерпов большинство экспедиций потерпят неудачу, а неопытные альпинисты могут погибнуть. Гиды-шерпы на протяжении многих лет помогают делать невозможное возможным, однако их работа редко когда отмечалась.

Такое отношение, такая горная политика чертовски раздражала меня.

Когда я начал подниматься на восьмитысячники, то всегда восхищался тем, как альпинисты экстра-класса восходили на вершины в «зоне смерти». Эти достижения широко освещались профильными сайтами и журналами. Однако имена парней, помогавших этим альпинистам, то есть настоящих героев, почти никогда не упоминались, а именно они поднимали тяжелые грузы, именно они провешивали веревочные перила, словом, выполняли куда больше работы, чем восходители. Такое несоответствие просто бесило. Да, конечно, работа шерпов оплачивается, но она невероятно опасна. В Project Possible хотелось осветить именно эту сторону – показать мастерство непальских альпинистов. Для этого требовались люди, разделяющие мое мировоззрение, не ведомые или последователи. Я хотел собрать команду мыслителей.

Однако, разумеется, должна существовать иерархия. С самого начала я дал понять, что моя работа заключается в руководстве – принимать решения в серьезных ситуациях, используя навыки, полученные в горах и на военной службе, в частности, когда работал инструктором по ведению боя на больших высотах. Отряд спецназа состоит из опытных бойцов, которые отлично работают вместе, однако каждый из них представляет автономную боевую единицу, если приходится действовать самостоятельно. Я хотел создать нечто подобное, то есть чтобы существовало руководство группой, при этом чтобы каждый член команды обладал достаточным опытом и мог позаботиться о себе в критической ситуации. Хотелось, чтобы команда таких опытных восходителей проложила путь на все четырнадцать высочайших вершин в самом глубоком снегу и при самой суровой погоде, чтобы нас считали элитой, спецназом высотного альпинизма. И тогда заслуженное уважение благотворно скажется на всей общине шерпов.

Можно сказать, что в какой-то степени на Аннапурне я руководил эквивалентом отряда британского спецназа. Члены Project Possible должны быть сильными, талантливыми и позитивно мыслящими людьми. Все ребята уже доказали, что обладают нужным потенциалом, однако на Аннапурне их ждали «отборочные состязания», включавшие наиболее сложные испытания.

Я также решил разбить команду на две группы. В основную вошли Мингма, Гесман, Гелджен Шерпа и Лакпа Денди Шерпа, во вспомогательную – Сонам Шерпа, Халунг Дордже, Рамеш Гурунг и брат Мингмы – Касанг Шерпа. Вспомогательная группа в случае необходимости могла оказать поддержку основной. Еще один участник команды, Дава Шерпа, перепроверял экспедиционные планы уже в процессе.

Я был доволен: команда подобралась отличная. Первоначально предполагалось, что Гелджен Шерпа поработает с нами только на Аннапурне, провешивая перила, но он влился в коллектив, и мы пригласили его поработать над проектом в целом. Мне он понравился – никогда не унывал и всегда улыбался. Казалось, ничто не могло помешать или расстроить его. И когда мы обустраивали базовый лагерь на Аннапурне и готовили восхождение на соседнюю Дхаулагири, у нас сложились прекрасные отношения. Команда много и тяжело работала, но даже если приходилось туго, никто не жаловался, что редко бывает в больших горах.

Когда приходилось по ходу вносить изменения в план восхождения, все говорили: «Да, давай так!» Мы пробовали делать много нового, и никто сразу не отказывался от нововведений, словно все ребята забыли, что такое слово «нет». Во многом так получилось благодаря хорошему командному духу, но не только. Некоторые члены команды знали о моих успехах на Эвересте, Макалу и Лхоцзе, то есть я заслужил их уважение. А они – мое. Именно такой настрой был необходим для выполнения первого этапа проекта.

В группе поддержки главным был назначен Сонам Шерпа. Он занимался логистикой каждого восхождения, работой с коммерческими клиентами, которым гиды помогали подниматься на вершину. Такими частично коммерческими экспедициями стали восхождения на Аннапурну, Нанга-Парбат и Манаслу. Находясь на склоне, Сонам также помогал обрабатывать маршрут, следил за экспедицией в целом, принимая наши радиозвонки и обеспечивая работу команды в базовом лагере и за его пределами.

Когда резко менялась погода, Сонам действовал как система раннего предупреждения. Если имела место нештатная ситуация, он организовывал любую необходимую помощь вплоть до вызова спасательного вертолета. Вместе с ним работал Лакпа Денди Шерпа, с которым мы обрабатывали маршрут в 2017 году в ходе экспедиции гуркхов на Эверест. Тогда в день штурма вершины мы подняли наверх 24 килограмма веревки. Лакпа, наверное, смог бы и гору сдвинуть, если бы потребовалось.

Обе группы состояли из опытных и сильных альпинистов, но основным было правильное руководство. Хотя все мы взошли на несколько восьмитысячников, на Гашербрумах I и II, Броуд-пике и К2 никто из нас не был. Однако с каждым новым восхождением в рамках проекта каждый член команды получал больше опыта и зарабатывал репутацию; впоследствии они всегда смогут получить работу в экспедициях, отправляющихся в «зону смерти».

Чтобы руководить столь сильной командой, мне потребовались все навыки, полученные на военной службе, и даже отрицательный опыт – как не надо делать восхождения, полученный в ходе экспедиции гуркхов. Я не имел права подводить своих людей. Ключевой аспект здесь – поддержание морального духа, особенно когда на кону жизнь.

Наша работа, по сути, состояла в том, чтобы удержаться на скорости, соблюсти баланс. При этом организационную структуру я собирался создать неформальную. При восхождении, например, на Канченджангу Мингме, Гесману и мне недоставало опыта – мы никогда раньше не были на этой горе, и это могло поколебать всеобщую уверенность. В то же время наши принципы – желание, целеустремленность и дух товарищества – дали возможность команде совершить восхождение и спуститься. Я в самом начале понял: чтобы хорошо руководить, нужно владеть альпинистским искусством лучше моих подопечных, но все же не сильно лучше.

На предыдущих восхождениях я работал в полную силу, идя впереди и протаптывая путь, и остальные альпинисты оставались далеко позади. Это имело два негативных последствия. Во-первых, часто приходилось ждать и мерзнуть, пока другие меня догоняли. Во-вторых, я деморализовал остальных. Что произойдет, если обычные люди побегут марафон с профессиональным спортсменом. Им будет грустно видеть, как он отрывается все сильнее. Однако если такой спортсмен побежит вместе с остальными, подбадривая их, это станет вдохновением, импульсом, и они побегут быстрее, несмотря на то, что раньше считали это невозможным.

Project Possible стал возможностью привлечь внимание к шерпам, чья героическая работа в альпинизме ценилась недостаточно высоко.

Я должен был действовать так же – ускоряться, если это пойдет на пользу команде, или уступать, если потребуется. В результате на вершину будем восходить совместно.

Если к концу 2019 года каждый член команды с гордостью скажет, что он – часть Project Possible, можно считать, что мое дело сделано.

* * *

Когда 28 марта 2019 года я добрался до базового лагеря Аннапурны, разбил палатку у подножия самой опасной горы мира и занялся приготовлениями к восхождению, сомневающихся в моем успехе было более чем достаточно, пренебрежение в голосе слышалось почти у всех, с кем доводилось разговаривать.

Вскоре в лагерь прибыла группа восходителей с опытными гидами. Некоторые из них уже знали о Project Possible. Кто не знал об этом, наслушались сплетен, а затем почитали мои записи в социальных сетях и посмеялись. Не составляло большого труда догадаться, что они думают. Хорошо, мистер Крутой Альпинист, ты успешно взошел на несколько больших гор, однако понимаешь ли, что значит подняться на все четырнадцать?

Но я перестал обращать внимание на подобные речи, потому что они лишь отвлекали от подготовки. Альпинистское сообщество наверняка не поняло мою решимость и целеустремленность в желании совершить невозможное, с другой стороны, скептиков можно было понять. Ким Чан Хо потребовалось восемь лет, чтобы сделать то, что я собирался сделать едва ли не за полгода. Если найти аналог на «уровне моря», это было все равно что заявить о желании пробежать марафон за десять минут, тогда как кенийский бегун Элиуд Кипчоге, преодолевший в 2018 году это расстояние за два часа и одну минуту, установил мировой рекорд.

Для многих альпинистов Project Possibile, наверное, представлялся безумной фантазией. Некоторые восходители поспешили заявить, что я взялся за непосильную задачу. Они недоумевали, почему я кричал о своих планах на каждом углу, вместо того чтобы попытаться сделать все как можно незаметнее [21]. К счастью, было достаточно и тех, кто верил в успех. И когда я читал одобрительный комментарий в Instagram или общался в чате с человеком, которого проект воодушевил, было очень приятно. Я нуждался в каждой крупице позитива.

За день до того, как команда отправилась на гору, мы провели пуджу. Это непальская церемония, проходящая под руководством ламы – духовного лидера, в ходе которой все восходители молятся богам гор. При проведении пуджи сжигаются ветки можжевельника, разбрасывается рис, и поднимается шест с молитвенными флажками. Это делается в надежде на то, что боги позволят дойти до вершины и уберегут от лавины или падения в трещину.

Я не верю в какого-либо определенного бога, но верю в силу молитвы. Мне также нравится находиться наедине с природой, поэтому по завершении пуджи я ненадолго отошел в сторону, чтобы посмотреть в одиночестве на вершину Аннапурны. Небо было ярко-синим, но верхнюю часть горы окутывало облако, а я словно разговаривал с этой огромной стеной из камня и льда, спрашивая у нее разрешения.

Можно идти? Или нет?

И так я сидел и ждал, глядя на гору, пока не почувствовал надежду.

Больше всего в тот момент меня беспокоила недостаточная физическая подготовка. После увольнения из армии и бесконечных усилий по сбору денег у меня оставалось не так много времени, чтобы интенсивно тренироваться на уровне спецназовца, хотя я все еще был в прекрасной форме. На службе тренируешься постоянно, неважно, участвуешь в бою или отдыхаешь, и бойцам предоставляются все возможности, чтобы ежедневно заниматься и поддерживать себя на должном уровне. Но на гражданке приоритеты сместились в сторону организации Project Possible, плюс время от времени приходилось работать гидом, и я чувствовал, что сейчас физически не настолько хорош, как на прошлых восхождениях.

Я не упускал ни единой возможности готовиться к проекту. В деревне Дана на пути к Аннапурне я поднимал тяжелые камни и, кроме того, стал первым в забеге на двадцать километров. Это едва ли можно назвать подходящей тренировкой для восхождения – впервые за четыре месяца удалось как следует позаниматься, тем не менее я знал, что, как только начнется обработка маршрута на горе, силы станут прибывать.

Я должен был быть сильным. Мы выбрали трудный маршрут. Это путь по северному склону Аннапурны, по которому впервые поднялся в 1950 году Морис Эрцог. Наше восхождение началось 2 апреля, и я направился вверх по склону в компании Мингмы и Гелджена и нескольких гидов-шерпов из других экспедиций, желая претворить в жизнь первый этап восхождения. Для начала нам требовалось провесить веревки до первого и второго лагерей.

Я не верю в какого – либо определенного Бога, но верю в силу молитвы.

Права на ошибку не было. Мы без особого труда прошли по покрытым снегом скалам, а затем начались препятствия куда серьезней. Местность была изрезана трещинами, одни были хорошо видны, другие скрывал глубокий снег. Один неверный шаг грозил гибелью, поэтому мы пошли в связке. Если бы кто-либо провалился, остальные сумели бы его удержать.

Довольно быстро мы поднялись значительно выше базового лагеря, но стала портиться погода. Мы закрепляли веревки и провешивали перила, а ветер все набирал силу. Вскоре сугробы стали доходить до пояса, и работа превратилась в пахоту. Ведущему нужно вести за собой команду, так что я просто сосредоточился и вновь и вновь вытаскивал ноги из глубокого снега и торил путь, стараясь ступать ровно, так, чтобы остальным было легче идти по следу. И все мы внимательно прислушивались, не идет ли лавина.

С каждым шагом я повторял про себя: «Ты сильный, и ты взойдешь на вершину». Однако лавины – это стихия, с которой альпинист ничего поделать не может.

Я сосредоточился на хрусте снега под ногами и на том, как в легкие попадает холодный воздух, и продолжал подниматься медленно, но верно.

10

Нормальность экстремальности

После многих часов изнурительной работы команда, преодолев не один километр по колено в снегу, добралась до лагеря II. Мы поднимались по крутым ребрам, преодолевали контрфорсы, перебирались через трещины. Было чертовски тяжело, но провешивая перила, мы становились все ближе к цели, и неважно, что до штурма вершины дело дойдет еще не скоро. Несмотря на усталость, все были в приподнятом настроении, в первую очередь потому, что утих ветер. Солнце садилось, мы танцевали и шутили в ожидании ужина – пахло жареной курицей с рисом.

Вдруг где-то выше по склону раздался громкий треск, похожий на гром.

О нет…

Я почувствовал привычный выброс адреналина, словно в бою, когда слышишь выстрел или взрыв, однако на этот раз противник был куда серьезнее. Лавина. И большая!

Казалось, откололся огромный кусок северного склона горы, и белая волна понеслась вниз со страшной скоростью. На долю секунды я ощутил ступор и не мог пошевелиться, настолько сильно поразила грандиозность увиденного. Лавина сметает все на своем пути, а мы как раз и были у нее на пути, и деться было некуда.

Действуй!

Я осмотрелся, ища, где укрыться, и увидел, что Мингма и Сонам тоже замерли от страха. Сцена была вроде тех, что показывают по телевизору, когда потрясенные люди стоят на берегу и смотрят на приближающееся цунами не в силах двинуться. К моменту, когда ступор проходит, как правило, уже поздно куда-то бежать и что-то делать. Сейчас нечто подобное происходило с нами.

– Мать вашу, шевелитесь! В укрытие! – крикнул я.

Мне неоднократно доводилось слышать, что всегда нужно искать хоть какую-то защиту от лавины, пусть даже такую ненадежную, как палатка. Это лучше, чем ничего. Я бросился к ближайшей палатке и нырнул внутрь. Следом ввалились Сонам и Мингма и застегнули молнию на двери. Мы сбились в кучу, прижавшись друг к другу плечами в ожидании удара. Рев лавины становился все сильнее, земля под нами дрожала. Казалось, что шансов на спасение нет. Чувствуя, что, возможно, придется выбираться из палатки, если нас завалит, я крикнул:

– Мингма, приготовь нож. Сонам, держи стойки палатки.

Но Сонам потерял самообладание и бормотал молитвы богам гор. Я почувствовал новую волну страха. Черт, это хреново.

На секунду мне страстно захотелось поверить в то, что молитва Сонама поможет. В следующую секунду бог знает сколько снега обрушилось на лагерь. Палатку рвало и метало, казалось, она сейчас не выдержит. Я ждал, что вот-вот нас швырнет вниз, и мы полетим кувырком, как вдруг неожиданно все стихло. Наступила тишина, в которой только слышалось наше судорожное дыхание. Мы остались живы.

– Сонам, с тобой все в порядке? – спросил я, притянув его к себе и легонько встряхнув.

Он кивнул, продолжая обращаться к богам, сохранившим наши жизни. На горе все было совершенно спокойно, и когда я выглянул из палатки, чтобы оценить ущерб, выяснилось, что нам крупно повезло. Лавина дошла до лагеря на излете. Никто не пострадал, все палатки и снаряжение уцелели. Однако настроение шерпов, помогавших провешивать веревки, сильно испортилось. Они считали, что пуджа, проведенная несколькими днями ранее, не дала эффекта и что боги в плохом настроении.

Наступал вечер, но шерпы боялись оставаться и отправились назад, в базовый лагерь. Теперь обработать маршрут до третьего и четвертого лагерей будет сложнее. Но, по крайней мере, мы выжили. Прикидывая, как быть дальше, я начал понимать, что выбранный Эрцогом путь на вершину слишком опасен. Лавины подстерегали на каждом шагу, и вся команда могла погибнуть, если кто-то сорвется или вызовет новый обвал.

Если что-то пойдет не так на восхождении, винить будут меня… Надо искать другой путь.

Я уставился на вершину Аннапурны и снова задался вопросом.

Можно идти? Или нет?

Затем мы сели обедать в надежде, что гора в дальнейшем будет более благосклонной к нам.

* * *

Проснувшись с восходом солнца, я обдумал новый план.

В числе экспедиционного снаряжения были несколько небольших видеокамер – планировалось фиксировать на пленку работу команды Project Possible на каждой горе. Я надеялся снимать работу ребят как можно больше. А они должны были снимать меня. Несмотря на почти полное отсутствие опыта в создании фильмов, я полагал, что получится отснять много интересного материала. В конце концов, стоило донести до всех информацию о проекте, сделав документальный фильм или организовав одно-два выступления перед публикой. Кроме того, видео заставит замолчать скептиков, коих наверняка прибавится, когда проект завершится. Стоит сделать что-то из ряда вон выходящее, как толпа троллей поспешит поставить результат под сомнение. Если видеоматериалов достаточно, то вопросы отпадут сами собой.

Хотя сомневающиеся найдутся всегда. Ведь до сих пор кто-то считает, что американцы не высаживались на Луну в 1969 году, а все материалы на эту тему сфальсифицированы. В интернете полно теорий заговора и разного рода «доказательств» по этому вопросу, так что определенно стоило позаботиться о том, чтобы меня не обвинили в преувеличении или обмане.

Поэтому нужно было вернуться домой с большим количеством фото- и видеоматериалов. Специально для работы с видео и соцсетями мы взяли с собой двух ребят – Сагара и Али Гурунга, которые настолько заинтересовались моим проектом, что уволились с работы, чтобы влиться в команду.