За гранью возможного. Биография самого известного непальского альпиниста, который поднялся на все четырнадцать восьмитысячников Пурджа Нирмал

16

Бросать не в моей привычке

Пришлось как следует поработать над безопасностью. Чтобы сбить потенциальных террористов со следа, я забронировал в июле билеты на три разных рейса в Пакистан. В результате к основному счету добавилась еще пара тысяч долларов, но это лучше, чем угодить в засаду или оказаться похищенным. Кроме того, я ничего не писал о восхождении, пока не уехал из района Диамер.

В качестве еще одной меры предосторожности стоило добираться до базового лагеря Нанга-Парбат отдельно от коммерческого клиента. Если что-то случится со мной, по крайней мере не пострадает посторонний человек. Членам команды также пришлось пересмотреть кое-какие привычки. На подходах к горе мы могли и выпить, и послушать музыку на хорошей громкости, и часто шумели и веселились в базовом лагере, где в перерывах между выходами на склон особо нечего делать, лишь есть, болтать и спать. А с помощью небольшой bluetooth-колонки любую палатку можно превратить в вечерний клуб и слушать ночь напролет рок и непальскую поп-музыку на хорошей громкости, передавая по кругу очередную бутылку пива или виски.

Выпивать и танцевать вошло в привычку еще с экспедиции на Аннапурну. Продолжили мы это после восхождения на Дхаулагири, где пришлось сражаться не на жизнь, а на смерть. Совместный отдых – неплохая идея. Я заметил, что после нескольких бутылок пива одни парни в команде готовы поговорить по душам, другие могут обсуждать свои страхи на высоте или делиться замыслами о том, что будут делать после завершения проекта. Благодаря совместным вечеринкам мы лучше узнавали друг друга, больше общались, и это создавало чувство сплоченности. Кроме того, команда понимала, что да, надо много и тяжело работать, но бывает время, когда можно расслабиться и повалять дурака. Однако сильно отпускать вожжи нельзя. Поэтому сколько бы мы ни праздновали, наутро я всегда просыпался первым. Главное – дело, я старался быть лучшим в своем деле, и важно, чтобы окружающие это видели и понимали.

Пакистанское турне началось весело. Сев в машину по выходе из аэропорта, мы выехали в сторону Нанга-Парбат. Сразу же попросили водителя сделать радио погромче и вовсю орали и пели песни. Но вскоре мне позвонил знаменитый пакистанский альпинист Мухаммед Али Садпара.

Али неоднократно восходил на Нанга-Парбат, и с учетом его опыта и знания региона я попросил его поработать начальником базового лагеря. Услышав музыку и пение на заднем плане, Али строго напомнил, что в ближайшую неделю нам следует быть тише воды ниже травы.

– Нимс, – сказал Али, – мне много рассказывали о тебе, и я знаю, что вы все можете веселиться ночами напролет, пить и слушать громкую музыку. Но в Пакистане так нельзя. Это не Непал. Не делайте глупостей.

Предупреждение отрезвило меня. Разумеется, Али был прав. Учитывая ситуацию, привлекать лишнее внимание и терять бдительность не стоило. Поэтому, когда началась пешая часть маршрута, мы проходили через деревни по ночам, стараясь не шуметь, и постоянно были настороже. Добравшись до базового лагеря вечером, установили палатки, и я использовал навыки, полученные на военной службе, чтобы держать обстановку под контролем. Ребята сидели в своих палатках и тихо разговаривали.

Было не по себе. Вновь и вновь я осматривал местность – нет ли где приближающихся огней или другой подозрительной активности. Но этот добровольный караул мало что даст, если меня скомпрометируют другие. В тот сезон на Нанга-Парбат планировали взойти несколько экспедиций, и если кто-то из альпинистов напишет что-то в Twitter или Instagram… Поэтому я пригласил на встречу руководителей других экспедиций и призвал их к осторожности, особенно когда будут что-то выкладывать в соцсетях и отмечать людей. Мы не могли подвергать себя риску нападения какой-нибудь террористической группировки.

– Предпочитаю не предавать огласке наше местонахождение, это вопрос безопасности, – сказал я собравшимся. – То, что случилось тут в 2013-м, – ужасно, и сейчас по-прежнему нет стопроцентной уверенности, что стало безопаснее.

Кто-то заспорил, заявив, что я перегибаю палку, но я знал, о чем говорю.

– Если террористическая группа задастся целью добраться до базового лагеря, она сделает это за сутки. И, как вы понимаете, одним лишь мной они не ограничатся. Поэтому прошу, не сообщайте никому, что я нахожусь здесь. Пожалуйста!

Возможно, я и переусердствовал с предосторожностями, но хотелось свести к минимуму хотя бы эту проблему, потому что было еще о чем беспокоиться. Я предпочту погибнуть в лавине, чем умереть от руки боевика.

* * *

Мы прибыли к горе не первыми, здесь уже находились альпинисты из Иордании, России, Франции и Италии. Одна или две экспедиции работали на склоне, в частности иорданцы сообщили, что провесили перила от второго лагеря к третьему. На другом маршруте международная команда обработала путь от первого до второго лагеря, они хвастали в Twitter, что как следует обезопасили этот участок пути. С учетом этой информации, мы соответственно готовились к восхождению. (Идя по уже обработанному отрезку маршрута, мы могли заносить наверх по тридцать килограммов груза.)

Основания не доверять полученным данным о состоянии маршрутов не было, и, устроив все в базовом лагере, я повел команду в акклиматизационный выход в первый лагерь с намерением пройти стену Кинсхофера – жуткий участок склона из камней и льда, на котором требуется хорошо поработать ледорубом, – и добраться до лагеря II. Но вскоре после начала восхождения налетел шторм. Погода стабильно ухудшалась, и, миновав первый лагерь, мы не смогли найти перила, провешенные международной командой.

Вскоре стало закрадываться сомнение в том, что веревки были закреплены надлежащим образом. Правда, возможно, их не удавалось найти из-за непогоды. Мы яростно продолжали поиски, копаясь в быстрорастущих сугробах. Это была адская работа. Участок склона был настолько крутым, что вскоре возникла угроза схода лавины – накапливающийся выше снег мог в любой момент осыпаться.

Вдруг послышался до боли знакомый свистящий звук, и сверху обрушилась снежная волна. Я в этот момент смотрел на Мингму, который продолжал искать в снегу веревку. Спустя секунду его поглотила белая стена.

Я запаниковал. Неужели это конец?

Полагаясь только на чувства, я пополз вперед в белесой мгле в надежде, что Мингма выжил и удастся найти его. И вскоре я его увидел. Он смог удержаться на уступе, зарывшись руками в снег, однако положение его было очень опасно. Снег пока выдерживал вес Мингмы, но одно неверное движение могло разрушить ненадежную опору, и тогда он улетел бы минимум на несколько сотен метров. Ноги у него застряли, он не мог их вытащить. В случае падения Мингма вряд ли бы разбился насмерть – склон тут был не очень крутым, но наверняка получил бы увечья, зацепив выступающие скалы ниже по склону. Мы поспешили к нему, но продвигались медленно. Оказавшись в непосредственной близости от Мингмы, мы закрепили два ледоруба в качестве импровизированных точек опоры и сумели ухватить его. Затем он освободил ноги и смог выбраться. Чертовски повезло, что он не травмировался.

С меня было достаточно. Веревок на склоне не оказалось, поэтому, собрав снаряжение, мы отправились вниз, отказавшись от планов восходить по стене Кинсхофера. В базовом лагере я решил выяснить отношения с международной командой, члены которой писали в Twitter, что обработали маршрут. Я был в бешенстве, потому что устал от людей, которые лгут на горе, особенно после того, что пришлось пережить на Канченджанге. На этот раз вранье подставило под удар мою команду. Я также злился на себя – нельзя быть таким доверчивым. Добравшись до палатки членов международной команды, я ворвался внутрь.

– Какого хрена вы солгали? – заорал я. – Вы сказали, что маршрут обработан, но там ничего нет! Я едва не потерял лучшего парня в команде из-за вас!

К удивлению, они даже не пытались возражать.

– Нимс, прости, – сказал один из них. – Перила провешены частично. Мы написали об этом в Twitter недостаточно точно. Мы не думали, что ты тоже прочтешь эту запись.

– Если бы я знал правду, мы бы пошли налегке, а не тащили бы тяжелые грузы, – я покачал головой.

Ситуация складывалась непростая. Судя по всему, эти ребята разместили сообщение про обработанный маршрут, чтобы произвести впечатление на спонсоров и подписчиков. Выводы из этого следовали неутешительные. Единственно, кому можно доверять на горе, – члены моей команды, на других альпинистов полагаться нельзя. В то же время восхождение вряд ли станет проще, если переругаемся со всеми в базовом лагере.

Я перевел дух – стоило немного успокоиться. Не нужно вступать в бой, если можно решить конфликт с помощью дипломатии.

– Послушайте, ребята, нам нужно держать планку, – сказал я спокойно, – с этого момента мы работаем только с достоверной информацией. На эту гору не подняться наскоком, нужен надежный план.

Откуда-то появилась бутылка водки и консервированный тунец, и было объявлено перемирие. В качестве компромисса я предложил поделить нагрузку по обработке маршрута между всеми командами во время штурма вершины, который планировался на следующей неделе, 3 июля, когда синоптики прогнозировали улучшение погоды.

Принимая во внимание, что перила между первым и вторым лагерями все же где-то были, я предложил следующее: моя команда проложит путь по свежевыпавшему снегу до лагеря II, обработав те участки, где потребуется. Затем, если выяснится, что провешенные иорданцами в прошлом году перила еще целы, другие команды могли бы заняться подъемом грузов, а мы тем временем доберемся до третьего лагеря и обработаем маршрут до лагеря IV.

Участники международной команды согласились с предложенным планом и оповестили об этом остальных альпинистов в базовом лагере. Так что проблему удалось решить, по крайней мере, на какое-то время.

На следующее утро началось собственно восхождение – вытаскивая перильную веревку из-под снега, мы сумели добраться до второго лагеря, где остановились на ночь. Приятно, что иорданская команда оказалась очень сильной, ребята не побоялись тяжелой работы и на следующее утро начали прокладывать маршрут к лагерю III. Некоторые перила, оставшиеся с прошлого года, находились легко, некоторые приходилось выкапывать, однако снега оказалось не очень много, и работа спорилась.

Пока мы работали на склоне, кое-кто не мог удержаться от споров и склок. Одни альпинисты обвиняли других в том, что те не прикладывают достаточно усилий и вообще медленно поднимаются даже по перилам. По крайней мере, две команды планировали спуск на лыжах с Нанга-Парбат и поэтому стремились во что бы то ни стало быть первыми на вершине. (Это несмотря на то, что один французский альпинист уже спустился на лыжах, поднявшись на гору незадолго до нас в альпийском стиле.)

На мой взгляд, проблемы возникли снова, когда один опытный альпинист отказался помогать в обработке маршрута, аргументировав это тем, что ему надо запускать беспилотник, чтобы снять видео для своего фильма. Это вывело меня из себя. Все хотят запускать дроны и снимать кино, и я тоже. Но когда на восхождении несколько команд договариваются работать сообща, это значит, что интересы общего дела превалируют над личными.

Непосредственно мы в ссоре не участвовали, но конфликт отвлекал. В спецназе я никогда не гнался за признанием или славой, то же касалось и других бойцов, мы работали в команде и, разумеется, безоговорочно доверяли друг другу. И у нас имелись четкие приоритеты: задание и команда на первом месте. Поэтому я никогда не пойду на ненужный риск, из-за которого под угрозой будет жизнь других членов команды, ради личного успеха.

К сожалению, ситуация на Нанга-Парбат вновь напомнила о том, что случилось на Канченджанге. Некоторые люди делают только то, что хочется.

Я разочаровался в других командах на горе еще больше на следующий день, когда мы отправились к четвертому лагерю, прокладывая путь в глубоком снегу. Обработка маршрута на этом отрезке отняла много сил. Мы хотели отдохнуть перед штурмом вершины несколько часов, однако шансов выспаться было немного. Еще внизу мы решили восходить с как можно меньшим количеством снаряжения, поэтому сейчас в одну палатку набилось шесть человек.

Собираясь выходить, я услышал, как кто-то разговаривал возле палатки. Оказалось, остальные команды ждали, когда мы отправимся на маршрут, чтобы пойти по нашим следам. Они надеялись, что команда Project Possible облегчит им путь к вершине. Мы решили потянуть время, гадая, может, кто-то из этих альпинистов все же решится пойти первым, но все сидели на месте как приклеенные. Так что нам снова предстояло идти впереди. Это раздражало, но еще больше я расстроился, когда узнал, что информация о состоянии склона выше оказалась неверной.

Некоторые участки маршрута в нижней части горы, между первыми лагерями, были покрыты твердым льдом, и требовалось быть предельно осторожным, идя в кошках даже по перилам. В случае срыва альпинист мог полететь по склону вниз, скользя, как шайба на льду. Если повезет, получится зарубиться и уменьшить скорость падения или даже остановиться, но все равно шансов разбиться насмерть много.

Передвижение по такому рельефу без веревочных перил небезопасно. Тем не менее нам пришлось осторожно подниматься здесь без веревки, потому что перед восхождением мне сообщили совсем другие сведения о состоянии склона. Утверждалось, что от четвертого лагеря до вершины маршрут обработан. Возможно, для одной-двух предыдущих экспедиций это утверждение было справедливо, но не теперь.

То есть несколько дней назад меня обманули, сказав про провешенные перила, а сейчас другие данные также оказались неверными, и нам приходилось подниматься по склону крутизной пятьдесят градусов. Стоило трижды проверять полученную информацию. А потом еще и трижды перепроверять ее.

Я посмотрел вниз. Стало уже довольно светло, и через облака можно было видеть базовый лагерь. Мои ладони вспотели, сердце заколотилось. Мы как раз обходили очередной покрытый льдом участок склона, и сейчас показалось, что один неверный шаг, и я полечу вниз, мимо тех, кто поднимается за нами, пока, наконец, не упаду на скалы внизу. Затем взглянул на ребят. Они вроде бы спокойно продолжали подъем. Тогда я окликнул Гелджена. Он больше всех шел первым при переходе в четвертый лагерь, и, когда мы сегодня проснулись, чтобы идти на штурм вершины, был бледным, словно покойник. И выглядел сильно уставшим.

Неужели ему тоже сейчас страшно?

– Ну что, становится опасно? – крикнул я.

– Да, черт возьми, да! – рассмеялся он в ответ. – Это безумие какое-то, Нимсдай. Давай будем предельно осторожными.

Поняв, что страшно не только мне, я вздохнул с облегчением. Приступ страха заставил как следует обдумать ситуацию. И я начал тщательно вбивать зубья кошек в лед, пока не сделал прочную точку опоры. Потом с помощью ледоруба сделал еще одну точку. И еще одну.

– Ребят, вырубите ступени для тех, кто пойдет следом, – крикнул я. – Иначе кто-нибудь сорвется здесь!

В итоге команда достигла вершины Нанга-Парбат 3 июля, около десяти утра, проложив хороший маршрут. Где-то внизу продолжались споры и перебранки восходителей, однако наша работа и стремление к цели подняли Project Possible на новую вершину – наш первый пакистанский восьмитысячник.

* * *

Я отвлекся. Всего на пару секунд. Но этого оказалось достаточно, чтобы едва не погибнуть.

Хотелось побыстрее добраться до базового лагеря. Планировалось переночевать в четвертом лагере и рано утром спуститься к подножию. Уйдя от стены Кинсхофера, я осторожно спускался в глубоком предательском снегу, который несколькими днями ранее едва не погубил Мингму. Спуск проходил по веревке, крутизна склона достигала 60–70 градусов, и следовало проявить максимальную осторожность.

Почему отвлекся, не знаю. Услышав, как альпинист внизу крикнул, чтобы я дал ему пройти, я просто выстегнулся из перил и сделал шаг назад и вниз. Наверное, этому парню не хотелось, чтобы создавалась дополнительная нагрузка на веревку, а я был рад уступить, видя, что он немного нервничает. Это оказалось почти фатальной ошибкой.

Здесь уместно вспомнить аналогию с водителем, который не теряет бдительности за рулем, ведя разговор с пассажиром. Если продолжать ее, то, отстегнувшись от перил, я не с пассажиром общался, а набирал текстовое сообщение на скорости сто пятьдесят километров в час. Я поскользнулся, упал на спину, ударившись головой, а затем начал скользить вниз все быстрее и быстрее. Довольно быстро скорость увеличилась настолько, что окружающие объекты в непосредственной близости стали смазываться.

Падать доводилось и раньше, но то были контролируемые падения. Как-то во время тренировочного прыжка я дернул за кольцо, но парашют не раскрылся. Паниковать я не стал, а просто тут же раскрыл запаску, и она, к счастью, сработала как надо.

Сейчас сложилась примерно такая же ситуация – нельзя было терять ни секунды. Я попытался вогнать клюв ледоруба в склон. Если удастся остановиться, можно будет пристегнуться к перилам. Но ничего не вышло. Я снова ударил ледорубом, но поверхность была слишком мягкой и рыхлой, и падение остановить не удалось.

Вот теперь можно было бояться – началось свободное падение. И в этот момент я заметил веревку на склоне, это был шанс. Я ухватился за нее и каким-то чудом остановился и не погиб. Если бы не эта веревка, шансов бы не было. Вот так, из-за малейшей потери концентрации чуть все не закончилось. Я пристегнулся к перилам, чувствуя, как слегка дрожат ноги. Переведя дух, я поклялся никогда не отвлекаться и всегда спускаться, соблюдая осторожность. В конце концов, этот девиз ничуть не хуже других. Я медленно шел вниз, повторяя его раз за разом.

Времени праздновать успех не оставалось, мы уходили с горы не под звуки фанфар. Мне повезло, что остался в живых.

17

Сквозь бурю

Работая над Project Possible, я получал урок за уроком как в горах, так и на равнине. В обычной жизни приходилось развивать способности по привлечению финансирования и сбору денег, быть пиарщиком самому себе, участником кампании по защите окружающей среды и политиком. Выше восьми километров я учился справляться со стрессовыми ситуациями, выявлял, насколько эффективно получается действовать и сохранять спокойствие, сталкиваясь с такими вещами, как тяжелая горная болезнь, лавины, проведение спасательных операций. Когда в поле зрения оказывались серьезные проблемы вроде срыва на Нанга-Парбат, я не увиливал, а брался их решать.

И я не жаловался, если приходилось туго, а следовал принципам, усвоенным во время службы в спецназе, – поддерживал командный дух посредством упорной работы и позитивного мышления. Эти принципы легко применимы и в обычной жизни, потому что рядовому человеку редко приходится сталкиваться со стихией, но на горе, где простая перемена погоды может привести на грань выживания, лидерские качества подвергаются постоянному испытанию.

Бывали случаи, когда передовая группа устанавливала палатки в базовом лагере в бурю. Ребята связывались по рации, и в их голосе слышалось беспокойство: «Нимсдай, начинается сильный снег, это будет нелегкое восхождение!» Вместо того чтобы скатываться в негатив, я выдавал ироничный комментарий для поднятия настроения, что-то вроде: «Да ну, чувак, а ты думал, что будет на горе – чертов пляж и солнце?» Мне нравилось вести команду по трудному рельефу, часто в плохую погоду. Эти трудности держали в тонусе, что давало хороший результат.

Когда бремя лидерства казалось слишком тяжелым и наваливалась усталость, я вспоминал о своей репутации гуркха, спецназовца элитного воинского подразделения и альпиниста-рекордсмена. Обычно этого хватало, чтобы избавиться от негативных мыслей. Кроме того, стоило напомнить себе о цели проекта, и сразу удавалось преодолеть трудности, даже когда казалось, что силы на исходе. Но больше всего я верил. На равнине я порою не чувствовал себя в своей тарелке, но в горах я оказался на своем месте.

Я говорил себе: «Ты – чемпион. У тебя получится». И вспоминал историю Мохаммеда Али, который никогда за все время боксерской карьеры, даже будучи уже в возрасте, не признавал поражения. Как и Усейн Болт, побеждавший в забегах на Олимпийских играх на пике карьеры. Прибыв в очередной базовый лагерь, я всегда настраивался на победу, на то, что вершина просто не может быть недосягаемой. «Ты сделаешь это, это твое», – говорил я себе.

Кому-то такое отношение может показаться эгоистичным, и чересчур амбициозным, и даже опасным, но тут нет ничего от эго – во главе угла стоит цель. Конечно, нельзя сказать, что я бегу от славы или равнодушен к таким вещам. Но основное тут – уровень веры в себя, в свои возможности, это самый мощный стимул. И сейчас меня ждали два низких восьмитысячника – Гашербрумы I и II – соответственно одиннадцатая и тринадцатая по высоте вершины мира. Расслабляться было нельзя.

Несмотря на проблемы со сбором средств для проекта, имевшие место с самого начала, удавалось не терять концентрацию. Другими серьезными помехами, точнее даже стрессами, были мамино здоровье и сильная усталость. Эти вещи все же так или иначе поддавались контролю, но имелось и то, что контролировать не получалось. Предполагалось, что путь из базового лагеря Нанга-Парбат в город Скарду, а затем и к базовому лагерю под Гашербрумами займет восемь дней. Путь пролегал через два района, где, как сообщалось, орудовали боевики. Нужно было оставаться настороже до тех пор, пока не доберемся до гор Каракорума. (Чтобы не привлекать внимания, мы предпочитали спать не в гестхаусах по пути, а ночевали в стороне от дороги в палатках, стараясь, чтобы нас никто не видел.)

Времени на отдых не оставалось, первую часть пути мы проехали за сутки без остановок, втиснувшись все вместе и со снаряжением в минивэн. Когда дорогу перекрыл оползень, мы быстро перетащили через него все вещи и сели на другую машину на другой стороне, и почти не задержались. Задерживаться на одном месте без острой необходимости, когда велика вероятность преследования, – самоубийство.

Мы наняли носильщиков и мулов для переноски снаряжения на пешей части маршрута, но меня беспокоило, что они пойдут слишком медленно. Поэтому я попросил удвоить количество носильщиков и мулов. Время работало против нас, сезон подходил к концу, но после Нанга-Парбат я решил, что нужно не просто побить рекорд (равный двум годам) по восхождению на восьмитысячники Каракорума, а просто уничтожить его. Я чувствовал, как внутри меня разгорается огонь. Раньше я заявил, что постараюсь взойти на все пять гор за восемьдесят дней, но теперь мы опаздывали из-за постоянных задержек.

– Мы не можем ждать так долго и тащиться с обычной скоростью, – сказал я погонщику. – Я найму вдвое больше носильщиков, а вы приведите больше мулов. Если доберемся до базового лагеря за три дня, я заплачу вам за них как за восемь.

Но погонщик и носильщики не понимали меня.

– Нимс, неважно, сколько ты нагрузишь на мула – тридцать килограмм или сорок, он все равно будет идти с одинаковой скоростью.

– Так заставьте их идти быстрее. Начните прямо сейчас. Нам нельзя задерживать экспедицию.

Мою просьбу пропустили мимо ушей. На следующее утро, когда мы намеревались отбыть из Асколе – начальной точки для нескольких маршрутов в Каракоруме, погонщик привел стандартное количество мулов и на мой вопрос категорически заявил, что брать больше животных бессмысленно. В первый вечер мы поставили палатки и ждали порядка пяти часов, пока подтянутся носильщики с животными. Такая же история повторилась на следующий день. А потом я вышел из себя:

– К черту это! Вам, ребята, нравится работать, не выходя из зоны комфорта, а нам нужно идти быстрее.

Я переговорил с Мингмой, Гесманом, Гелдженом и остальными:

– Если сами понесем снаряжение, получится намного быстрее. Вы как, готовы?

Все были согласны. Мы вышли в четыре утра и около пяти дня добрались до подножия Гешербрумов, пройдя пятьдесят четыре километра за тринадцать часов, при этом каждый нес более тридцати пяти килограммов. Все здорово устали, но моральный дух был на высоте.

Несмотря на эту дополнительную нагрузку, я чувствовал, что мы готовы к каракорумскому этапу проекта, и был уверен, что справимся, хотя, конечно, эти восьмитысячники нельзя было недооценивать. Гашербрум I хоть и не так знаменит по количеству жертв, как Аннапурна или К2, но все же на этой горе с 1977 года погибли более тридцати альпинистов. И стоило быть осторожным, особенно после случившегося на Нанга-Парбат.

У меня довольно забавное отношение к страху. Про гуркхов говорят, что они бесстрашные и никогда не боятся, но на самом деле все иначе. Страх естественен, он заложен в человеческой природе, а мы лишь научились справляться с его последствиями. Мы преобразуем его в энергию, в движущую силу. В некоторых ситуациях я использовал чувство страха как своего рода напоминание о важности проекта в целом и том, что нужно сохранять спокойствие. «Если я боюсь, то это неспроста», – говорил я себе.

Например, на войне нам ставили задачу: задержать боевика, который находился в розыске и представлял опасность. В таких ситуациях моя жизнь была вторичной, на первом месте стояло выполнение задания. Кроме того, гордость за организацию, в которой я работал, значительно превышала беспокойство, которое испытываешь относительно возможных увечий или смерти. Такое отношение гасило любые негативные мысли о том, что будет, если получишь пулю или сильно травмируешься, подорвавшись на взрывном устройстве. На восхождениях я руководствовался такими же принципами.

Я допускал, что могу погибнуть на горе или получить травму, но дальше этого дело не шло. То есть я не задумывался о том, как это может произойти, или о боли, которую можно испытать в последние секунды жизни. Вместо этого я сосредоточивался на том, что я – альпинист-профессионал, на том, что важно действовать без страха и оставаться верным своим принципам. Сила и хитрость, помноженные на храбрость и отвагу десяти человек, позволят взойти на любую гору. Если портилась погода или лавинная опасность была велика, я сосредотачивался на этих угрозах, и мы работали с ними так же, как работает военное подразделение, которое должно перехитрить и победить противника. Я прикидывал, какими ресурсами мы располагаем, оценивал потенциального противника и вырабатывал наилучшую тактику, чтобы нейтрализовать его.

Обустроив базовый лагерь у подножия Гашербрумов, я сосредоточился на том, как преодолеть всевозможные ловушки, которые ждали нас на этих восьмитысячниках, затем приказал себе забыть о падении на Нанга-Парбат – надо было решать новые задачи.

Ну что ж, сволочь, давай. Я и ты.

У вершины горы собирались облака, похоже, погода испортится, но переживать по этому поводу не стоило, потому что команда в состоянии преодолеть любые препятствия. В конце концов, высотные восхождения – это не только физическая работа, но и игра для ума.

Это твое, Нимс. Здесь ты живешь настоящей жизнью.

Во мне не было неуважения. После Канченджанги я старался относиться нейтрально к горам, на которые предстояло подняться. Излишняя самоуверенность опасна – возникает соблазн пойти кратчайшим путем, а это уже халатность. Так, например, я усвоил урок, полученный на Нанга-Парбат: разведданные стоит получать самостоятельно, да и принцип «доверяй, но проверяй» оказался более чем актуален. Но и чрезмерное волнение тоже опасно – начинаешь слишком много задумываться там, где стоит спокойно плыть по течению. Так что лучше всего перед восхождением находиться в некоем усредненном состоянии: бояться нельзя, но и сильно расслабляться – тоже. При всем при этом я должен быть агрессивен, потому что когда иду на гору, то атакую на сто процентов.

Природе наплевать на твои репутацию, происхождение, возраст и моральные качества. Горе неважно, хороший ты или плохой. Так что единственное, что можно сделать, – правильно настроиться на восхождение. Тогда можно решить все задачи.

Глубокий снег? Я пойду вперед и буду тропить, как сотня высотников.

Лавины? Можно спрятаться.

Буря и нулевая видимость? Подайте их сюда.

Если к восхождению подходить максимально собранно, любые препятствия преодолимы. И тогда можно отправляться на гору.

* * *

Американский писатель Марк Твен сказал однажды, что если надо съесть лягушку, то лучше сделать это с утра, тогда остаток дня обещает быть чудесным, поскольку худшее на сегодня позади. Если же требуется съесть двух лягушек, то сначала стоит выбрать более крупную. Другими словами, первой надо делать наиболее трудную работу. Обустроив базовый лагерь, мы разработали план. Гашербрум II являлся меньшей лягушкой, поэтому мы планировали взойти на него, не сильно торопясь, давая себе отдохнуть в нижних лагерях. Но вот Гашербрум I – серьезная и опасная цель и стоял первым в очереди, я хотел пройти его с Мингмой и Гелдженом, что называется, за один присест.

Работа была изнурительной. Кислород для нас в верхние лагеря заранее никто не заносил, поэтому вдобавок к снаряжению и продуктам пришлось тащить и баллоны. Мы успели немного отдохнуть в базовом лагере – два дня, но вскоре стало понятно, что этого недостаточно, усталость после восхождения на Нанга-Парбат никуда не делась. Когда мы поднимались по изрезанному трещинами леднику – более длинной, но менее жуткой версии ледопада Кхумбу, то вскоре ощутили, что силы на исходе. К счастью, маршрут был обработан и перильные веревки позволяли сравнительно быстро набирать высоту. Я очень надеялся, что мы пройдем Гашербрум I за хорошее время.

Раньше я поднялся на Макалу – пятую по высоте вершину мира – через восемнадцать часов после восхождения на Эверест и Лхоцзе, и едва удавалось сколько-то поспать в эти четыре-пять дней. Подъем на Канченджангу, третью по высоте гору в мире, проходил в схожих обстоятельствах после тяжелого восхождения на Дхаулагири. Но сейчас высота была всего 8080 метров, и я считал, что у нас достаточно сил, чтобы подняться на Гашербрум по юго-западному склону. Мы должны были оказаться на вершине где-то около полудня.

Одним из серьезных препятствий являлся так называемый японский кулуар, отвесный гребень крутизной до семидесяти градусов, проходивший выше второго лагеря. После прохождения кулуара оставалось лишь тащиться к вершине, правда, последний отрезок пути представлял собой траверс еще одного крутого участка склона. Шли мы тяжело, подъем занял гораздо больше времени, чем ожидалось, и к моменту, когда мы преодолели кулуар и добрались до третьего лагеря, солнце уже зашло. Пришлось пересмотреть планы.

Подниматься в темноте фактически означало самоубийство: мы не знали точно, где вершина, не знали, как проходит нитка маршрута, и идти наверх в таких условиях – это верная потеря ориентации, даже если определять точный путь с помощью GPS-навигатора. То есть ночное восхождение чревато падением в трещину или срывом.

Так как мы планировали взойти быстро, без ночевок на склоне, с собой был только минимум снаряжения. Сейчас, чтобы не выбиться из графика, требовалось заночевать в третьем лагере, там стояла лишь старая сломанная палатка, но это хоть какое-то укрытие. В палатке можно было пересидеть несколько часов в ожидании утра. Но поднимались-то мы налегке, неся только кислород, поэтому еду не взяли и на всех был только один спальник.

Спастись от ночного холода можно было, только прижавшись друг к другу. Так мы и сидели где-то до трех ночи, пока холод не стал совсем нестерпимым, после чего решили идти на штурм. На сборы ушло около полутора часов – мы были сильно вымотаны.

Подъем по склону давался с трудом. Мы поднимались без веревок и никак не могли разобрать в утренних сумерках, правильное ли взяли направление. А это опасно. Сколько известно историй, когда альпинист поднимался на гору, возвращался в базовый лагерь и выяснял, что побывал не на главной вершине, а на одной из второстепенных. Мы не могли позволить себе допустить такую ошибку, кроме того, усталость сказывалась все больше, поэтому я связался с базовым лагерем и переговорил с альпинистом, который побывал на вершине двумя неделями ранее.

Следуя его указаниям, удалось найти путь к вершине. Вскоре открылись виды на Гашербрум II и Броуд-пик, они были как на ладони, и мы, трое изможденных восходителей, добрались до острого как бритва скального вершинного гребня. Теперь предстоял спуск. Гашербрум I оказался сложной горой, и должен признать, что я немного недооценил этот восьмитысячник.

Еще во время первых серьезных восхождений я понял, как важно правильно рассчитать время. Но и бежать впереди паровоза нельзя – страдания от истощения и последствий горной болезни на Эвересте в 2016 году мне запомнились хорошо. И я не раз с ужасом наблюдал, как альпинисты из других экспедиций либо слишком медленно поднимались, либо выходили на штурм слишком поздно и не успевали своевременно вернуться в лагерь. Кто-то из них погибал, кого-то успевали спасти.

Во время своих первых восхождений я стремился учиться на чужих ошибках, поэтому, оказавшись на высшей точке Дхаулагири или Эвереста, тут же спешил вниз, не давая себе насладиться моментом и окружающими видами, – не хотелось попасть в беду высоко на склоне. Тогда я еще не понимал до конца своих возможностей в горах. А альпинист должен быть уверен в своих силах и знать, что делает.

Но по мере накопления опыта менялось и отношение. Так, когда я поднялся на Эверест в рамках гуркхской экспедиции в 2017 году, то провел на вершине два часа. При восхождениях на Аннапурну и Макалу я оставался на вершине около часа, чтобы отметить это событие вместе с командой, снять видео и фото, чтобы развернуть флаги и поблагодарить тех, кто помог мне попасть сюда. То есть я научился оставлять время и для себя, потому что знал, что могу быстро спуститься в базовый лагерь, возможно, всего за несколько часов, если погода на горе будет в норме. У рядовых восходителей спуск занимал по восемь-десять часов и был сопряжен с тревогой и страхами.

И все же эта работа никогда не была легкой. Часто приходилось спускаться в экстремальных условиях, когда штормовой ветер грозил сбросить нас со склона, а пурга лишала видимости, но команда все же ухитрялась добираться до базы. С получением опыта менялся и подход. Я пришел к тому, что для каждой горы нужно искать новое решение. И что стоит любоваться видами с вершин.

Природа на такой высоте одновременно красива и жестока, и вид с вершины Гашербрума I на окружающие горы каким-то образом напомнил мне самое первое восхождение на Эверест. Я вспомнил, как стоял тогда с Пасангом на высшей точке Земли и чувствовал облегчение. Я едва смог преодолеть последствия начавшегося отека легких, казалось, что вот-вот отморожу пальцы, но с первыми лучами солнца все изменилось. Свет сменил тьму, ночь смерти отступила перед утром жизни, и я понял, что вернусь домой живым и здоровым.

То же случилось и здесь. Все трудности внезапно отошли на задний план, как будто это было в какой-то иной жизни. А сейчас утренний свет зажигал вершины окрестных гор, мрачные облака вокруг них начинали таять. Новый день вступал в свои права, и казалось, что вновь все будет отлично.

Но затем какая-то сила вышвырнула меня из зоны комфорта.

Как только начался спуск, я ощутил страх. При взгляде вниз земля вдруг стала быстро надвигаться на меня, как тогда, на Нанга-Парбат во время падения. Я чувствовал себя беззащитным на огромном склоне без перильной веревки. Исподволь с нарастающим напряжением я смотрел, как Мингма и Гелджен идут вниз по склону, загоняя ледорубы в снег. Как будто все как обычно, просто спуск с еще одной горы. Но так ли это? Почему-то не было такой уверенности. Ноги подкашивались, становилось все страшнее, и впервые за все время в голову пришла мысль о том, насколько я уязвим и как близка смерть. Неуверенность в себе поразила меня, будто шрапнель.

Природе наплевать на твои репутацию, происхождение, возраст и моральные качества. Горе неважно, хороший ты или плохой. Так что единственное, что можно сделать, – правильно настроиться на восхождение. Тогда можно решить все задачи.

Здесь так легко сорваться. Я погибну?

Мы шли не в связке. Почему я не взял веревку?

Стоит потерять равновесие, и здравствуй, свободное падение. А смогу ли я снова остановить его?

Эти эмоции стали шоком. А все потому, что я забыл одно из важнейших правил. Я недооценил гору. Но еще страшнее было другое – моя уверенность в себе разом пропала. Я развернулся лицом к склону и стал спускаться, вгоняя зубья кошек в лед и двигаясь осторожно шаг за шагом. Пульс зашкаливал. Вскоре склон стал выполаживаться, и стало поспокойнее. Когда мы спустились в третий лагерь, я очень надеялся, что не придется вновь испытать такие ощущения.

Чтобы успокоиться, я вспомнил про ситуации, в которых оказывались великие спортсмены. Мохаммеду Али тоже доводилось лежать на настиле ринга, прежде чем он стал победителем, равно как и Усэйн Болт проигрывал соревнования, перед тем как победить на Олимпиаде. Мой срыв на Нанга-Парбат можно рассматривать как такую же неудачу. Это был единичный, но, безусловно, тревожный случай. Но я в силах преодолеть это состояние со временем за счет усердной работы, особенно если держать в голове отношение гуркхов к страху. А пока стоило встряхнуться и взять себя в руки. Ведь порою что-то может пойти не так.

* * *

Когда мы выдвинулись в направлении второго лагеря, на мой спутниковый телефон пришло сообщение с базы.

– Нимсдай, во втором лагере у нашего альпиниста Матиаса возникли проблемы. Сможешь добраться до него и помочь?

Я вздохнул. Было три часа пополудни, мы находились недалеко от второго лагеря, следовательно, могли помочь. Обнаружив Матиаса, мы ждали, пока он соберет вещи. Прошло пять минут, потом десять, потом Матиас объявил, что он почти готов, и Гелджен отправился на спуск, предполагая, что мы его быстро догоним. Через четверть часа, к счастью, мы тоже пошли вниз. Я чувствовал сильную усталость и начинал замерзать. В итоге эта задержка дорого обошлась всем нам.

В считаные минуты словно из ниоткуда появился мощный фронт, и вскоре мы оказались в плотном тумане, вдобавок небеса обрушили на наши головы снегопад. Видимость упала до нуля, и в какой-то момент сквозь шум ветра я услышал крик. Мингма! Он не заметил трещину и упал в нее. Я пополз по направлению к нему, опасаясь самого худшего и стараясь не провалиться сам. Когда добрался до дыры размером с тело человека и посмотрел вниз, то встретился взглядом с Мингмой. Каким-то чудом его рюкзак зацепился за выступ на краю трещины. Мингма сумел осторожно высвободить руки и помогал нам, хватаясь за неровности льда, покуда мы вытаскивали его из этой дыры. Это уже второй случай на второй подряд горе, который мог закончиться для него смертью.

Да и мой срыв на Нанге… Казалось, боги гор стараются извести экспедицию. И тут я подумал, что если даже опытный Мингма не заметил трещину, то что говорить о Гелджене, который сейчас один спускался где-то впереди. В бурю он мог точно так же сбиться с пути, сойти с маршрута и исчезнуть навсегда. Я схватил рацию и стал вызывать Гелджена, но ответа не последовало. А затем я услышал слабое потрескивание статического электричества в моем рюкзаке. Гелджен ушел без рации!

Я постарался собраться с мыслями и быстро проанализировал ситуацию. Куда идти, непонятно, видимости нет. Шансы благополучно спуститься в такую погоду весьма малы. Мы начали было выкапывать нору в снегу с помощью ледорубов, но вскоре стало понятно, что не сможем отрыть достаточно большое убежище, чтобы залезть туда, прижаться друг к другу и греться, пережидая непогоду. Я чувствовал, что, если проторчать на одном месте еще немного, смерть наступит быстро. Пришло время сделать еще более рискованный шаг.

– Черт, нам придется вернуться во второй лагерь, – сказал я и посмотрел на Матиаса. – В твоей палатке там достаточно места для всех нас?

Он кивнул. По крайней мере, теперь появился шанс, но было очень опасно, кто-то из нас в этой буре мог повторить то, что недавно случилось с Мингмой. Мы осторожно двинулись назад к лагерю. Время от времени я связывался с другими экспедициями на горе в надежде, что Гелджен успел добраться до лагеря I, но все отвечали, что его никто не видел.

Черт бы драл все это, что с Гелдженом?

Я начал опасаться худшего. Сам я почувствовал себя в относительной безопасности, только когда мы добрались до второго лагеря и втиснулись в двухместную палатку. Вскоре рация пискнула и ожила:

– Нимсдай, у меня все в порядке!

Гелджен был в целости и сохранности и воспользовался рацией одного из альпинистов. Можно было перевести дух.

18

Дикая гора

Мы пересидели ночь, дрожа от холода, а утром отправились вниз. По мере приближения к базовому лагерю уверенность в собственных силах постепенно росла. Вообще я чувствовал себя комфортнее, когда оказывался в непростой ситуации. К моменту, когда мы добрались до базы, худшие из потрясений, которые довелось испытать возле вершины Гашербрума I, как я надеялся, остались позади, хотя очевидно было, что я еще психически не восстановился на все сто. Нужно было справиться со всеми этими эмоциями, пока мы будем на Гашербруме II, потому что потом последует К2, на которой все будет очень не просто. А пока требовалось сосредоточиться на ближайшей цели, держа в уме старую военную поговорку: готовься к худшему, надейся на лучшее.

Я смотрел на вершину Гашербрума II, который считается довольно легкой горой у высотников, и готовился к восхождению. Эта гора – тоже вызов, хотя на нее мы решили подниматься, как принято. То есть подъем зараз снизу до вершины и обратно не планировался. Команда отдыхала во втором и третьем лагерях, погода держалась хорошая. Мы поднялись на вершину 18 июля, и, стоя на высшей точке, я испытал восторг. Отсюда хорошо просматривалась К2, которая выглядела очень живописно. Острый пик ее глядел в небо, как акулий зуб, и сейчас в свете заходящего солнца он отливал розовым.

Я собираюсь взойти на нее. Я покажу всему миру, как это делается.

Мой оптимизм разделяли не все. На спуске с Гашербрума II мы узнали, что «настроение» у К2 не очень. В ее базовом лагере в ожидании «погодного окна» находились несколько экспедиций, в числе которых были опытные восходители, и некоторые из них сидели там уже не один месяц. В том году пакистанские власти выдали двести разрешений на восхождение (включая шерпов), и 95 % этих людей, так и не дождавшись подходящего момента, уже разъехались по домам. Остальные 5 % по-прежнему ждали в надежде, что смогут подняться на вершину по моим следам.

По пути к базлагу мы повстречали несколько уходящих команд, и все альпинисты рассказывали жуткие истории о том, что им пришлось претерпеть на склонах К2. В том сезоне были предприняты по крайней мере две попытки восхождения, и оба раза команды, обрабатывавшие маршрут, вынужденно отступали из-за плохих погодных условий. Им удалось подняться только выше четвертого лагеря, до узкого кулуара на высоте 8200 метров, который называется «бутылочное горлышко». Отмечалось, что выше крайне велика лавинная опасность, и даже шерпы боялись того, что могло оттуда сойти.

Когда мы добрались до базового лагеря К2, Мингма Шерпа, мой хороший друг, имеющий солидный опыт работы в больших горах, отозвал меня в сторонку поговорить. Мингма за последние два сезона дважды обрабатывал маршрут на К2 и считался одним из лучших в сообществе гидов. Но на этот раз он был напуган.

– Нимсдай, сейчас там чертовски опасно, – сказал он, доставая смартфон, чтобы показать записанное несколькими днями ранее на склоне видео, – смотри…

Увиденное наводило на размышления. Местами высота снежного покрова доходила до груди. Это, конечно, не проблема для нашей команды, но риск при работе в таком глубоком снегу очень высок. Мингма сказал, что они поймали одну лавину, она снесла ведущего в группе. К счастью, он выжил. Видео мне определенно не нравилось.

Я собрал команду.

– Ребята, сегодня веселимся, – сказал я, хлопнув Мингму по спине и закуривая сигарету. – Сегодня пьем, а завтра разрабатываем план.

Пора было готовиться к худшему.

* * *

Project Possible оказался под угрозой.

Пока я встречался в базовом лагере К2 с лидерами других экспедиций, чтобы узнать побольше о ситуации на горе, пришел ответ на запрос китайским властям относительно разрешения на восхождения на Шишабангму – четырнадцатую по высоте вершину мира. Подъемом на эту гору планировалось завершить проект. Здесь возникла проблема, лежавшая в политической плоскости. Шиша-Пангма находится в Тибете, а в 2019 году власти КНР решили закрыть гору для восхождений.

Я надеялся, что, учитывая масштаб Project Possible, Китай пойдет навстречу и сделает исключение для меня, но новости поступали не очень обнадеживающие. Китайская ассоциация альпинизма сообщила, что гора закрыта на весь сезон из соображений безопасности, и никаких исключений не будет. Таким образом, шансы завершить проект вовремя таяли на глазах.

Я чувствовал разочарование. До сих пор удавалось восходить на все вершины в той последовательности и в то время, какие были обозначены в графике проекта. Команда подобралась отличная, и мы работали быстро и эффективно. Теперь против нас была китайская бюрократия, но нельзя было позволить этим обстоятельствам сбить меня с курса. Должен быть какой-то выход из ситуации. Должен! Требовалось в кратчайшие сроки узнать максимум информации о ситуации вокруг Шиша-Пангмы, а потом на время отключиться от всего этого. Нас ждала К2, и нужно было избавляться от любых негативных мыслей. Политика и бумаги могут подождать.

Ретроспективно могу сказать, что все было сделано правильно. Восходя на К2, я знал, что работа – хороший тест на физическую и психическую устойчивость, а тут ввиду сложности горы отвлекаться не приходилось. Да, восхождение оказалось непростым, и погодные условия местами были очень тяжелыми, но я верил, что у команды хватит духу справиться с нагрузкой. Но плохие новости относительно Шишабангмы могли все испортить. Было очень важно поддерживать позитивный настрой – несмотря на большую усталость, все члены команды горели желанием решить задачу К2.

Моя тактика до сих пор заключалась в том, чтобы вести на восьмитысячники опытных непальских альпинистов, которые еще не бывали на этих горах. Так они набирались опыта, зная, что спрос на их услуги в качестве гидов будет только расти. (Когда альпинист идет на новый для него восьмитысячник, он предпочтет нанять гида, который уже был на этой вершине, знает маршрут и сложные места.) Это был хороший способ сделать ребят опытными гидами Elite Himalayan Adventures и поддерживать их интерес во время всего проекта. После завершения Project Possible они точно знали, что не останутся без работы.

Нужно было понять, как лучше взяться за К2. После спуска с Гашербрума II я подумал было взойти на Броуд-пик – несколькими днями ранее на его вершину поднялась одна экспедиция, и я знал, что маршрут обработан и пройден. Но в разговорах с другими альпинистами в базовом лагере К2 выяснилось, что они ждали меня, в надежде, что наша команда сможет провесить перила до вершины. Это, безусловно, увеличивало давление на нас, но мне хотелось помочь всем достичь вершины одной из наиболее сложных и опасных гор.

Требовались весь опыт и рабочая сила, которую можно было получить. По прогнозу, следующие несколько дней на К2 будет держаться плохая погода: сильный ветер и низкие температуры. Неудача на К2 означала бы, что придется предпринять еще одну попытку, прежде чем отправляться к Броуд-пику, а время поджимало – сезон восхождений в Пакистане подходил к концу.

Соответственно, требовалось оптимизировать план. Нам с Гесманом и Лакпой Денди Шерпой предстояло обработать маршрут выше четвертого лагеря. С учетом погоды и сложности восхождения нужно было спланировать все почти с военной четкостью.

– Так, ребята, – сказал я, – восхождение будет сложным, и придется как следует поработать. Мой план – оценить ситуацию уже выше четвертого лагеря. Гесман и Лакпа, вы идете со мной. Если наверху будет слишком опасно, мы спускаемся, и вместо вас новую попытку предпринимают Мингма и Гелджен. Я хочу, чтобы при каждой попытке ваши двойки чередовались и вы имели возможность отдыхать, я же буду впереди все время. Я сдамся, только когда мы сделаем шесть или семь попыток добраться до вершины.

Была и еще одна проблема. Многие альпинисты, давно сидевшие в базовом лагере, боялись. Можно сказать, что они уже потерпели поражение из-за страха. Они знали, что Майк Хорн, опытный восходитель, побывавший без кислорода на обоих Гашербрумах, Броуд-пике и Макалу, тоже не мог взойти на К2 из-за плохой погоды.

Когда знаешь, что даже самый опытный альпинист ничего не может сделать, это здорово подрывает моральный дух. Поэтому многие собирались возвращаться домой – еще был свеж в памяти инцидент с лидером команды, обрабатывавшей маршрут, которого смела лавина. Это все произошло у них на глазах, и такое быстро не забывается.

Ко мне в палатку заглянула Клара – опытная восходительница из Чехии. Было видно, что ей страшно.

– Нимс, не думаю, что получится взойти на К2 в этом сезоне. Это уже перебор, – сказала она.

Моральный дух в базовом лагере был на нуле, и предстояло это как-то исправить. Я пригласил всех на встречу и изложил план. Мои гиды, сменяя друг друга, пойдут наверх под моим руководством, а остальные могут следовать за нами. Затем я попытался поднять всем настроение. Лучше действовать, когда у окружающих позитивный настрой, а тут налицо полный пессимизм. Но поражение было лишь в головах у этих ребят, потому что само восхождение возможно, если дух на высоте. Поэтому нужен был позитив.

Многие могут задаться вопросом, почему для меня так важно поддержать других альпинистов. Действительно, я мог действовать, исходя лишь из интересов своей команды. То есть сначала отправиться на Броуд-пик, а позднее вернуться на К2, когда все остальные уже уйдут. Однако мне хотелось показать, что человек в состоянии достичь невозможного, если правильно настроится.

– Вы уже были в четвертом лагере и не пошли дальше, потому что маршрут не обработан и погода была не ахти. Но с тех пор вы находились здесь, в базовом лагере, и хорошо отдохнули. То есть сейчас у вас достаточно сил.

– Там, наверху, так тяжело, – сказал кто-то из альпинистов.

– Послушай, это все отговорки, – сказал я. – Я только что прошел два восьмитысячника без нормального отдыха и сна. В Непале на одной из гор пришлось проводить спасработы, а уже на следующий день я отправился на вершину. Вы ничего такого сейчас не делали. То есть вы в гораздо лучшем положении, чем был я на Канченджанге, Эвересте или Дхаулагири. Мы пойдем впереди, а через день и вы подниметесь на вершину.

И я рассказал собравшимся о том, как готовят британских спецназовцев. Как примерно двести человек ежегодно записываются на отборочные соревнования, заранее зная, что только пять или шесть человек пройдут горнило испытаний.

– Риск неудачи всегда велик, – продолжил я, – но все эти две сотни начинают работать с позитивным настроем и не сдаются в первый же день.

Я подчеркнул, что позитивный настрой, смелость и самодисциплина дадут возможность взойти на К2, тогда как негативные мысли – прямой путь к неудаче или смерти на горе.

– В джунглях можно упахаться и остановиться на отдых, и с вами ничего не случится. Можно провести несколько дней в пустыне без пищи и воды и даже сдаться, и все равно вас могут спасти. Но на горе, если вы будете колебаться или устанете, придется остановиться. А остановка означает смерть от холода, – сказал я.

Я знал, что восхождение будет трудным, несмотря на мои энтузиазм и жажду приключений. На классическом маршруте по ребру Абруццкого, помимо угрозы лавин и жутких штормов, у К2 еще имелось в буквальном смысле узкое место – «бутылочное горлышко».

Тут стоило идти с кислородом, хотя, конечно, баллон не поможет справиться с другими опасностями. В районе «бутылочного горлышка» полно сераков, крутизна склона около пятидесяти пяти градусов, и веревки и ледоруб тут мало помогут. Здесь можно было только медленно и осторожно подниматься, постоянно следя за сераками выше по склону.

Все это крайне неприятно, но альтернативы нет. «Бутылочное горлышко» – наиболее короткий маршрут к вершине, хотя по статистике наибольший процент инцидентов с альпинистами на К2 происходил именно здесь. В 2008 году тут погибли сразу одиннадцать человек – попали под ледовый обвал.

Еще одна проблема – правильный расчет времени. Когда выходишь на штурм вершины, желательно оказаться в «бутылочном горлышке» примерно в час ночи. Ночью холоднее, снег держит лучше, и меньше шансов на то, что пойдет лавина. Если оказаться тут позднее, то снег не будет так хорошо держать и возникнут сложности. Ночь давала также еще одно преимущество – по крайней мере, не придется постоянно смотреть на жуткие сераки выше, их все равно не видно в темноте.

Мы не торопились, но стабильно шли вверх, закрепляя заново поврежденные перильные веревки. Восхождение было сложным не только из-за физической, но и вследствие психологической нагрузки. Рюкзаки тянули вниз – веревки, кислородные баллоны и другое снаряжение весили много. Между первым и вторым лагерями пришлось преодолевать так называемый дымоход, скальную стену высотой более трех метров, названную так из-за трещины посередине. Впервые на этот участок пролез американский альпинист Билл Хаус в 1938 году. К счастью, мы прошли это место довольно легко, воспользовавшись провешенными до нас веревками.

Далее, за вторым лагерем, шла так называемая черная пирамида, огромный скальный массив 365 метров в высоту, и пришлось преодолевать этот отрезок маршрута, карабкаясь по покрытым льдом скалам. Мы продвигались медленно, но и надежно, потому что срыв тут означал верную смерть. В какой-то момент я почувствовал, что что-то не так. Я шел хорошо, но, когда мы добрались до плеча – ледникового выступа, который можно было преодолеть без веревки, в животе возникли неприятные ощущения. Кишечник крутило и вертело, и стало понятно, что это расстройство. Потом вроде поутихло, и я молился, чтобы на этом все и закончилось.

К трем пополудни мы добрались до четвертого лагеря. Впереди нас ждало «бутылочное горлышко» и только потом вершина К2, к которой вел короткий, но сложный ледовый гребень. При хорошей погоде путь к вершине отсюда занимал около шести часов. Но я знал, что некоторые альпинисты погибли как раз на этом самом гребне, будучи застигнуты врасплох ураганным ветром. Их просто сбрасывало с горы.

Проблемы стоило решать по мере их возникновения. Пока же я думал, что делать с собственным кишечником. В серьезных экспедициях всегда есть шанс возникновения непредвиденных обстоятельств, которые могут поставить восхождение под угрозу и которые никак не связаны с горой.

Я решил сосредоточиться на подъеме и, вытащив фотокамеру, сделал несколько снимков местности выше по склону, использовав зум, чтобы рассмотреть в подробностях участок, по которому придется идти. Стоило подумать над альтернативным маршрутом, если путь через «бутылочное горлышко» окажется сложнее, чем ожидалось. Вскоре подтянулись остальные. У нас было с собой все необходимое снаряжение – ледобуры, ледорубы, кошки, веревки… Мы были готовы. Пришло время последнего напутствия перед боем.

– Ребят, мы – лучшие альпинисты Непала. Настало время показать всем, чего мы стоим. Давайте сделаем это, – сказал я.

Мы надели тяжелые рюкзаки, натянули кислородные маски и отправились на штурм. Нашей решимости и энергии хватило бы на сотню человек.

19

Горный инстинкт

Мы стартовали около девяти вечера и подошли к «бутылочному горлышку» к часу ночи. Я шел на адреналине, потому что знал, что сераков над нами полно, как зубов в челюсти. Обвались хоть один из них, и мы все погибнем под ледопадом. Да и просто хороший кусок льда может запросто перебить веревку, этого вполне достаточно. Поднимаясь медленно вверх по сложному рельефу, я максимально сфокусировался на восхождении и отключился от мыслей о спазмах в животе. Мы шли теперь по вершинному гребню к высшей точке.

Я был уверен в своих силах, когда пришлось удерживаться на склоне под ударами сильного ветра. Но удовлетворение от успеха было до странности мимолетным. Утром 24 июля я стоял на вершине одной из самых опасных гор в мире, подъем на которую не сравнить по сложности и степени риска с восхождением на Эверест, но любоваться чистым небом или наслаждаться величием момента слишком долго почему-то не хотелось.

А хотелось, во-первых, как можно скорее спуститься, потому что с животом в последнее время творилось что-то не то. Во-вторых, нужно было как можно быстрее взойти на Броуд-пик. В-третьих, чем быстрее завершится эта фаза проекта, тем быстрее я смогу разрешить ситуацию с Шишабангмой. Так что времени на эмоции и размышления не оставалось.

Зачастую мое отношение к восхождению несильно отличалось от психологического настроя на поле боя. В обоих случаях невозможно быть до конца уверенным, что вернешься живым, поэтому, когда задание выполнено, стоит максимально быстро и безопасно покинуть зону боевых действий. Разумеется, и на войне, и на горе пользуешься информацией о противнике, которую поставляет разведка либо синоптики и другие альпинисты. На восьмитысячнике мы также полагались на наши опыт и знания, но, опять же, в обеих ситуациях существуют факторы, которые невозможно предугадать или учесть.

В бою где-то неподалеку может скрываться враг. На горе, например, может неожиданно начаться камнепад. Как только вступаешь в бой, эта самая «неучтенка» тоже становится опасным противником. Лучший способ нейтрализовать его – работать спокойно и методично, избегая эмоций.

И все же я не робот. И возникали моменты, когда ситуация на горе выходила из-под контроля. И пару раз я даже молился о смерти (хотя никогда не беспокоился о ней и не боялся ее). Так было при полном истощении сил, когда даже подумать о том, чтобы сделать еще один шаг, было слишком утомительно. Эти моменты редки, обычно они имели место, когда при прокладке или обработке маршрута после двадцати часов изнурительной работы наступала такая усталость, что стоило на секунду закрыть глаза, как я засыпал, просто вырубался. И когда мое тело падало на землю, мозг включался мгновенно. Так бывает в момент засыпания, когда тело разом расслабляется, а ты видишь сон, будто падаешь с кровати, либо спотыкаешься о ступеньку, и вздрагиваешь в полусне. На некоторых вершинах борьба с постоянным желанием заснуть была непрерывной.

Окружающая среда тоже порою доставляла неудобства. Восхождение в непогоду при резко падающей температуре приводило к обморожениям. Несущие снег ураганные ветры делали так, что снежинки отлетали от высотного костюма, словно пули рикошетили. Но и прекрасный день на большой высоте мог оказаться не менее деморализующим. Так, на Канченджанге мне пришлось проводить спасательные работы, и каждый мускул моего тела дрожал от боли, а погода стояла великолепная.

Каждый шаг был мучением, когда я тащил пострадавших к четвертому лагерю, то и дело представляя, как выше по склону начинает сходить лавина. Воображая падение в бездну, я чувствовал, что лечу все быстрее, а потом кусок льда или камень попадали в меня, и я терял сознание. Смерть в таком состоянии безболезненна и приходит быстро. К счастью, такие мысли не задерживались в моей голове надолго.

Я не из тех, кто жалуется другим на боль или рассказывает о своих переживаниях. Во всяком случае, если такое и случалось, то редко. И я чувствую себя странно уязвимым даже сейчас, когда излагаю эти ощущения и мысли на бумаге. Это обусловлено работой в спецназе – в этой среде альфа-самцов принято страдать молча. Парни, с которыми доводилось служить, редко жаловались на дискомфорт или психологические трудности. Так же поступал и я, решая в одиночку свои проблемы.

Порою Сучи спрашивала меня, каково это – работать спецназовцем, но в ответ я обычно бормотал нечто невразумительное, то есть не удавалось описать эти вещи четко. Полагаю, что признать то, что боль – неотъемлемая часть моей работы, значило признать ее наличие, ее существование, значило признать, что это – реальность. А это увеличивало шансы на то, чтобы быть раздавленным болью, тогда как спецназу Соединенного Королевства требовались люди, которые переносили боль с улыбкой. Так что я принимал страдания, выпадавшие на мою долю, и смеялся как можно сильнее.

Впоследствии эти навыки помогли справиться с различными ситуациями в «Зоне смерти». Во-первых, я был в состоянии использовать любой дискомфорт в качестве подпитки, энергии для работы. В те редкие моменты слабости, когда возникало желание сдаться, я просто задавался вопросом: что, если бросить все прямо сейчас? Разумеется, если сдашься, получишь необходимую передышку, но это лишь временное облегчение, а боль от поражения будет жесткой и непрекращающейся.

Больше всего я беспокоился о том, что проект может закончиться преждевременно из-за моей слабости или в результате гибели, поэтому представлял возможные последствия такой неудачи и использовал их для того, чтобы постараться не проиграть. Я представлял, как будут разочарованы те, кого вдохновлял Project Possible, или скептиков, которые уж точно не преминут позлословить. И эти мысли держали в тонусе. Больше всего я желал завершить проект именно так, как запланировал. И эту историю стоило рассказывать во всех подробностях, чтобы было понятно, что мой успех не случаен.

Затем на ум приходили финансовые риски, которые взял на себя. Я представлял родителей, которые будут жить вместе, как только закончится проект, и этого тоже хватало на то, чтобы начинать мыслить позитивно. Мои помыслы и намерения были чисты. Я не хотел, чтобы неудача запятнала их, поэтому во время самых сильных сомнений, в наиболее трудных ситуациях, например тропя на склоне в течение целого дня, я забывал о ноющих мышцах ног и спины, просто представляя пламя унижения. И тогда удавалось сделать еще один шаг наверх, потом еще один, потом десять, потом сто.

Нельзя было позволить себе бросить проект. Так что я вспоминал и о поставленных рекордах.

Я смог преодолеть все препятствия, сначала служа гуркхом, затем в спецназе, а теперь на больших высотах. Так что сейчас не время сдаваться.

Часто удавалось обмануть психику с помощью уловки, к которой я прибегал в бою. Сталкиваясь с болью, с которой невозможно справиться, можно причинить себе другую боль, которая заглушит первую и которую можно контролировать. Если армейский рюкзак на плечах кажется неподъемным, стоит бежать с ним быстрее. И вскоре боль в спине затмит другая боль – которая появится в коленях. На К2 я стал быстрее подниматься, чтобы унять неприятные ощущения в животе. А однажды довелось взойти на гору с острой зубной болью, которая нередко возникает у восходителей, потому что давление в полостях черепа изменяется с набором высоты. (Некоторые альпинисты, например, рассказывали, что у них вылетали пломбы на горе.)