За гранью возможного. Биография самого известного непальского альпиниста, который поднялся на все четырнадцать восьмитысячников Пурджа Нирмал
На том восхождении я не мог вернуться, потому что вел на гору группу клиентов. Поэтому пришлось «поискать» другую боль. В итоге я восходил целые сутки без остановок и на такой скорости, что еле успевал дышать. Легкие горели, организм едва выдерживал, но к моменту, как я оказался на вершине, зубная боль как-то позабылась.
Иногда страдания давали странное чувство удовлетворения. Психологическая энергия, когда отдаешься делу полностью, на все сто, вызывала чувство гордости постфактум, когда испытание было позади.
Я помню, что иногда во время первой и второй фаз проекта сама мысль о том, что придется вылезти из теплого спальника, наполняла ужасом. Снаружи адский холод, знаешь, что восхождение будет мучительно трудным, но если остаться в тепле, не сможешь действовать со стопроцентной эффективностью, и придется затратить больше времени. Всегда лучше двигаться вперед быстро и целенаправленно. Простое расстегивание входа в палатку и надевание кошек давало достаточный стимул, чтобы действовать дальше как надо.
Это небольшое действие на восхождении производило огромный психологический эффект, поскольку демонстрировало желание. Примерно так же, как заправка постели утром является своего рода психологическим маркером начала нового дня, усилия по надеванию ботинок и кошек являлись спусковым крючком, побуждением работать дальше. Самодисциплина была моей самой сильной стороной в ходе проекта. Я всегда вставал первым, даже когда это было чертовски тяжело и хотелось, чтобы кто-то как-то подбодрил меня. Вместо этого постоянно приходилось мотивировать себя выйти из зоны комфорта собственной палатки.
А оказавшись снаружи, ты уже в состоянии увидеть и понять, что с погодой, и уже можно планировать дальнейшие действия. Можно, конечно, полагаться исключительно на компьютеры и радиосвязь, чтобы получить информацию о погодных условиях, но это легкий путь. Если постоянно выбирать легкие пути, у окружающих может сложиться впечатление, что лидер команды не полностью посвящает себя делу. Отсутствие усердия, в свою очередь, приведет к тому, что вся команда на восхождении начнет работать спустя рукава.
Полная самоотдача также позволяла находить средства на проект. Мне приходилось контактировать с людьми, которые априори никогда ничего не жертвуют на подобные мероприятия. Один из таких – успешный предприниматель и миллиардер сэр Ричард Брэнсон. Еще до старта проекта я написал ему личное письмо, в котором объяснял, кто я, что собираюсь делать и почему. Я также написал о том, что сэр Ричард наверняка получает сотни подобных писем еженедельно, которые, как и мое, скорее всего, отправляются в мусорное ведро. Я даже запечатал конверт сургучом с печатью – буквой «Н», причем печать купил специально в магазине канцтоваров. Разумеется, никаких перечислений от Брэнсона не последовало, но, по крайней мере, я знал, что использовал и эту возможность, и это знание позволяло спать спокойно. Я делал все возможное, поэтому жалеть или переживать было не о чем.
Кроме того, требовалось терпение. Беспокойство – ловушка, в которую может угодить любой, в том числе я. А я хотел достичь многого за короткое время. Проект длился три месяца и наверняка растянется до осени, и то вопрос, разрешат ли взойти на Шишабангму. Пока же стоило сохранять спокойствие. Не имело смысла торопиться на большой высоте или принимать поспешные решения, потому что приходилось ждать политического решения по тибетскому восьмитысячнику, и на этот процесс мы повлиять не могли. Каждое мгновение на восхождении чревато новыми испытаниями, и беспокойство может оказаться фатальным.
Новые вызовы появлялись ежедневно. Мы быстро перебирались с горы на гору, поэтому требовалось постоянно оценивать состояние команды и свое. Готовы ли мы? Когда будет наилучшее время для штурма вершины? Не слишком ли мы устали, чтобы отправляться на восхождение?
И я старался не терять ни секунды. Если погода не позволяла двигаться дальше, я не садился отдыхать. Например, сидя в базовом лагере, я работал над поиском наилучшего решения возникавших проблем либо занимался поиском средств для проекта. Либо использовал время ожидания для того, чтобы тренироваться или ментально расслабиться, созерцая окружающий ландшафт. В результате мне часто удавалось сохранять спокойствие при работе.
Самое главное, я научился эффективно действовать на большой высоте. В спецназе меня учили выживать и продуктивно работать в любых условиях, поэтому в горах было легко. Впрочем, подобные вещи доступны любому альпинисту. Новичок в состоянии достаточно быстро приспособиться к нелегкой жизни на высоте и в условиях базового лагеря, а через несколько дней или недель навыки выживания на высоте входят в привычку у многих, особенно если имеется позитивный настрой.
Война научила неприхотливости. Как я говорил Сучи еще в начале проекта, я в состоянии жить в палатке месяцами напролет, зарабатывая при этом достаточно денег, чтобы содержать семью. Мне доводилось жить и работать в джунглях, в горах, в пустыне. По сравнению с этим любые остальные условия можно считать роскошью. Я настроился на работу на большой высоте. И когда мы спустились с К2 и отправились к Броуд-пику, у меня не имелось ни малейшего сомнения в своих силах. Десять восьмитысячников были пройдены. Дискомфорт – это стимул.
* * *
Вторая фаза проекта подходила к концу, и в какой-то момент мысль о смерти пришла снова. Мы позволили себе отдохнуть в базовом лагере К2 три часа, а затем вместе с Мингмой и Халунгом добрались до базового лагеря Броуд-пика, двенадцатой вершины мира, высота которой составляет 8051 метр. Психическое давление росло. Я планировал покорить эту вершину за день, но накапливалось все больше проблем. Мы были измотаны и физически, и эмоционально, плюс к этому я по-прежнему чувствовал себя не очень. Мой высотный костюм оставался мокрым. Я пытался в базовом лагере просушить снаряжение, насколько возможно, но высушить тяжелый высотный костюм за такой короткий отрезок времени невозможно.
Когда мы выдвинулись в направлении первого лагеря, я чувствовал себя в мокрых штанах и куртке, словно промокший неуклюжий медведь. На большой высоте это просто опасно, поскольку влага может превратиться в лед. Вскоре я стал замерзать, поэтому в первом лагере разложил вещи сушиться на солнце. Важность быстрого восхождения на Броуд-пик становилась все более очевидной для всех. Но у богов гор имелись другие планы.
Броуд-пик оказался полностью покрыт снегом – несколько дней назад прошел сильный снегопад, и теперь перильные веревки находились под толщей свежевыпавшего снега. Более-менее легким можно было считать участок в районе четвертого лагеря, где пару дней назад побывали несколько альпинистов, они проложили там путь. Но нам придется тропить до самой вершины. Эту тяжелую работу предстояло выполнить Мингме, Халунгу Дордже Шерпе и мне. И когда мы полезли дальше, по этому бесконечному снегу, я почувствовал, что организм не справляется с нагрузкой. Нам не только предстояло выкапывать перильную веревку, но при каждом шаге высоко задирать ноги, чтобы хоть сколько-то продвинуться вперед.
Становилось трудно дышать. Имевшиеся запасы энергии исчерпались, а мои кишки продолжали урчать, как засорившаяся канализация. Я сдерживал позывы, насколько это было возможно, но в какой-то момент почувствовал, что дальше сопротивляться бесполезно. Против природы не попрешь.
«Черт возьми!» – думал я, тщетно пытаясь высмотреть место, где можно присесть и опорожнить кишечник. Я находился в таком месте склона, где любые попытки что-то сделать в плане дефекации представляли непростую задачу. Сидеть орлом, возясь с кучей липучек и застежек высотного костюма на жутком холоде, трудно. Поняв, что могу улететь со склона в самой нелепой позе, я полез дальше, еле сдерживаясь, и вскоре заметил, что метрах в двухстах выше склон немного выполаживается.
Это был шанс, и я поднажал так, что легкие и горло буквально горели. Подъем казался бесконечным, боль в ногах и легких перекрыла ощущение в животе, но вот я добрался до места, где можно было присесть без особых усилий. Я расстегнул молнию и наконец управился с неприятными неотложными делами.
Физически я был близок к полному истощению. Однако еще чуть-чуть – и будет побит рекорд на пакистанских восьмитысячниках, поэтому я с головой ушел в процесс восхождения и работал еще упорнее. Я подавил боль в животе за счет тяжелой работы и шел все выше шаг за шагом. Когда мы добрались до отметки в 7850 метров, усталость взяла свое, и спина и ноги стали сдавать. Неприятные ощущения в кишечнике затихали, но и сил больше не оставалось. Я свалился на снег, чувствуя, как боль разливается по мышцам тела.
Стоило кашлянуть, и на языке ощущался вкус крови – верный признак того, что сказывается высота. Броуд-пик вымотал меня, и требовалось выработать четкий план дальнейших действий. Если не разложить все по полочкам, у членов команды могут возникнуть неправильные установки или завышенные ожидания. Суть заключалась в следующем: путь к вершине очень труден. Он проходит по крутому кулуару, затем мы должны выйти на вершинный гребень и по нему добраться до высшей точки на рассвете.
– Ребята, дела идут хреново, – сказал я. – Условия тут тяжелые, поэтому нужно отдохнуть, перегруппироваться и затем впахать до самой вершины.
Учитывая мое состояние, это восхождение грозило стать самым тяжелым в рамках второй фазы проекта. Тем не менее через несколько часов мы надели кислородные маски и продолжили подъем. Добравшись до отметки в восемь километров, я почувствовал, что задыхаюсь. Для Мингмы и Халунга гора тоже давалась тяжелее обычного. Халунг даже какое-то время плелся позади нас и был не в состоянии помогать.
Сначала я приписал наше общее истощение тяжелой работе на К2, но уж больно странно было, что проявилось это у всех сразу. И тогда я проверил наши баллоны. Твою мать! У нас кончился кислород. Хуже того, веревочные перила тоже закончились, и последние пятьдесят вертикальных метров до вершины предстояло пройти в альпийском стиле, причем как можно быстрее. Я оказался словно в реальном бою, когда надлежащая оценка ситуации и правильно принятое решение оказываются ключевыми для выживания.
Вариант первый. Можно спуститься в третий лагерь, где есть запасные баллоны, и повторить штурм вершины днем позже. Однако по прогнозам, погода вскоре сильно испортится.
Вариант второй. Идти к вершине сейчас, не зная точного маршрута и полагаясь только на показания GPS, чтобы выбрать правильный путь и не улететь в пропасть.
Мы выбрали второе.
Мы шли по вершинному гребню, шаг за шагом, приближаясь к тому, что казалось вершиной Броуд-пика. Но как только добрались до места, из тумана появился другой выступ – повыше. Когда мы добрались до него, история повторилась. Управлять эмоциями в состоянии истощения физических сил, когда надежда сменяется разочарованием, еще как-то удавалось, но вот с GPS мы сладить не смогли.
Погода ухудшалась, стало очень холодно, задул сильный ветер, а мы шли в густом тумане и едва видели на несколько метров вперед. Учитывая то, что никто из нас ранее не восходил на эту гору, не было уверенности, что идем в правильном направлении. (Именно поэтому альпинисты предпочитают ходить с опытными гидами.) Мы могли отслеживать реальное местонахождение только благодаря контактам с базовым лагерем, Катманду и Лондоном. Наши друзья в этих точках подключились к другим GPS-трекерам. Голоса друзей указывали, куда идти – влево, вправо или вперед в этой белесой мгле.
Впрочем, подсказки не сильно облегчали работу, потому что мы уже были на пределе. Сильная усталость вдобавок к полной потере ориентации означала, что наша жизнь в опасности – рано или поздно кто-то мог принять неправильное решение или совершить роковую ошибку. Как делали многие из тех, кто начинал видеть галлюцинации или бредить в «Зоне смерти». В какой-то момент я осмотрелся и вдруг понял, что уже сколько-то времени мы, поднимаясь в альпийском стиле, шли каждый сам по себе, не в связке. Мы просто забыли о веревке – нашей страховке [23].
Если бы вдруг кто-то поскользнулся, остальные не смогли бы помочь, вслед за срывом последует мучительное падение в пропасть и смерть. В связке же можно постараться «нажать на тормоза». Мы слишком устали и уже совершали ошибки. Я достал веревку, и мы связались друг с другом.
На штурм вершины я всегда шел с минимумом вещей и припасов, Мингма же, как правило, брал с собой кое-что лишнее. Вот и сейчас. Когда мы сели отдохнуть, он полез в рюкзак и достал пачку корейского кофе. Разорвав упаковку, Мингма набил рот кофейными зернами и жестом показал нам сделать то же самое. Горечь была очень сильная, мы кашляли от едкого вкуса, однако скоро кофеин подействовал.
Потом мы отправились дальше. Прошло не так много времени, и впереди показался флаг, закрепленный на вершине Броуд-пика. Мы едва задержались на вершине, мрачно шутя над тем, как гора едва не убила нас, и сделали несколько снимков, прежде чем отправиться вниз. Радости никто не испытывал, наоборот, скорее злость, потому что долгое время казалось, что проиграем, не дойдем до вершины. Теперь нам не терпелось спуститься.
Мингма и Халунг решили остановиться в третьем лагере и поспать несколько часов, я же, желая быстрее оказаться на базе, продолжил спуск и скоро оказался в плотном тумане. Это была ошибка. Я заблудился, не найдя перильные веревки, по которым можно было бы безопасно спуститься до подножия. В какой-то момент я понял, что стою на краю обрыва, обрывавшегося вниз на несколько сотен метров. Я проклинал невезение и собственную глупость. «Какого черта ты решил так сделать?» – задавался я вопросом. В сыром высотном костюме было холодно, сосредоточиться на спуске не удавалось, и страшно хотелось спать. Вскоре капитуляция показалась не таким уж плохим вариантом, чтобы это все поскорее закончилось.
Если я умру прямо здесь, все эти мучения тут же прекратятся.
Итак, это случилось снова. Я был разбит, но отказывался признать поражение. Нельзя вступать в бой, если заранее чувствуешь, что твоя карта бита. Единственная возможность достичь успеха – позитивный настрой.
Требовался волшебный пинок.
Немного поразмыслив, я смог найти источник энергии, представив, что будет через год. Как я буду вспоминать о том, что сдался, что не смог выстоять. Я подумал о людях, которые поверили в меня, о новых друзьях, которых обрел, работая над проектом, о Сучи и родных. Они нуждались во мне и надеялись, что я вернусь. Наконец, я представил финишную черту – восхождение на Шишабангму и возвращение в Катманду, когда мир узнает о моей победе. И отчаяние пошло на убыль.
Просто заверши начатое. Нельзя, чтобы все закончилось здесь.
Солнце поднялось чуть выше, и вскоре я смог сориентироваться и понял, что отклонился от маршрута. Наверх мы шли ночью и в облаках и большую часть пути до четвертого лагеря поднимались по перильной веревке.
Проблемы начались, когда мы вышли на гребень и пришлось полагаться на GPS и «голосовых помощников», с помощью которых мы дошли до вершины.
Рассчитывать на то, что я, будучи сильно уставшим, смогу спуститься «на глаз», особенно в густом тумане, – серьезная ошибка. Поэтому сейчас нужно было определить линию хребта, потом постараться понять, где идет веревка, а потом уже можно идти вниз на автопилоте. Я внимательно осматривал склон в поисках намека на подсказку и вскоре примерно сотней метров выше увидел еле заметную цепочку следов, уже сильно занесенных снегом, – этим путем мы шли на вершину. Значит, веревка там.
Я собрал все силы и полез наверх. А затем начал спуск по веревке, по-прежнему проигрывая в воображении радость успехов и горечь неудач.
20
Народный проект
По завершении пакистанской фазы проекта мы выехали в Непал, настало время разбираться с отложенными проблемами, которых становилось все больше. Но я был намерен решать их последовательно, одну за другой. Наибольшие сложности касались Шиша-Пангмы. Оформление документов подвисло – тибетские и китайские власти продолжали тянуть резину, и угроза завершению проекта была налицо. Найти решение требовалось быстро, и, несмотря на то, что не хотелось признавать поражение, пришлось обдумать план «Б».
Стоило рассмотреть возможность восхождения на какой-нибудь из уже пройденных восьмитысячников, если с Шишабангмой ничего не выйдет. Например, подняться вновь на Аннапурну, Эверест или К2. Если же и на них не дадут разрешение, можно взойти на Дхаулагири. Это был первый восьмитысячник в рамках Project Possible, им можно было бы и завершить его. В качестве бонуса я все же подумывал об Эвересте. Пятнадцать восьмитысячников за семь месяцев, из которых два – повторные, это, конечно не то, что планировалось изначально, однако более чем достаточно, чтобы заставить замолчать скептиков.
К этому моменту я установил еще несколько мировых рекордов: взошел на все пакистанские восьмитысячники за двадцать три дня и поднялся на пять высочайших гор мира (Эверест, К2, Канченджангу, Лхоцзе и Макалу) за семьдесят дней, хотя изначально предполагал, что на это уйдет на десять дней больше. И все же лучше завершить программу 14х8000 полностью и закончить Project Possible, как планировалось.
И закралась мысль, не проникнуть ли в Тибет нелегально и не подняться ли на Шишабангму без разрешения китайцев? Изучив карту, я пришел к выводу, что это возможно, однако имелись серьезные риски.
Во-первых, информация о том, чем я занимаюсь, была общедоступна – я сообщал о ходе проекта в соцсетях, и те же власти были прекрасно осведомлены о моих передвижениях. Так что попытка нелегального пересечения границы скорее всего закончится тем, что меня сцапают пограничники, чего, разумеется, не хотелось, равно как не хотелось спровоцировать дипломатический скандал. Пойманный экс-спецназовец британской армии – лакомый кусок для китайской военщины, они наверняка не преминут допросить меня как следует. Кроме того, под удар попадут товарищи по команде, а я не имел права рисковать их свободой и жизнью. Если идти на Шишабангму нелегально, это нужно делать в одиночку.
В конце концов я решил отложить идею нелегального восхождения. Лучше всего постараться убедить китайцев политическим путем. Пытаться задействовать дипломатические каналы в Британии не стоило – отношения Пекина и Лондона нельзя назвать хорошими, а вот если обратиться за помощью к властям Непала, что-то может получиться – Непал граничит с Китаем, и отношения с соседом вполне себе дружеские.
Кроме того, мой проект не представлял нацию или только меня самого, я хотел подняться на восьмитысячник не для прославления Непала или Великобритании, не во славу британского спецназа или гуркхов (хотя, конечно, это все шло в довесок). Мои цели выходили далеко за рамки воинского подразделения, касты, страны или культуры. Я старался продемонстрировать то, чего в состоянии добиться любой человек.
И я начал звонить друзьям и дергать за все возможные ниточки, задействовать все связи, которые, так или иначе, могли вывести меня на властей предержащих в Непале. Довольно быстро удалось встретиться с рядом правительственных чиновников, в том числе с министром внутренних дел, министром туризма, представителями Совета по туризму, Ассоциации альпинистов Непала, Министерства обороны и наконец с экс-премьером. У Мадхава Кумара Непала оставались хорошие связи с пекинскими властями. Это был шанс.
Когда в назначенное время меня провели в кабинет бывшего главы правительства, я не испытывал неловкости или смущения. Военная карьера научила, как вести себя при встрече с властями предержащими, научила соблюдать протокол, я знал различные тонкости, в том числе и то, что такие люди очень ценят свое время. Мистер Кумар – очень занятой человек, но он нашел время, чтобы побеседовать со мной. Я сразу понял, что не стоит рассыпаться в любезностях, поэтому, поздоровавшись, сразу перешел к делу и кратко изложил свои мотивы – почему решил реализовать Project Possible, сообщив сначала, что хочу повысить репутацию непальского альпинистского сообщества.
– Мы должны занять свое место в этой иерархии, – сказал я.
Затем я обозначил экологические цели проекта:
– Можно сплотить общество вокруг этой идеи, что вы думаете?
Экс-премьер молча кивнул. Понравилось ему услышанное или нет, было трудно понять.
– Кроме того, я хочу, чтобы эта история стала вдохновением для других людей, вне зависимости, кто они и откуда. Именно поэтому я упорно работаю каждый день, чтобы все получилось. Мистер Кумар, я хочу показать, на что способен человек, обладающий воображением. Многие смеются надо мной, многие не верят, но если китайцы выдадут это разрешение, я просто взойду на гору, и ничто не помешает мне завершить начатое.
Экс-премьер улыбнулся:
– Нимс, не могу обещать, что китайцы сработают быстро, но давайте посмотрим, что получится. Я сделаю несколько звонков…
Мы пожали друг другу руки, и я вышел из кабинета с чувством надежды. Если политик такого уровня окажет поддержку, в Пекине наверняка не станут его игнорировать. Сейчас мне нужен был весь положительный пиар, который только можно получить, потому что по-прежнему мало кто знал о моей деятельности, за исключением альпинистского сообщества, ближайшего окружения и подписчиков в соцсетях. Попытки как-то прорекламировать проект в СМИ нельзя было назвать успешными, что, конечно, не могло не разочаровывать.
Весьма вероятно, что будь я американским, британским или французским альпинистом, о проекте знало бы гораздо больше людей. Но я смотрел на вещи реально. Наиболее крупными медийными компаниями с наибольшим охватом аудитории владели в основном западные инвесторы. Поэтому история альпиниста из непальского Читвана, решившего в кратчайшие сроки взойти на все четырнадцать восьмитысячников, привлекала мало внимания. Вот если бы этим занялся альпинист, живущий в Нью-Йорке, Манчестере или Париже… Технически я являлся гражданином Великобритании, но это все было не то, ведь я – не британец.
Однако проект становился все более популярным. Количество подписчиков в соцсетях росло день ото дня, все больше людей комментировали выкладываемые мною фото и видео, особенно вирусным стал снимок очереди из альпинистов в районе ступени Хиллари. Но и здесь многие СМИ лишь перепечатывали снимок, не упоминая о том, кто я и чем занимаюсь.
Уволившись с воинской службы и не имея опыта работы в рекламе и пиаре, я все же сумел привлечь внимание сотен тысяч человек. На персональном уровне это было более чем здорово, однако по-прежнему не удавалось монетизировать это достижение, чтобы собрать достаточно средств на проект. Однако сообщения и письма, которые приходили, по-прежнему вдохновляли меня. Дети писали, что сочиняли рассказы о больших горах, и рисовали, как работают альпинисты. Пользователи оставляли комментарии или сообщали, что организуют в своих школах просветительскую программу на экологические темы. Также поступило еще несколько пожертвований.
В какой-то момент мой проект быстро стал становиться народным.
* * *
По крайней мере, у меня еще оставалось достаточно времени на сбор средств для заключительного этапа – целый август. За этот месяц удалось заключить договор с компанией Osprey, специализирующейся на производстве снаряжения для альпинистов и туристов, а также с IT-компанией Silxo. Вырученные деньги в совокупности покрывали 75 % расходов на третий этап, еще немного денег я смог получить, оказавшись в Британии на празднике Мела. На празднование собрались представители непальской диаспоры, и я имел возможность рассказать о проекте. Мероприятие проходило в Кемптон-парке в августе 2019 года.
Однако мне стало не по себе, когда выяснилось, каким образом придется это все делать. Подразумевалось, что ты переходишь от палатки к палатке, каждая из которых представляет тот или иной аспект непальской культуры, и тебя представляют различным влиятельным людям. И нужно просить у них денег. Мне было очень не по себе – я никогда ни у кого не просил помощи таким образом. Я – спецназовец, представитель военный элиты, и ходить и фактически побираться – это уже слишком.
«Это не для меня», – подумал я с грустью.
Но какие оставались варианты? Сама идея проекта большинству людей казалась странной и неперспективной. Соответственно, и процесс сбора средств тоже может быть необычным и нестандартным. Поэтому стоило поменять свое отношение.
Да, Нимс, тебе неловко. Но это просто твое эго против. Так что ничего. Подумай о проекте. Дело не в том, что ты чувствуешь, дело в том, что ты делаешь это для всех.
И отложив сомнения на потом, я с головой окунулся в работу. Я ходил от палатки к палатке, заводил знакомства и собирал пожертвования. Кто давал пять фунтов, кто десять, кто пятнадцать. Гордость моя страдала, но я чувствовал также и облегчение оттого, что использовал эту возможность на все сто процентов, так же как с письмами Ричарду Брэнсону и другим влиятельным людям, которые так и не ответили.
Нагрузка росла. Весь год я руководил проектом, налаживал связи с различными альпинистскими организациями, бронировал билеты и так далее, а летом ко всему этому добавились проблемы с тибетскими и китайскими властями. Планирование логистики последней фазы Project Possible – восхождение на Манаслу, Чо-Ойю и Шишабангму – в основном было связано с решением различных административных вопросов, и этим приходилось заниматься в одиночку. И порою уровень стресса при оформлении бумажек был ничуть не меньше, чем при подъеме на Броуд-пик или спасработах на Канченджанге. Я был эмоционально вымотан.
И тут у мамы снова возникли проблемы со здоровьем.
Ее состояние стало стабильно ухудшаться. На протяжении всего проекта ее стойкость вдохновляла и поддерживала меня, и я надеялся, что взойду на все четырнадцать восьмитысячников вместе с нею, пусть даже она будет со мной только мысленно. Но сейчас я оказался в тупике. После завершения проекта будет возможность заняться другими проектами, на которых можно хорошо заработать, это, в свою очередь, даст возможность сделать так, чтобы родители снова жили вместе в Катманду. А сейчас время стало работать против меня, и с каждой неделей это становилось все очевиднее. Маму опять положили в больницу, и врач сказал, что она вряд ли перенесет еще одну операцию.
– Девяносто девять процентов людей, перенесших подобную операцию в ее возрасте, умирают, – сказал хирург.
Когда маму подключили к аппарату искусственной вентиляции легких, я позвонил своей жене в Непал. К тому моменту мои братья жили в Англии, сестра Анита – в Австралии. Похоже, настало время всем попрощаться с мамой.
Хотя моя родня далеко не во всем разделяла мои амбиции, семья для меня – все. Перед тем как начать Project Possible, я сделал на спине татуировку всех четырнадцати восьмитысячников, она занимала всю верхнюю часть спины. Эта татуировка – символ того, что я собирался достичь, с чернилами смешали ДНК всех моих родных и жены. Я хотел, чтобы все, кто мне дорог, побывали там, куда физически не имели возможности добраться.
Родителям было уже за семьдесят, вряд ли можно было надеяться, что они взойдут на Эверест и увидят сверху Гималайский хребет, пройдут по голландскому ребру Аннапурны и через «бутылочное горлышко» на К2. Жена и родственники тоже не горели желанием заниматься альпинизмом, но мне хотелось взять их с собой в самые негостеприимные, труднодоступные, но очень красивые места хотя бы таким образом. Так что все они были со мной в этом путешествии души.
Имелась и еще одна причина для нанесения татуировки. Это своего рода голос разума. В горах грань между правильным решением и ошибкой очень тонка. На восхождениях мог пострадать я, могли травмироваться мои товарищи по команде. Вследствие «вершинной лихорадки» я порою слишком уж увлекался, слишком пер на рожон, и тогда уже нельзя было понять, храбрость это или глупость. Однако буквально за моими плечами была вся моя семья, и это хорошее напоминание.
Поддаться безрассудству легко, но я помнил о папе и маме, о которых нужно заботиться, о братьях, которые финансировали мою учебу. Я был обязан семье всем, и все, чего удалось достичь, я делал для них.
Мама знала, что она значит для меня. Казалось, она цеплялась за жизнь, понимая, что ее смерть разрушит мечту о восхождении на четырнадцать высочайших гор. У индуистов, если умирает кто-то из родителей, у семьи начинается тринадцатидневный траур, и каждый скорбит в одиночку. Эмоции можно выражать свободно, так что скорбящие свыкаются с мыслью о потере, и эту энергию скорби можно направить в продуктивное русло.
Если бы мама умерла, мне бы пришлось запереться и быть одному, и есть только раз в день немного овощей. Я не религиозен, но мама верила, поэтому я бы выполнил этот ритуал, несмотря на то, что он означал бы, что завершить проект не удастся. Но мама оказалась сильнее, чем мы думали, она перенесла операцию на сердце и пошла на поправку.
Сидя у больничной койки, я рассказывал маме планы на ближайший месяц.
– Осталось подняться только на три горы, позволь мне сделать это, – попросил я.
Она улыбнулась и кивнула. Говорить ничего не требовалось – я знал, что мама со мной. Так было всегда.
21
Эпопея
Наконец появился свет в конце тоннеля.
Месяц бумажной работы и игры в политику, чтобы сдвинуть проект с места, и я готов был начать третий этап Project Possible – сначала подняться на Манаслу, затем на Чо-Ойю с тибетской стороны. Тем временем китайские власти, похоже, стали склоняться к тому, чтобы разрешить восхождение на Шишабангму.
Но полной ясности по-прежнему не было, и я предпочитал не верить новостям и не убирать ногу с педали газа, а организовал небольшую кампанию общественного давления на власти. В соцсетях я просил друзей и подписчиков бомбардировать электронными и бумажными письмами правительства обеих стран с просьбами открыть гору для восхождения. Но вскоре пришлось полностью сосредоточиться на Манаслу, ведь я вел на этот непальский восьмитысячник группу клиентов, а он занимал в статистике по жертвам не самое последнее место.
Конечно, зацикливаться на этой статистике не стоило, однако, когда начались первые акклиматизационные выходы до второго лагеря, трудно было отделаться от негативных мыслей. Заключительный этап проекта начался, но определенность отсутствовала, и все шло как-то наперекосяк.
Мысли о маме не давали покоя. Спешка – временные рамки, в которые требовалось уложиться, – тоже держала в напряжении. Да и в целом выбор карьеры альпиниста имел финансовые последствия – отсутствие гарантий и пенсии. Но я никому не говорил об этих переживаниях. Когда альпинисты, с которыми мы отправились на Манаслу, спрашивали меня о том, как удается переносить трудности, связанные с проектом, или о передрягах, в которых приходилось побывать, я рассказывал, но воздерживался от обсуждения психологических проблем. Я снова старался не замечать боли, не признавать ее.
Это, безусловно, пошло на пользу. Примерно через неделю после начала восхождения на Манаслу прошел слух, что Чо-Ойю закроют раньше, чем обычно, что сезон завершится уже в сентябре и что китайские власти по каким-то причинам обязывают всех альпинистов уйти с горы уже к 1 октября. Я посмотрел на календарь. Вот дерьмо! До назначенного срока оставалось две недели, а это означало, что экспедицию на Манаслу придется прервать.
Стоило прикинуть варианты дальнейшего развития событий. Получалось, нужно сейчас отправляться на Чо-Ойю, быстро взойти на нее, а затем так же быстро возвращаться сюда, на Манаслу, чтобы поймать погодное окно и подняться на вершину вместе с клиентами. Я не мог подвести людей, потому что обещал им, что пройду гору вместе с ними. Но это будет чертовски сложно, просто физически сложно. Я не име ни малейшего права на ошибку.
Мы с Гесманом быстро собрались и отправились к границе сначала на вертолете, потом на автомобиле.
После нескольких проверок на границе и уже в самом Тибете мы, наконец, добрались до подножия Чо-Ойю, и началось то, что можно назвать панической экспедицией.
Пришлось работать не покладая рук. Первым делом я должен был понять, как подняться на этот восьмитысячник в кратчайшие сроки. Как оказалось, команда, занимавшаяся обработкой маршрута, смогла пройти только до второго лагеря. Я договорился, что мы подключимся к провешиванию перил выше, после чего мы занесли в первый лагерь веревки, палатку и кислород и вернулись назад, на базу. Тут-то и началась настоящая работа.
Из-за маленького погодного окна сразу несколько экспедиций сидели в базовом лагере. И вдруг оказалось, что сюда либо уже приехал, либо вот-вот приедет мой друг Мингма Шерпа – альпинист с просто огромным количеством связей. Мало того, он ехал к горе с несколькими высокопоставленными функционерами Китайско-тибетской ассоциации альпинизма. Мингма планировал совершить восхождение примерно в то же время, что и мы. И я предположил, что, быть может, с помощью Мингмы удастся ускорить получение разрешения на Шишабангму. Поэтому в один из перерывов между акклиматизационными и грузовыми ходками, обсуждениями погоды и проч. я отправился побродить по базовому лагерю в надежде отыскать Мингму. Выяснилось, что он еще не приехал. Тем не менее я оставил для него сообщения в надежде, что удастся поговорить.
Вскоре возник еще один неприятный момент – я почувствовал в общении с некоторыми альпинистами плохо скрываемое раздражение. Зависть довольно часто возникает у руководителей компаний, предоставляющих услуги гидов. Рынок альпинистских услуг довольно небольшой, и конкуренция за клиентов сильная, особенно на больших горах. И когда появляется новый игрок, новая компания, особенно с опытным персоналом, это многим не нравится.
Мингма, Гесман, Гелджен, Дава и другие ребята работали в моей компании Elite Himalayan Adventures и благодаря проекту получили широкую известность. Было очевидно, что наша репутация вырастет еще больше, если удастся завершить Project Possible, как планировалось. Но далеко не все были довольны нашими успехами. Как-то, когда я готовился к штурму вершины, в палатку заглянул мой друг, работавший в одной из конкурирующих фирм. И он рассказал неприятные вещи.
– Нимс, альпинистское сообщество Непала гордится твоими достижениями, твое имя у всех на слуху, и это здорово, что благодаря тебе все больше людей узнают обо всех нас…
Я хорошо знал этого парня, и было непонятно, чего ради он вдруг начал так льстить. Значит, последуют неприятности.
– Будь осторожен, – продолжил он, – потому что есть те, кто тебе завидует и говорит об этом открытым текстом. И достаточно одного толчка, чтобы улететь с горы.
Вот оно. Предупреждение.
Кто-то то ли пошутил, то ли всерьез собирался что-то предпринять. А мой друг просто довел до меня эту информацию. Нельзя сказать, что я параноик, но и наивным я бы себя не назвал. В горах гибнут даже опытные альпинисты. И если кто-то, например, из команды, обрабатывающей маршрут, решит от нас избавиться и подтолкнет в нужный момент, ничто не помешает потом сказать, что мы просто сорвались и упали. Алиби железное. Вряд ли найдутся доказательства, что срыв был неслучаен. Такой план особенно легко реализовать, если его задумала не парочка негодяев, а группа альпинистов.
Эмоционально новость никак на меня не повлияла. Кто-то завидовал и не держал рот на замке по этому поводу. Ну и что? Кому какое дело? Но это тем не менее хорошее напоминание о том, что доверять стоит не всем. А в ситуациях, когда доверие особенно важно, например при обработке маршрута на трудном рельефе, такое положение дел уже никуда не годилось. Я попросил своего друга побыть дополнительной парой глаз и ушей на восхождении. Когда мы включились в обработку маршрута после второго лагеря, я взял длинный моток веревки и обработал четыреста метров зараз, без остановки.
Бум! Бум! Бум! Я просто шел вперед, не собираясь никому ничего доказывать. Но раз кто-то завидовал успеху Elite Himalayan Adventures, стоило просто показать, почему у команды такая хорошая репутация. 23 сентября мы с Гесманом отправились к вершине. Наши целеустремленность и скорость были лучше любых слов.
* * *
Времени отметить успех на Чо-Ойю не оставалось – мы поспешили назад, на Манаслу. «Погодное окно» на горе грозило вот-вот закрыться, поэтому мы просто собрали вещи и помчались в Непал. Если весь проект сравнить с марафоном, то я был уже почти в самом конце, однако по-прежнему никто не знал, удастся ли добежать до финиша вовремя. Дипломатическая проблема по-прежнему никуда не делась. Если получится взойти на Манаслу через четыре дня после подъема на Чо-Ойю, то я «выбью» тринадцатый восьмитысячник из четырнадцати, но что дальше? Последняя гора оставалась такой же недосягаемой, как и раньше, несмотря на все мои усилия.
Удастся ли завершить начатое?
Теперь за проектом следило колоссальное количество людей. Многие не верили, что я продвинусь так далеко, в частности высказывались сомнения, смогу ли я пройти пакистанские восьмитысячники. Так что моя работа за весь год даже без Шишабангмы уже ценилась высоко. Также удалось привлечь внимание общественности к мастерству непальских альпинистов. Оставалось сделать три вещи.
Первое – подняться на Манаслу и Шишабангму(ну или последней будет Дхаулагири или Эверест). Второе – сделать так, чтобы папа и мама вновь жили вместе. Третье – привлечь внимание общественности к экологии, к ущербу, который наносится окружающей среде. И я подумал, что Манаслу не стоит проходить просто так, для галочки, а лучше использовать это восхождение как площадку для того, чтобы обратиться ко всем людям.
– Сегодня 27 сентября, – сказал я, в то время как Гесман снимал видео. – Я нахожусь на вершине Манаслу и хочу рассказать вам кое-что. Это не о Project Possible, но об окружающей среде. Общеизвестно, что за последнее десятилетие в природе произошли существенные изменения – имею в виду глобальное потепление. Таяние льдов идет все быстрее. Ледник Кхумбу на Эвересте становится все меньше и меньше. Земля – наш дом. Нужно отнестись к ней серьезнее, беречь ее, больше думать о том, как мы обращаемся с природой. В конце концов, не станет ее, и не будет и нас.
Я не продумывал речь заранее. Слова шли от сердца, именно об этом хотелось поведать миру. Насколько знаю, самая большая проблема, с которой предстоит столкнуться человечеству в ближайшую пару десятилетий, – проблема изменения климата. Чтобы избежать ее, нужно скорректировать общий курс, а это колоссальные усилия. Каждый из нас – лишь точка на Земле, и в то же время индивидуум в состоянии изменить многое и решить самые трудные задачи.
Если я смог взойти на все восьмитысячники «Зоны смерти» плюс-минус одна гора за полгода, кто помешает любому другому человеку найти и покорить свой Эверест, например в сфере экологии, разработки альтернативных источников энергии или в борьбе с изменением климата? Project Possible – доказательство, что каждый имеет потенциал и может выйти за рамки и сделать то, что считается недостижимым. Это проблеск надежды. Я хотел, чтобы другие теперь могли использовать этот пример при решении поставленных перед собою задач. Если моя работа сподвигнет кого-то на перемены, пусть даже небольшие, то я буду счастлив.
* * *
А затем ситуация с Шишабангмой сдвинулась с мертвой точки.
Это был целый конгломерат из телефонных звонков, электронных писем и встреч – всего сейчас и не упомнишь. Но в конце концов потребовалось последнее усилие, чтобы склонить чашу весов в мою пользу. Его сделал Мингма Шерпа. Человек, с которым мы так и не встретились в базовом лагере Чо-Ойю, но который следил за моей деятельностью. На него произвела впечатление моя решимость достичь цели, использовав все возможные пути для получения результата.
В Тибете и Непале скромность значит многое. У меня были все основания обижаться на китайские власти в лице Китайской ассоциации альпинистов, однако я продолжал пытаться установить с ними связь через Мингму, не обвиняя их и не предъявляя претензий. Я всегда считал, что со всеми стоит обращаться вежливо, если только люди сами не начинают вести себя неподобающим образом. Если начинают высмеивать, ставь их на место, но всегда отвечай добром на добро.
А обижаться на власть имущих из-за решения, которое принимается далеко не одним человеком, попросту неразумно.
Новости о том, что моей команде разрешили подняться на Шишабангму, сообщил в базовом лагере Манаслу один из альпинистов, у которого были хорошие связи.
– Нимсдай, процесс запущен и решится в твою пользу, – сказал он, сияя от радости.
Мои ребята заговорили, что, мол, не пора ли выпить пива и отметить это как следует, но я по-прежнему боялся. А вдруг все не так на самом деле? Нужно было проверить переписку и просмотреть документы.
Но вскоре позвонили китайские чиновники из Ассоциации альпинизма. Мне объявили, что, учитывая размах Project Possible, принято решение ненадолго открыть гору, чтобы я смог завершить проект. Можно было выдохнуть с облегчением, наконец-то впереди финишная прямая.
Команде разрешили выезд в Тибет, но с одним условием: Мингма Шерпа поедет с нами в базовый лагерь Шиша-Пангмы. Сперва мне это не понравилось. Я подумал, что, быть может, Мингма начнет вмешиваться в нашу работу, либо, возможно, китайцы хотят таким образом засветиться в рамках проекта. Но потом я отринул все эти сомнения, главное – успех Project Possible.
Если Мингма – единственное препятствие между тринадцатью восьмитысячниками и последним, четырнадцатым, я буду счастлив, что в базовом лагере с нами поживет еще один человек. По крайней мере, если что, будет подмога. Но, оглядываясь назад, понимаю, что беспокоиться было не о чем. Мингма Шерпа оказался замечательным человеком. И компанейский парень, и помощник, и ему удалось решить несколько возникших проблем. Оказалось, что это человек с самыми крутыми связями в Тибете.
Но даже с его помощью все проходило не гладко. На меня продолжали давить со всех сторон. Спонсоры активизировались и стали требовать выкладывать больше постов и фотографий в соцсетях и не забывать сопровождать их нужными хештегами. Меня начал беспокоить зуб мудрости. Но самой серьезной проблемой оказался навязанный китайской стороной офицер связи. Мы изучили прогноз погоды и выбрали наиболее удобный день, но тут влез этот китаец.
– На горе очень опасно, – сказал он, – погода плохая.
Он был прав, шел сильный снег, но нам доводилось подниматься и в гораздо худших условиях. Сначала я пытался отшутиться:
– Не беспокойтесь, – сказал я, хлопнув его по плечу, – я гуру в оценке рисков.
Но он лишь покачал головой:
– Извините, но нет. Если с вами что-то случится, отвечать мне. На горе сейчас большая лавинная опасность.
«Так, – подумал я, – теперь и с этим еще работы прибавилось». Но в конце концов, удалось убедить его, рассказав о том, как провешивал перила на К2, когда никто более не хотел идти на гору в ужасных погодных условиях. Рассказал об организации экспедиции гуркхов на Эверест, когда все висело на волоске. Рассказал обо всех девятнадцати экспедициях на восьмитысячники, которые я провел и в ходе которых никто не только не погиб, но и не отморозил и пальца.
Объясняя свою точку зрения, я старался держать эмоции под контролем. Разговор на повышенных тонах ничего не дал бы и вообще мог дорого обойтись. В конце концов офицер связи сдался и уступил. Вечером накануне штурма вершины я попытался собраться с мыслями.
«Нимс, – сказал я себе, – расслабься. Ты на месте, теперь нужно только остаться в живых. Не рискуй понапрасну, держи все под контролем, не горячись. Проект нельзя считать законченным, пока ты не переступишь порог родного дома».
Я посмотрел на гору. Ее окутали облака, и вдруг жуткий раскат грома послышался над долиной. Невозможно было не благоговеть перед размерами и масштабом того, что ждало впереди. Вне зависимости от непогоды, которая бушевала вокруг, Шишабангма казалась цельным монолитом, который не пробьешь, от которого не отколешь кусок. Хотел бы я обладать такой же твердостью.
Разумеется, не было смысла рассуждать о горе такими категориями, этому гигантскому пику все равно, есть я или нет. Но я почувствовал вдохновение. Если бы мой дух был таким же большим и сильным, как эта гора, я бы стал непробиваемым для боли, страха и стресса, и ничто не могло бы остановить меня. Перед сном я задал Шишабангме пару вопросов.
Ты позволишь мне сделать это?
Смогу я? Или нет?
И услышал в ответ лишь порыв ветра со снегом.
* * *
Погода на восхождении была ужасной. Как будто гора пыталась остановить меня или, по крайней мере, удостовериться, насколько сильно я желаю завершить начатое. Ветер, дувший со скоростью девяносто километров в час, обрушился на Мингму Дэвида, Гелджена и меня. Он дул постоянно, пока мы пробивались вверх, проходя через нижние лагеря и провешивая и закрепляя веревки.
По пути к первому лагерю мы ненадолго присели отдохнуть, я достал из рюкзака беспилотник. Восхождение на Шишабангму – не фунт изюму. Это окончание проекта, эмоции захлестывали, поэтому хотелось запечатлеть на пленку как можно больше. Дождавшись небольшой паузы, когда ветер немного утих, я запустил дрон и стал снимать, как мы поднимаемся по склону.
Внезапно земля под ногами дрогнула. Я шел позади остальных, где-то в пяти-десяти минутах подъема, и увидел, как огромный пласт снега ниже ребят вдруг треснул и откололся. Сначала он поехал вниз как-то очень медленно. Что стало причиной схода лавины, непонятно, но она набирала скорость и зацепила меня в качестве случайного пассажира.
Бороться с этой мощью было бесполезно. Я смотрел в небо, скользя по склону и предоставив богам гор решать мою судьбу. Снежная поверхность вокруг трескалась и ломалась. В какой-то момент меня накрыло с головой, но вскоре «выплюнуло» на поверхность. Я приготовился к тому, что сейчас буду раздавлен и задохнусь, как вдруг все остановилось. Я посмотрел вниз. Лавина шла ниже по склону, расходясь в стороны и вспучиваясь гигантским облаком. Каким-то образом фрагмент снежного потока, в котором я находился, прекратил движение. Боги пощадили меня.
Я рассмеялся: «Невозможно поверить! Пройти путь целиком и чуть не погибнуть на последнем восхождении».
Больше я не решался доставать беспилотник.
После падения на Нанга-Парбат уверенность в собственных силах возвращалась постепенно. Это началось после поиска вершины на Гашербруме I и выживания ночью в ужасных условиях. Обработка маршрута до вершины К2, на которую отказались подниматься почти двести альпинистов, тоже стала хорошим стимулом. Проблемы со здоровьем при подъеме на Броуд-пик показали силу духа в преодолении серьезных препятствий. Теперь же, поднимаясь к месту, где ждали Мингма и Гелджен, я был удивлен, насколько мало переживаю по поводу еще одного почти смертельного инцидента. Быть может, это уже привычка. Я взошел на почти четырнадцать восьмитысячников за короткое время, и казалось, что кошки срослись с ногами, а ледоруб словно стал дополнительной конечностью. И я чувствовал себя неуютно всякий раз, как приходилось расставаться с этими предметами снаряжения, точно так же, как если бы я остался без оружия в ходе спецоперации спецназа.
На вершину Шишабангмы мы поднялись по новому маршруту, чувствуя себя достаточно уверенно, чтобы восходить в альпийском стиле. Крутизна склона была небольшой, а когда мы прошли второй лагерь, то и погода улучшилась: ветер стих, облака расступились. Казалось, все вокруг наполнилось покоем. И во мне тоже. В верхней части склона восьмитысячника мы шли медленно, но верно, применять технические навыки почти не требовалось, тем не менее эмоционально подъем дался нелегко. Я хорошо ощутил это, ступив на вершину. Дело сделано.
До сих пор это все еще была идея, но в этот момент она стала реальностью, и сейчас я постепенно осознавал это. Я заставил замолчать скептиков, поднявшись на четырнадцать высочайших вершин мира за шесть месяцев и шесть дней. Я показал, чего можно достичь посредством воображения и целеустремленности, и в этом свете имеет смысл рассматривать многие проблемы, с которыми людям приходится иметь дело.
Я сделал невозможное возможным.
Отсюда, с Шишабангмы, был виден Эверест – место, где все началось, и чувства, которые до сих пор сдерживал, вдруг освободились. Гордость, счастье и любовь. Я стоял и думал о жене, о друзьях, о родных. Но больше всего – о папе и маме. И по моим щекам текли слезы.
Можно сказать, что проект – это процесс открытий, и не только гор, на которые довелось подняться, но и самого себя. Поднимаясь на восьмитысячники, я пытался понять, кто я и чего стою, каковы физические и психические пределы.
Я давно знал, что обладаю хорошей мотивацией и энергией. Учась в школе, я делал все возможное, чтобы стать лучшим в беге, затем приложил все усилия, чтобы попасть в гуркхи. Но затем стало очевидно, что простой службы мало – нужно было пойти дальше. Узнав о существовании британского спецназа, я неустанно работал, пока меня не взяли туда.
Непонятно, откуда эта целеустремленность, но точно можно сказать, что с раннего детства. Ребенком в поисках крабов и креветок я часами мог переворачивать в реке камни, пока не загляну под каждый из них – вне зависимости от того, сколько на это уходило времени и усилий. И теперь, тридцать лет спустя, очевидно, что ничего не изменилось. Дух остался прежним, лишь масштабы другие – вместо неглубокой речки я теперь лазил в «Зоне смерти». И сейчас, когда цель почти достигнута, стоило задуматься о том, что же дальше.
Я хотел большего. Но что буду делать теперь?
Я стоял на вершине горы и смотрел вокруг, чувствуя, что становится все холоднее. Потом достал телефон и позвонил маме.
– Я сделал это! И я в порядке!
Связь была не очень, но сквозь помехи послышался ее смех, а затем она сказала:
– Вернись домой целым и невредимым, сынок. Я люблю тебя.
Эпилог
На пике
Масштаб содеянного оказался больше, чем можно было предположить. На следующее утро я добрался до границы с Непалом, и всю команду – спецназ высотного альпинизма – ожидал пышный прием. О рекорде уже знали все.
Удалось не только взойти на четырнадцать восьмитысячников, побив рекорд более чем на семь лет, я также показал наилучшее время на трех восьмитысячниках – Эвересте, Лхоцзе и Макалу. Пакистанские пики были пройдены за двадцать три дня, а пять высочайших гор планеты – Эверест, К2, Канченджанга, Лхоцзе и Макалу – за семьдесят. Кроме того, я взошел на самое большое количество восьмитысячников за один (весенний) сезон, побывав на вершинах Аннапурны, Дхаулагири, Канченджанги, Эвереста, Лхоцзе и Макалу за тридцать один день. Успех ошеломляющий, он буквально взорвал умы.
Я снова позвонил маме. В Катманду устраивали вечеринку, и врачи заверили, что мама вполне здорова, чтобы ее можно было перевозить. И я предложил ей отправиться вместе на вертолете в праздничный полет. Сначала мама сомневалась, но я сказал просто, насколько она важна для меня и что этот проект стал наивысшим достижением моей жизни.
– Нужно, чтобы ты была частью этого, – сказал я.
– Да, я хочу приехать, – согласилась она.
Когда мы прибыли в аэропорт Катманду, сцена была невероятной. Играл оркестр, нас встречала толпа журналистов и фотографов, аэропорт был заполнен публикой. Этого я не мог понять. Думаю, что и мама до этого момента считала проект не более чем безумным хобби, которое просто приносило мне удовольствие. Она ни на минуту не думала, что за моими действиями следит так много людей, но сейчас это стало очевидно.
Едва вертолет приземлился, подъехал белый Landrover с флагами Великобритании и Непала, из машины вышел британский посол в Непале Ричард Моррис и пожал руку и поблагодарил меня.
– Мы так гордимся вами, – сказал он, – то, что вы сделали, невероятно.
Затем мы поехали в город, и толпа следовала за нами.
Впереди было много дел.
В течение нескольких месяцев после завершения проекта я сделал все возможное, чтобы мои родители вновь жили вместе. Я взял ссуду в банке, кое-что добавил от себя, да и Elite Himalayan Adventures провела несколько успешных коммерческих экспедиций. После Project Possible спрос на услуги компании был очень высок, так же как и на мои мотивационные выступления. Это давало приличный доход, и я нашел хороший дом в Катманду для родителей.
Радуясь, что теперь они будут вместе, я сумел завершить оформление всех документов в начале 2020 года и уладить все дела в Читване, чтобы можно было перевезти отца. 25 февраля мы с женой вылетели в Непал, чтобы наконец отпраздновать заселение в новый дом, но едва самолет сел, зазвонил телефон. Мы опоздали. Мама умерла за два часа до нашего прилета. Мое сердце разбилось. Все, чего я достиг, – этим я обязан ей.
Тринадцать дней траура по индуистскому обычаю дали возможность пережить потерю, все обдумать и свыкнуться с мыслью о том, что мамы больше нет. Я превратил горе в мощную энергию. Благодаря поддержке семьи мне удалось подняться до небывалых высот и доказать всему миру, что можно выйти за пределы возможного.
С самого начала идею проекта высмеивали, но как только его удалось реализовать, я узнал, что многие известные альпинисты стали пробовать подниматься на несколько восьмитысячников в год, а не на один-два, как ранее. Границы достижимого раздвинулись, и я очень этим гордился.
Приятно было осознавать и то, что репутация гидов-шерпов существенно выросла. Парни из моей команды стали справедливо считаться одними из лучших альпинистов в мире. Мы совершали восхождения небольшой группой – по три, четыре или пять участников, но работали как десять быков и с усердием ста человек. Эти ребята заслужили почести, и, отдавая должное их работе, я назвал проложенный новый маршрут на вершину Шишабангмы маршрутом «Project Possible».
Сам я чувствовал, что восхождение на все восьмитысячники – лишь начало. Требовалось нечто большее… но что?
Еще полно гор, на которые я не поднимался. Нужно только выбрать, на какие пойти и как. Есть много, над чем можно работать, – над скоростью восхождений, стилем, то есть никаких ограничений в выборе. Здесь велика вероятность погибнуть, потому что теперь придется рисковать еще больше, но в этом-то и смысл: я должен раздвигать границы возможного еще дальше и делать это по максимуму. Невозможно спокойно сидеть и ждать, когда это сделает кто-то другой.
Я хочу снова достичь невозможного, оказаться на самой высшей точке, даже зная, что она может в любой момент уйти из-под ног. Это единственный способ жить дальше. Даже если он приведет к смерти.
Приложение I
Уроки, полученные в «зоне смерти»
1. Быть лидером – это не всегда делать то, что хочешь
Добравшись до базового лагеря Дхаулагири во время первого этапа проекта, я понял, что некоторые члены команды испытывают трудности. Они вымотались физически, да и моральный дух был не на высоте. Я чувствовал себя нормально, несмотря на только что сделанное восхождение на Аннапурну и проведенные спасработы, но было очевидно, что продолжать на Дхаулагири – не самый разумный шаг. Вместо этого я выяснил, что лучше для команды.
В одиночку можно работать в собственном темпе, особенно если ты быстрый и сильный, но при работе в команде товарищи скоро потеряют веру в себя. Они сочтут тебя эгоистом с большими амбициями и сволочью. Это приведет к разладу, и когда потребуется работать сообща, ничего не выйдет.
В такой ситуации лучше не злить людей, а поставить себя на их место и попытаться прийти к компромиссу. В случае с Дхаулагири я дал команде возможность несколько дней отдохнуть и расслабиться. Да, потом нам пришлось совершить восхождение при плохой погоде, но зато члены команды поняли, что я прислушиваюсь к ним. В результате они потом в течение полугода пахали по полной программе.
2. На большой горе мелочи могут значить очень много
За несколько лет занятий альпинизмом я наработал кое-какие вещи, облегчающие восхождение. Одна из них связана с дыханием. На большой высоте я всегда закрываю рот куском ткани, она защищает лицо от солнца и холода, однако с этим связано определенное неудобство, поскольку очки или маска начинают запотевать.
Поэтому пришлось дышать несколько иначе. Я вдыхаю воздух через нос, а выдыхаю ртом, губами делая так, чтобы выдыхаемый воздух шел вниз, а не на очки. При вдохе холодный воздух, проходя через ткань, становится немного теплее, это защищает горло и легкие от низких температур. Это может показаться мелочью, тем не менее это работает. Кроме того, так удается избежать обморожения пальцев – не приходится снимать рукавицы или перчатки, чтобы протереть запотевшие стекла (а это чертовски утомительно делать на высоте более восьми километров).
Вот так, заботой о малом можно добиться многого. Кто-то вникает во все детали контракта, чтобы продуктивнее работать в офисе, кто-то заботится о том, чтобы купить правильную обувь для бега и избежать мозолей. Точно так же, как с дыханием, знание, где лежит, например, защитный крем от солнца, или о том, как закреплен ледоруб, что позволяет добраться до него моментально, когда требуется, защищает меня от стресса на восхождении.
3. Нельзя недооценивать предстоящие трудности
В первый раз мне пришлось испытать это на собственной шкуре в 2015 году, и урок дался очень тяжело. Тогда, будучи еще начинающим альпинистом, я взошел на Аконкагуа в Андах (6961 метр). Это одна из семи высочайших вершин всех континентов, причем сложная для восхождения, несмотря на сравнительно небольшую высоту.
Многие начинающие, но амбициозные альпинисты, желающие попробовать себя в «Зоне смерти», сначала отправляются на Аконкагуа, полагая, что это относительно легкая гора. Во всяком случае, так считал я. Пролистав несколько путеводителей и просмотрев сотни фотографий, на которых на склоне горы запечатлены и подростки, и пожилые, я отнесся к Аконкагуа пренебрежительно. Неужели это будет трудно? Друзья, появившиеся в ходе восхождения на Лобуче Восточную и Дхаулагири, считали, что на Аконкагуа я взойду легко.
– Поднимешься только так, – сказал один из них. – Путь в базовый лагерь займет день, а затем день или два уйдет на восхождения. Ничего сложного.
Я был настолько убежден, что гора мне по силам, что даже не позаботился взять высотный костюм. В Южном полушарии в тот момент было лето. Я взял трекинговые штаны, водонепроницаемую куртку и горные ботинки. Но как только добрался до национального парка Пенитентес, начался снег.
Аконкагуа оказалась не так близко, как я рассчитывал, – путь до базового лагеря занял одиннадцать часов. Шел я один, поэтому пришлось пользоваться не только картой, но и компасом, потому что снег замел все тропы. Когда удалось наконец добраться до базового лагеря и встретиться с другими альпинистами, выяснилось, что настроение у них не очень. Несколько человек уже пытались взойти на гору, но вынуждены были отступить.
– Сейчас там очень опасно, – сказал знакомый из Международной федерации горных гидов. – Высока лавинная опасность и очень холодно.
Я подумал, что справлюсь без проблем, приобрел у одного из альпинистов ботинки, которые были гораздо лучше моих, одолжил пуховик и отправился на восхождение. В итоге то, что должно было быть простым восхождением, стало не менее изнурительным, чем подъем на восьмитысячник, и примерно в трехстах метрах от вершины я подумывал о том, чтобы сдаться.
Видимость была очень плохой. Поднимался я быстро, и вскоре началась горная болезнь. Все мои чаяния стать элитным высотником в тот момент повисли на волоске. Я был близок к тому, чтобы потерять сознание. Черт возьми. Если я не могу добраться до вершины здесь, то что тогда думать об Эвересте? Я был потрясен.
Я глотнул чаю из термоса и достал шоколадный батончик.
Нужно взойти как можно быстрее, а для этого нужна энергия.
Идя к вершине, я готов был каждую секунду развернуться. Это был хороший урок: никогда нельзя недооценивать гору, что бы ни говорили о ней другие. И еще: будь уверен в своих силах, но не забывай об уважении.
С тех пор я старался максимально внимательно планировать экспедиции. Если не принимать гору всерьез, она может стать последней. В качестве напоминания – я слегка недооценил Гашербрум I в ходе второго этапа проекта и в результате получил как следует.
Если правильно оценивать риски, сюрпризов, скорее всего, не будет.
4. Надежда есть Бог
Невозможно воплотить мечту, просто думая о ней. Но если сделать ее целью, своим богом и отдать все силы, работая в нужном направлении, есть шанс, что все получится.
В юности я настолько разозлился на проигрыш на соревнованиях по бегу, которые выиграл соперник, представлявший другую школу, что стал тренироваться по ночам, и об этом никто не знал. Точно так же я стал тренироваться, чтобы попасть в гуркхи. Если для сдачи норматива нужно было пробежать тридцать километров, на тренировках я пробегал еще на двадцать больше, стремясь к совершенству, потому что хотел попасть в спецназ. Работа стала моей верой, я вложил в нее все свои силы.
Лучше не надеяться, ждать и верить в следующий проект, лучше начать действовать.
Читать бесплатно другие книги:
