За гранью возможного. Биография самого известного непальского альпиниста, который поднялся на все четырнадцать восьмитысячников Пурджа Нирмал

13

Когда начинается катастрофа

Время не ждало. Биплабу оставалось недолго, и мы торопились убраться с предвершинного гребня как можно быстрее. Время от времени пострадавший тихо стонал. Но по крайней мере это означало, что он все еще жив. Плохо было то, что пришлось спускать его по скальному участку – это оказалась наиболее тяжелая часть работы, – и Биплаб получил несколько ушибов. Но другого способа быстро спуститься не существовало.

Мне несколько раз приходилось участвовать в эвакуации раненых из зоны боя, и я знал, что решающим фактором является скорость – пострадавшего нужно как можно быстрее доставить в медучреждение. Когда серьезно раненный солдат получает несколько порезов или ушибов во время эвакуации, это считается сопутствующим ущербом. Если проводить эвакуацию медленно и осторожно, пострадавший просто истечет кровью. Биплаб сейчас находился в такой же ситуации [22]. Имелись и другие причины для беспокойства. Солнце садилось, соответственно падала и температура. Так что скоро гора придет и по наши души.

В экстренных ситуациях с человеком происходят странные вещи. На Канченджанге мне врезалась в память прекрасная погода и синева неба. Стоило на секунду отвлечься и посмотреть вокруг, и открывались потрясающие виды, словно на открытке или на фотографиях из журнала National Geographic. Мы спускали Биплаба уже около часа, внизу просматривался путь к четвертому лагерю, и сам лагерь тоже был хорошо виден. Но по моим оценкам, с учетом нашей скорости на спуск уйдет не менее шести часов. Я молился, чтобы Биплаб продержался, но он был лишь одной из составляющих ухудшающейся ситуации.

Как долго продержится Гесман? Не начнется ли у Мингмы горная болезнь? Где обещанная помощь?

Мы спустились примерно до высоты 8400 метров, и я прикидывал, как идти дальше, одновременно с надеждой высматривая поднимающихся шерпов с кислородом. В какой-то момент я увидел альпиниста чуть ниже, который внезапно опустился на снег. Сначала я подумал, что он просто присел отдохнуть, взгляд его был устремлен выше по склону, словно он изучал дальнейший маршрут подъема. Однако, подойдя ближе, я увидел, что лицо альпиниста перекошено от страха – такое же выражение было у Биплаба, когда мы добрались до него.

– У тебя все в порядке? – спросил я мужчину, коснувшись его плеча.

– Да, все хорошо, – сказал он и сообщил, что его зовут Кунтал. Это было сказано так, будто мы встретились на легкой прогулке на горной тропе.

Но Кунтал не смотрел мне в глаза и словно продолжал наслаждаться пейзажем, не в силах оторваться. И тут вдруг стало ясно, что он ничего не видит из-за снежной слепоты. Черт возьми!

– Почему ты сидишь здесь? – спросил я, осматривая Кунтала. Его кислородный баллон был пуст.

– Не могу спуститься. Мой гид оставил меня. И все остальные, кто был в группе, тоже ушли, – он произнес это совершенно спокойно, как человек, уже смирившийся со своей участью. – Думаю, я скоро умру.

Я с грустью посмотрел на Мингму и Гесмана. Не верилось в реальность происходящего. Члены экспедиции Кунтала, похоже, посчитали, что его невозможно спасти, и ушли. И теперь нам приходилось принимать тяжелое решение.

Тоже оставить его умирать? В противном случае мы подвергнем еще большему риску жизнь Биплаба да и наши собственные, потому что это и так была чертовски сложная спасательная операция.

Время на размышления не было. В спецназе меня учили не оставлять раненого на поле боя. Конечно, высотный альпинизм – нечто совсем иное, но в подобных ситуациях я предпочитал действовать, как умел.

– Берем его с собой.

Я снял кислородную маску и надел ее на Кунтала, мысленно отметив, насколько правильным было принятое еще в 2016 году после происшествия с Симой на Эвересте решение всегда брать с собой кислород. Сам я использовал его только на больших высотах, теперь же пришлось идти без него, но проблем я не испытывал – не задыхался, лишь пульс немного участился. Я знал, что самочувствие начнет ухудшаться лишь через несколько часов, но надеялся, что к этому времени к нам подойдут шерпы с кислородом.

Страха не было – я вспомнил, как ухитрился выжить на Эвересте с отеком легких, и понял, что и с нынешней ситуацией справлюсь. Тогда я сумел быстро восстановиться и примерно через неделю дошел до вершины, однако нынешняя ситуация не могла не тревожить. Когда спасал Симу на Эвересте, потребовался всего час, чтоб спуститься до четвертого лагеря, но тогда я шел с кислородом.

Сейчас мы спускались вшестером, причем трое были недееспособны, а остальным пришлось поделиться кислородом с пострадавшими. Таким образом, в четвертый лагерь мы придем не скоро, а это значило, что, если в ближайшее время не подоспеет помощь, кто-то умрет.

Где же шерпы, которые несут кислород?

Я снова вышел в эфир. Возможно, все тот же голос заверил меня, что помощь уже в пути и что скоро все будет в порядке. Говорил ли тот же человек, что и на первом сеансе связи, не знаю, из-за помех это невозможно было понять. Однако взглянув на лагерь IV в свете уходящего дня, я по-прежнему не видел никакого движения. Возможно, спасательная команда собралась в палатке, чтобы обсудить план действий. В таком случае им придется поторопиться. Потому что наше положение с каждой минутой ухудшалось, мы принимали удар за ударом.

Спустя час спуска в темпе улитки я увидел, что у Гесмана заканчиваются силы. Три недели назад в ходе спасения доктора Чина Гесман поморозил пальцы ног, и теперь в них снова пропадала чувствительность – верный признак того, что он стал замерзать. Вскоре меня стало беспокоить и поведение Гесмана. Когда я обернулся, чтобы посмотреть, как себя чувствуют остальные члены нашей группы, то увидел, как Гесман снял очки с Кунтала и ткнул ему пальцами в глаза.

Что, Кунтал умер? Или у Гесмана начался отек мозга, и он перестал контролировать, что делает?

– Эй, какого черта? – крикнул я.

– Он соврал нам, – закричал Гесман возмущенно, – он видит. Смотри!

Он резко взмахнул рукой, будто собираясь дать Кунталу пощечину. Тот инстинктивно отшатнулся. По-видимому, Гесман заметил, что в опасном месте Кунтал остановился, выбирая, куда поставить ногу. Если бы он был слепым, то шел бы, не разбирая дороги. Когда я подошел к Кунталу и тоже сделал вид, что хочу ударить его, он отшатнулся вновь.

Гесман прав!

Я застонал. Если бы Кунтал сказал правду, мы бы двигались гораздо быстрее и спустились бы уже значительно ниже. Но он испугался и потому солгал. Он хотел, чтобы мы сделали за него самую трудную работу. Он наверняка поступил так из-за того, что плохо соображал на высоте, теперь же он действительно выбился из сил, но мое терпение лопнуло. Я схватил Кунтала за капюшон куртки, притянул к себе и заорал:

– Какого хрена, чувак? Мы втроем рискуем жизнями, чтобы спасти вас, и тащим тебя вниз. А ты притворяешься слепым? Почему?!

Но Кунтал уже слишком ослаб, чтобы разговаривать. Погрустневший Гесман взял его за плечи, помог подняться на ноги, и мы продолжили идти вниз, в сумерки. На гору ложились большие вечерние тени. Не имело смысла тратить энергию на злость, ведь на кону были жизни людей. Мой гнев быстро улетучился.

– Почему ты сидишь здесь? – спросил я, осматривая Кунтала. Его кислородный баллон был пуст. – Не могу спуститься. мой гид оставил меня. и все остальные, кто был в группе, тоже ушли. Думаю, я скоро умру.

* * *

Казалось, что нас бросили на произвол судьбы. Никто не спешил навстречу. Я, наверное, уже в сотый раз связался с базой и с каждым сеансом связи все меньше верил в то, что помощь придет. Вместе с тем, несмотря на это, я старался оставаться спокойным, убеждая себя, что нам помогут, что шерпы уже поднимают кислород.

Примерно пятьдесят человек находились в палатках в нижних лагерях. Почти все они взошли на вершину в этот день. Среди них были опытные альпинисты и даже те, кто восходил соло. Со многими из них я свел знакомство в базовом лагере, и были среди них те, чьи репутация и мастерство не подвергались сомнению. Снизу до нас можно добраться в течение примерно двух часов.

Наверняка кто-то из них захочет помочь?

Но с каждым сеансом связи я беспокоился все больше. Час проходил за часом, а по рации звучали все те же ободряющие сообщения:

– Кто-то уже отправился к тебе, Нимс.

– Они на подходе, брат.

– Ждать осталось недолго…

Одна мысль сидела в мозгу словно заноза. Кто бы ни вышел навстречу из четвертого лагеря, этот человек не был настолько глупым, чтобы отправиться наверх без фонаря, зная, что наступает вечер. Но выше лагеря на склоне я не видел ни одного источника света. Уже было около восьми вечера, наш спуск с пострадавшими длился несколько часов. Погода еще держалась, дул несильный ветер, но все равно было очень холодно. Гесман, Мингма и я имели навыки выживания в экстремальных условиях, однако проблема была в том, что кислород, который мы отдали пострадавшим, заканчивался. Без помощи снизу все наши усилия окажутся напрасными, мы прекрасно понимали это, и поэтому моральный дух был на нуле.

Состояние Биплаба стабильно ухудшалось. Кунтал из-за обострявшейся горной болезни тоже уже не мог разговаривать. Через пятнадцать минут я обратил внимание, что тело Биплаба перестало напрягаться, когда мы проносили его через очередной опасный участок, и он перестал стонать. Мы остановились, и я склонился над индийцем, чтобы проверить, как он. «Пожалуйста, – думал я про себя, – пусть будет так, чтобы наши усилия не оказались напрасными».

Биплаб умер.

Пульс не прощупывался, дыхание отсутствовало. Я ткнул ему пальцем в глаз – даже тяжело раненный человек реагирует на такое действие. Но на этот раз реакция была нулевой. Взглянув на его баллон, я понял, что кислород кончился. И как только Биплаб лишился кислородной поддержки, его тело не выдержало. Судя по тому, насколько быстро наступила смерть, можно предположить, что у Биплаба не было достаточной акклиматизации перед восхождением, он не наработал ее, передвигаясь только между нижними лагерями перед штурмом.

– Прости, мы сделали все, что могли, – грустно сказал я и прикрыл капюшоном лицо умершего.

Затем я посмотрел на огни лагеря IV. Все заверения о том, что помощь придет, оказались враньем, а все наши просьбы о помощи проигнорировали. Но почему? Я чувствовал себя преданным.

«До чего же отвратительными бывают люди», – подумалось мне.

Гора показала, чего я стою, – на подъеме и на спуске я делал все, чтобы наша команда не погибла. Так что мне не стыдно будет посмотреть людям в глаза. И теперь открылась правда о некоторых альпинистах, которых я уважал. Они остались спать в своих палатках, пока выше на склоне умирал человек и еще несколько просили о помощи.

Правду не утаишь.

* * *

Гесман смотрел на меня, и в глазах его был страх. Из-за обморожений ему становилось все больнее идти. Ему надо было срочно спускаться. Сначала он возражал и говорил, что останется с нами, но мы с Мингмой понимали, что еще немного, и нам придется спускать Гесмана. Рисковать больше было нельзя. Гесман отправился вниз один и исчез в темноте, пока мы прощались с Биплабом. Тело оставили на горе, в противном случае мы бы вряд ли спаслись сами.

Я прикинул, что до лагеря осталось примерно полчаса ходу, однако при условии, что будем спускаться без задержек. С пострадавшими наверняка уйдет более двух часов, но другого выхода не было, только вниз. Оказавшись почти на километр ниже «Зоны смерти», шерпа, который был с Биплабом, теперь шел гораздо увереннее. Вместе с Мингмой мы тащили Кунтала. В перерывах, когда присаживались отдохнуть, я разговаривал с гидом, убеждая его продолжать спуск. Но вскоре у Мингмы начали появляться признаки горной болезни. Это стало заметно, когда мы остановились на очередную передышку.

– Я перестаю чувствовать ноги, лицо и челюсть, – сказал он. – Думаю, мне стоит поторопиться со спуском. Похоже, что начинается отек. Если останусь, то тебе придется спускать еще одно тело.

Мингма был самым сильным гидом-проводником из всех, кого я знал. Он не из тех, кто уклоняется от работы. При этом он был достаточно опытен, чтобы понять, что достиг пределов своей выносливости. Выход за эти рамки означал верную смерть. Мне светило остаться на горе с серьезно пострадавшими альпинистом и шерпом, но я не мог потерять члена своей команды из-за спасательной операции.

В этот момент я услышал по рации, что еще один альпинист пропал на горе. «Если увидишь его, Нимс, постарайся спустить», – сказал кто-то из базового лагеря. Я со злостью посмотрел на мерцающие вдалеке огни четвертого лагеря. Оттуда по-прежнему никто не шел в нашу сторону. Обняв Мингму, я отправил его вниз.

– Расскажи остальным там, что тут происходит, – крикнул я ему вдогонку.

Что я делаю? Хватит ли сил, чтобы завершить спасательную операцию в одиночку? Во-первых, я без кислорода. Проведя на Канченджанге около суток, я совершенно выбился из сил. И это после пяти изнурительных дней на Дхаулагири, за которые удалось поспать едва ли девять часов. Каждая клетка моего тела умоляла об отдыхе. Я тащил Кунтала еще примерно два часа, время от времени на помощь приходил шерп, пока наконец, не стало понятно, что и я дошел до предела.

Оставались две возможности. Первая: сидеть вместе с Кунталом в ожидании помощи. Но это означало верную смерть от холода и недостатка кислорода – в четвертом лагере по-прежнему не было заметно никакого движения. А можно оставить Кунтала и спускаться в одиночку, это займет около четверти часа. А в лагере я попрошу кого-нибудь подняться к Кунталу с кислородом.

Я знал, что альпинисты в четвертом лагере успели достаточно отдохнуть, несмотря на то, что днем штурмовали вершину. Мне также было известно, что там достаточно сильные восходители, которые быстро доберутся до Кунтала и спустят его. Если я сумею уговорить их, то у Кунтала и шерпа есть все шансы на спасение. И я выбрал второй вариант.

– Слушай, – сказал я шерпу, – у Кунтала заканчивается кислород. Если ему так же плохо, как было Биплабу, то он скоро умрет. В четвертом лагере есть альпинисты, которые, думаю, меня послушают и придут на помощь. Ты можешь остаться с ним, а можешь пойти со мной. Выбор за тобой.

Я начал спуск, и шерп отправился следом, стараясь не отставать. Мы были уверены, что спасем Кунтала. Однако вскоре перед нами возникла странная картина. Метрах в пятидесяти впереди по снегу туда-сюда бесцельно ходил человек с заледеневшей бородой. Он был одет в высотный костюм, который отражал лучи наших налобных фонарей.

Сначала показалось, что, возможно, у меня начался отек мозга, и это уже плод больного воображения. Но затем стало понятно, что это не видение, а реальность, и что мужчина – тот самый пропавший альпинист, о котором сообщили по рации. Его звали Рамеш Рэй. А затем я увидел то, что вселило надежду, – из четвертого лагеря показалась цепочка огней, движущаяся вверх от палаток. Наконец-то спасательный отряд вышел. Мы с шерпом поспешили к Рамешу и оставались с ним до тех пор, пока не подошли люди.

– Этому парню нужно вниз, – сказал я, подтолкнув Рамеша. – Лучше, чтобы его кто-то сопровождал, у нас уже не осталось сил. А еще один – его зовут Кунтал – остался вон там.

Я указал направление, куда подниматься, и добавил:

– Он недалеко. Дайте ему кислород и тоже ведите в лагерь.

Спасательная операция завершилась. Биплаб погиб, но по крайней мере его гид и Кунтал вскоре будут в безопасности. Надеюсь, что и Рамеш спасется. Добравшись до лагеря около часа ночи, я нашел палатку, в которой спали Мингма и Гесман, и залез внутрь. Я закутался в спальный мешок, чтобы согреться, но заснуть не мог – меня душила злость. Почему нам все время лгали о том, что помощь на подходе?

Сама мысль оставаться с этими лжецами здесь казалась отвратительной. Я знал, что не смогу посмотреть этим людям в глаза, когда они проснутся утром. Я заварил чай и просто сидел, пока не наступило утро и не настало время уходить с горы.

* * *

Я порылся в рюкзаке в поисках новой пары носок, а затем упаковал вещи. Я собирался разбудить утром Мингму и Гесмана и отправиться прямиком в базовый лагерь, чтобы избежать общения с любым, кто попадется на пути. Однако сначала я хотел поговорить с женой.

Смерть Биплаба надломила меня.

Связь работала хорошо, и я быстро дозвонился до нашего дома в Англии. Сучи сразу поняла, что что-то не так, потому что я очень редко звонил ей из экспедиций.

– Что случилось, Нимс? – спросила она, и в голосе ее слышался страх.

– Я не смог… – сказал я, глотая слезы, – я потерпел неудачу.

Я рассказал ей подробно о случившемся, и моя печаль превратилась в гнев.

– Альпинисты здесь думают только о себе, – сказал я, – они говорят, что они крутые, что могут подняться и на ту гору, и на эту… Но где они были, когда потребовалась помощь? Если бы хоть один из них принес кислород, мы были бы в порядке, а этот парень выжил бы.

Сучи старалась утешить меня, но я был слишком возбужден, чтобы слушать. А утром мое настроение упало еще сильнее, потому что и Родриго, судя по всему, тоже погиб.

Во время спасательной операции, пока мы болтались между вершиной и четвертым лагерем, у меня не было времени посмотреть наверх. Однако Мингме, когда он добрался до палаток, рассказали, что чуть ниже вершины был виден свет фонаря. Он горел всю ночь, но оставался на одном месте, пока не села батарея. Замерзшее тело Родриго осталось наверху.

Но хоть Кунтала отправили в госпиталь. По крайней мере, я надеялся на это. Когда мы днем спускались в базовый лагерь, пролетел вертолет, который поднимался все выше, по всей видимости, в поисках подходящего места для посадки. Я надеялся, что это прилетели за Кунталом.

Стало легче оттого, что мы рисковали не зря и старались сохранить человеческие жизни. Но добравшись до базового лагеря, я узнал, что вертолет забрал только Рамеша Рэя. Суд по тому, что рассказывали окружающие, Кунтала оставили в четвертом лагере, хотя спасатели находились совсем рядом и легко могли добраться до него.

Мне стало совсем горько, потому что без кислорода за жизнь бедняги никто не дал бы и ломаного гроша. Своими ощущениями я мог поделиться только с Мингмой и Гесманом.

– Эти люди! Они герои в соцсетях, но на горе ничего не стоят. Как же отвратительно! Куда они подевались, едва запахло жареным? Правильно – спрятались в своих палатках!

Война научила меня тому, что люди погибают в двух случаях. Солдаты гибнут, потому что сражаются с противником. (Во многом альпинисты в горах также находят свою смерть, потому что пытаются познать свои пределы в самых суровых условиях.) Но иногда смерть наступает в результате глупых необдуманных действий, которые можно предотвратить. В бою иногда погибают в результате дружественного огня.

В горах смерть наступает, когда люди оказываются не в состоянии эффективно действовать в ухудшающихся условиях. Причина таких ситуаций – ошибки либо несчастные случаи. Но Биплаб и Кунтал погибли просто потому, что никто не захотел помочь.

Этих альпинистов можно было спасти.

И я до сих пор не знаю, почему никто не принес нам кислород. На мой взгляд, никакого оправдания этому бездействию не существовало. Те, кто сидел в четвертом лагере, смогли бы помочь, если б захотели. После штурма вершины эти альпинисты успели немного отдохнуть, кроме того, они восходили не торопясь, поднимаясь из лагеря в лагерь, и берегли силы, тогда как я почти совсем не спал пять суток на Дхаулагири, а затем взошел на Канченджангу за день. Но спасать пострадавших тем не менее пришлось мне.

Когда ведешь на гору коммерческих клиентов, главная цель – жизнь человека вне зависимости от того, насколько он хочет взойти на вершину. Моей задачей было, чтобы клиенты не отрывались от реальности и вовремя спускались в безопасное место, если что-то пошло не так. Но оказалось, что для других гидов это не так. И как я узнал на собственном опыте, мир высотного альпинизма жесток и безумен.

Спустившись с горы, мы вылетели в направлении базового лагеря Эвереста, чтобы завершить первую фазу проекта, взойдя на Эверест, Лхоцзе и Макалу. Нужно вновь сосредоточиться на Project Possible. Да, три человека погибли, но я должен жить дальше и работать над поставленной целью.

Призраков Канченджанги надо было оставить в прошлом.

14

Вершинная горячка

Постепенно шутки и саркастические замечания относительно Project Possible начали идти на убыль. Восхождение на очередной восьмитысячник привлекало все больше внимания в Facebook, Twitter и Instagram, равно как стало расти количество потенциальных инвесторов в проект. Тем не менее расслабляться не стоило. Хотя рельеф и особенности Эвереста, Лхоцзе и Макалу были мне знакомы по восхождениям годом ранее, когда я установил мировой рекорд на этих горах, все же это по-прежнему восьмитысячники, самые высокие горы на Земле, и к подъемам на них нельзя относиться легкомысленно. В этой связи кажется несколько странным, что в последние годы у многих альпинистов возникло несколько пренебрежительное отношение к Эвересту.

Да, он не настолько сложен, как Аннапурна, Канченджанга или К2. Да, сколько-то не самых опытных альпинистов сумели достичь вершины. Но сделали они это при серьезной поддержке шерпов, и такое восхождение все равно не назовешь прогулкой. При хорошей погоде подняться на вершину Эвереста несложно, но что, если начнется буря? Как показывает статистика, в этом случае шансы на выживание на большой высоте катастрофически уменьшаются, и на горе гибнут люди.

Маршрут восхождения на Эверест довольно сложен в самом начале. Уже в базовом лагере восходителя поджидают серьезные опасности, в частности лавины, которые сметают все на своем пути. Наиболее яркие примеры – трагедии 2014 и 2015 годов. Затем альпинисту, чтобы добраться до первого лагеря, приходится преодолевать Кхумбу с его сераками и трещинами, причем ледник постоянно движется, сползая вниз на пару метров в сутки.

Да, на леднике очень красиво, пейзаж инопланетный, словно из какого-нибудь научного фильма, но этот сверкающий рельеф коварен. Многие альпинисты погибли либо пострадали здесь в результате ледовых обвалов. Мне нравится проходить Кхумбу, это действительно сложный и красивый участок на горе, но невозможно избавиться от ощущения незащищенности. Альпинисту приходится преодолевать ледопад еще до того, как начнется собственно восхождение, а там свои трудности: ступень Хиллари, высота, а потом долгий и утомительный спуск с вершины. Словом, Эверест – не шутка.

Помимо вышеуказанных рисков, за Эверестом все более закреплялась дурная репутация. Когда пришло время восходить на эту гору в рамках Project Possible, многие уже давно жаловались на то, что высочайшая вершина стала ареной для удовлетворения эго весьма состоятельных людей с весьма скромным альпинистским опытом. Предыдущие поколения альпинистов, которые ходили в горы тридцать или сорок лет назад, не раз заявляли, что новоиспеченные рекордсмены слишком зависят от своих гидов-шерпов и высотных носильщиков и не заслуживают того, чтобы ступить на вершину.

Многие критики обвиняли правительство Непала в том, что оно установило слишком низкие цены на разрешение на восхождение и едва ли не любой человек, не имеющий альпинистских навыков, может купить его. Между тем стоимость разрешения многим не по карману, в 2019 году оно стоило около 10 тысяч долларов. А сколько еще придется потратить на закупку нужного снаряжения, перелет, проживание и на оплату услуг гида и носильщиков…

И все же, несмотря на высокие цены, людей на Эвересте каждый сезон действительно слишком много. Участок непосредственно под ступенью Хиллари порою напоминает пешеходный переход в крупном городе. Люди десятками висят на перилах – одни в ожидании момента истины, когда смогут ступить на высочайшую точку, другие, уже побывавшие на вершине, ждут, чтобы пройти вниз. И для многих такая пробка становится причиной большого разочарования. Известны случаи, когда стоящие в очереди на подъем альпинисты просто не успевали добраться до вершины. Что еще хуже, задержки приводят к тому, что спускаться приходится вечером, что сильно увеличивает риски. Также нередко на такой высоте возникают конфликты.

Я считаю, что стоит избегать любого негатива, насколько возможно. Эверест – по-прежнему высочайшая вершина мира, хотя, конечно, многие претензии альпинистов относительно «политики» на горе обоснованны. «Перенаселенность» Эвереста, особенно на ключевых участках маршрута, – колоссальная проблема, но ее можно обойти в буквальном смысле этого слова. Настоящий альпинист всегда может пойти другим путем, есть много старых маршрутов, по которым давно никто не поднимается.

Довольно странно было наблюдать, как некоторые альпинисты, не достигшие вершины из-за усталости или вследствие начавшейся горной болезни, начинали обвинять в своей неудаче других восходителей, которые сумели воспользоваться погодным окном, своих товарищей по команде, гидов и даже чиновников, устанавливающих правила и распорядок восхождений. Это просто безумие. Меня всегда учили признавать свои ошибки. Если бы я что-то делал не так в ходе военной операции, то обязательно рассказывал об этом сослуживцам. Признав ошибку и сделав выводы, в будущем сможешь ее избежать. Поэтому мне никогда бы не пришло в голову винить в своей неудаче пробку на Эвересте. Я просто спланирую восхождение иначе и выберу другой маршрут.

На мой взгляд, куда более серьезная проблема – ухудшение экологии Гималаев. В 2015 году глава Непальской ассоциации альпинизма Анг Церинг заявил, что мусор, который оставляют на горе экспедиции, – потенциальный источник возможных инфекций. Ввиду того, что Эверест становится все более популярным, угроза распространения инфекций и болезней весьма реальна.

Не меньшее беспокойство вызывает изменение климата. Непал – страна третьего мира, которая развивается не очень быстро, и непальцам недоступно многое, чем могут пользоваться жители развитых стран. Гималаи – самое большое достояние страны. Они приносят колоссальные деньги в виде доходов от туризма и альпинизма. Скромные и добродушные жители добавляют привлекательности в глазах туристов, однако мало кто задумывается, как сильно непальцы страдают от последствий глобального потепления. Меньшее количество выпадающих осадков заметно даже не разбирающимся в экологии людям. Таяние снега в горах начинается теперь значительно раньше и проходит значительно интенсивнее, что вызывает многочисленные оползни и наводнения.

Когда я взошел на Ама-Даблам в 2014 году, мы получали питьевую воду из снега, который просто можно было собрать, высунувшись за палатки в первом лагере. Но когда я оказался на горе в 2018 году, снега не было вовсе, и нам приходилось поднимать воду в верхние лагеря снизу. Такие же изменения я увидел при восхождении на Дхаулагири в 2019 году – ледник стаял почти целиком. Это душераздирающее зрелище.

Когда я готовился к восхождению на последние три горы первого этапа проекта, стало понятно, что Project Possible – хорошая площадка для рассказа о проблемах климата. Много людей теперь следило за моей деятельностью, и я мог в том числе рассказывать об ущербе, который наносился окружающей среде, для этого было достаточно время от времени размещать соответствующие записи в соцсетях.

Впрочем, в тот момент меня не покидало ощущение, что эти сообщения – глас вопиющего в пустыне. Посещаемость моих страниц в социальных сетях росла – уже десятки тысяч подписчиков следили за проектом. Однако это по-прежнему недотягивало до астрономических цифр в сотни тысяч, они появились позже, уже на заключительном этапе проекта, в последние пару месяцев. Несмотря на эти показатели, мне по-прежнему приходилось доказывать, что человек в состоянии совершать невероятные вещи, если обладает воображением, решимостью и стремлением достичь поставленной цели.

Я поднялся на первую большую гору в 2012 году, а спустя несколько лет начал реализовывать проект по восхождению на все четырнадцать восьмитысячников за рекордно короткое время. Я доказал всем, что никогда не поздно радикально изменить жизнь. И если получится завершить проект и показать всему миру, что позитивный настрой – это все, что необходимо для достижения серьезных результатов, то что уж тогда говорить о потенциале усилий по улучшению экологии в мировом масштабе? Однако реакция людей на мои записи в соцсетях о проблемах климата поумерила мой пыл, хотя было понятно, что еще не все потеряно.

Среди тех, с кем доводилось общаться виртуально, были дети, подростки и молодые люди, готовые принять первые в своей жизни важные решения, например, какую карьеру выбрать или за кого проголосовать на выборах. Среди них были и те, кто хотел совершить первое серьезное восхождение. Это тот тип людей, которых потенциально можно заинтересовать будущим Гималаев и проблемами окружающей среды. И хотелось показать им, что происходит на большой высоте и в больших горах, причем как хорошее, так и плохое.

Работу над улучшением окружающей среды стоит начать с себя, со своего дома. И я старался сделать так, чтобы наши восхождения были как можно более безвредными с точки зрения экологии. Организатору проекта и, соответственно, лидеру на восхождениях не так сложно воплотить эти идеи. Все, что экспедиция заносила с собою на гору, мы старались максимально забирать на спуске, в том числе пустые кислородные баллоны. Работая с коммерческими клиентами, я заранее четко обозначал свою позицию по этому вопросу.

– Вы оказались здесь в том числе потому, что любите природу, но если вы не уважаете ее, то вам не место в этой экспедиции, – объявлял я клиентам. – Если вы не собираетесь следовать установленным правилам, можете забрать деньги и не работать со мной.

В целом большинство людей, отправлявшихся со мной на гору, разделяло эти убеждения, и проблем с соблюдением экологических предписаний не возникало.

Я объяснял, что наше воздействие на окружающую среду всеобъемлюще. Мы слишком долго считали домом лишь собственное жилище, но ведь это не так. Мы живем не только в закрытых коробках в городах, все, что за их пределами, – тоже наш дом, и в него также надо вкладывать деньги и уделять внимание, потому что когда природа наносит ответный удар, от него не спрячешься. Мне доводилось видеть непальские деревни, разрушенные оползнями либо наводнениями. С расстояния они выглядят так, словно подверглись бомбардировке.

В 2018 году по всей Калифорнии бушевали пожары, уничтожившие сотни квадратных километров лесов и плодородных земель, годом позже такое же стихийное бедствие обрушилось на Австралию. Неужели этих катастроф недостаточно для того, чтобы люди обратили внимание на ситуацию с климатом? Самая большая проблема, с которой мы столкнулись в наше время, – неспособность человека планировать на долгосрочную перспективу. Планета перенаселена, при этом мы беспокоимся о том, что будет завтра, на будущей неделе или в следующем году, но задуматься о последствиях нашей деятельности через тридцать-сорок лет не получается. Возможно, прогнозы слишком пугающи, и многие просто предпочитают переключиться на что-то другое. Это отрезвляет.

Я понял, что наилучший способ привлечь внимание к проблеме всеобщего здоровья – это кричать об этом с вершин гор в рамках Project Possible. И вскоре представилась возможность обозначить некоторые проблемы взаимодействия человека с окружающей средой – гораздо раньше, чем я предполагал.

* * *

Я хотел побить свой же рекорд скорости восхождения на Эверест, Лхоцзе и Макалу 2017 года – десять часов пятнадцать минут. Когда экспедиция гуркхов на Эверест завершилась, я успел побывать на всех трех вершинах за пять дней. Но по пути в базовый лагерь Эвереста прикинул, что результат можно улучшить. Я верил в свою физическую и психическую подготовку. Кроме того, я уже побывал на этих восьмитысячниках, хотя, конечно, это сложные горы и нельзя недооценивать все опасности на таких восхождениях.

22 мая в сопровождении Лакпы Денди – одного из шерпов, участвовавших в экспедиции гуркхов на Эверест, я отправился на штурм вершины. Мы вышли чуть позже других экспедиций. Когда проходили ступень Хиллари, начался рассвет, и я заметил вспышки фотокамер и свет налобных фонарей выше по склону. Впереди медленно шли несколько групп, люди уже устали от работы, поэтому мы быстро обогнали их. На весь путь из четвертого лагеря до вершины ушло около трех часов. Открывшиеся виды были потрясающими.

Утреннее солнце поднималось над Гималаями, и когда несколько других альпинистов присоединились к нам на вершине, казалось, что солнечная энергия заряжает всех. Парни, которые еще несколько минут назад выглядели совсем измученными, сразу воспряли духом, как будто солнце дало заряд бодрости и оптимизма, даже невзирая на мороз. Если б так можно было провести весь день! Затем я почувствовал, как Лакпа дернул меня за рукав.

– Надо идти, – если хочешь побить рекорд. Пора, – сказал он.

Я кивнул, сделал напоследок еще несколько снимков, и мы отправились вниз. Но вскоре пришлось остановиться – впереди творилось нечто невообразимое. Длинная очередь вилась к вершине от ступени Хиллари. Поначалу показалось, что это несколько десятков человек, но их было гораздо, гораздо больше. Около полутора сотен альпинистов шли по одним веревочным перилам кто вверх, кто вниз. Мы пытались быстро и аккуратно спускаться, осторожно обходя очередного восходителя, но я почувствовал легкий приступ паники.

Насколько я мог видеть, некоторые альпинисты были в ярости. Они заплатили много денег за восхождение и теперь застряли недалеко от вершины, словно в пробке на автомагистрали. Многие рисковали жизнью, потому что не собирались уходить вниз, несмотря на то, что у них заканчивался кислород.

И это была не единственная проблема. Я слышал, как один парень в очереди жаловался на то, что перестает чувствовать пальцы рук и ног, – ему грозило обморожение. Сам гребень, по которому змеилась очередь, представлял большую опасность в случае ухудшения погоды, – он открыт всем ветрам, которые могут достигать колоссальной силы на этой высоте. С одной стороны гребень обрывается вниз на 2400 метров, с другой – на три километра, и в случае срыва шансы уцелеть равны нулю.

Хуже всего было смотреть на восходителей, которые терялись в этом хаосе и испытывали страх и нервное напряжение, которые росли по мере ожидания. Я часто думал, что такое состояние на высоте не сильно отличается от того, когда человек тонет. Тонущий посреди океана в панике будет хвататься за любую возможность удержаться, включая близкого человека, которого он просто утянет с собою на дно. Психическая нестабильность на высоте восьми километров очень похожа на описанное выше. Люди порой начинают принимать безрассудные решения, подвергая риску себя и окружающих.

С течением времени те, кто стоял в очереди, нервничали все сильнее – на вершинную лихорадку накладывалась паника, и вскоре стало очевидно, что может произойти взрыв. Все вокруг спорили друг с другом, кто-то уже готов был взбелениться и действовать наобум. В этом году на Эвересте уже погибли несколько человек, и нужно было что-то придумать, чтобы предотвратить новые жертвы.

Я поднялся на небольшой каменный выступ над очередью. Сверху это выглядело еще страшнее. Я попытался регулировать движение людей, но лишь некоторые прислушались к моим словам. Идущие наверх не хотели уступать тем, кто спускался, споры то тут, то там возникали ежеминутно, а безумные обгоны, которые предпринимали некоторые альпинисты, грозили падением в пропасть. Стало понятно, что очередной несчастный – вопрос времени. Кроме того, более опытные альпинисты, шедшие быстрее основного потока, то и дело кричали на тех, кто тащился впереди.

– Тебе нужно полчаса, чтобы пройти пять метров, – орал один альпинист другому, – отойди в сторону, дай нам пройти.

Я обратил внимание на гида-шерпа, который, видя происходящее, начал разворачивать своих клиентов, опасаясь за их жизнь. Некоторые из них неохотно соглашались, другие игнорировали его указания. Это было самое настоящее безумие.

Происходящее требовалось как-то взять под контроль.

Когда стало понятно, что никто не собирается помогать, я попытался хоть как-то организовать толпу. Наибольшей проблемой в таких ситуациях является авторитет, поскольку в альпинистском сообществе полно альфа-самцов и альфа-самок. Однако именно такие люди, как правило, идут и в спецназ. Опыт военной службы показывал, что наиболее действенный способ управлять ими – быть круче и лучше, чем они. Кроме того, в ситуациях, когда возникает риск погибнуть, управление как группами людей, так и отдельными индивидуумами – ключевой аспект выживания. Как правило, люди в такой ситуации, склонны прислушиваться к тому, кто начинает командовать. Потому что никто не хочет умирать.

Впереди творилось нечто невообразимое. Длинная очередь вилась к вершине от ступени Хиллари.

Сначала я разобрался с альпинистами, которые ждали своей очереди дольше других. Мои действия несильно отличались от того, что делает регулировщик дорожного движения, с той лишь разницей, что я регулировал поток альпинистов на высоте восьми километров. Некоторые из них уже настолько устали, что, казалось, забыли базовые навыки, необходимые для высотного восхождения. По сути, у них начиналась горная болезнь. В некоторых случаях я обсуждал с гидами-шерпами состояние их подопечных. Клиентов, у которых налицо были явные затруднения, я рекомендовал отправлять вниз.

В итоге пришлось провести в районе ступени Хиллари около двух часов, и с каждой минутой возможность побить собственный рекорд уменьшалась. В конце концов затор рассосался. 90 % людей в пробке либо взошли на вершину, имея достаточно времени на спуск, либо уже шли вниз, в четвертый лагерь. Пришло время и мне последовать примеру последних. Теперь моей главной целью была Лхоцзе.

Я уже отставал от графика примерно на три часа, однако беспокоился не сильно. Если даже покажу чуть лучшее время, скажем, на час, все равно это будет рекорд, хотя, конечно, усталость наверняка сыграет свою роль. У Лхоцзе очень крутой склон, и подниматься быстро по веревочным перилам было очень непросто – мои квадрицепсы и икры буквально горели от тяжелой работы. Чтобы не перетрудить мышцы, я поменял немного технику подъема и стал карабкаться подобно крабу, чтобы нагрузка приходилась на подвздошно-большеберцовый тракт.

Восхождение на Лхоцзе было более красивым, но и более трудным. Ведущий к вершине кулуар состоит из черных скал, и они сверкали на солнце. Рядом высился массив Эвереста, его вершина пряталась в облаках, тем не менее цепочка людей, спускавшихся в четвертый лагерь, по-прежнему не иссякала. По пути к высшей точке Лхоцзе я миновал по меньшей мере три трупа, и один из них выглядел особенно неприятно: человек в ярком желтом костюме встречал проходящих по этому маршруту жутким оскалом. Похоже, мертвец лежал здесь уже не один год. Это было хорошим напоминанием о том, что природа на таких высотах сурова и беспощадна. «На его месте можешь оказаться ты, если не позаботишься о том, чтобы все шло как надо», – сказал я себе. Впереди еще много тяжелой работы.

Я поднялся на вершину и вернулся, показав ровно то же время, что и в 2017 году, – десять часов пятнадцать минут.

Затем удалось быстро добраться до базового лагеря Макалу на вертолете и отдохнуть несколько часов, прежде чем отправиться наверх с Гелдженом. Маршрут был заранее обработан, снег – неглубоким, и мы продвигались быстро и легко, затратив на подъем восемнадцать часов. Мы взошли на Макалу 24 мая. Первый этап Project Possible был завершен вовремя, как и планировалось. И я побил один из двух мировых рекордов, которые планировал: поднялся на Эверест, Лхоцзе и Макалу за 48 часов 30 минут, улучшив свое же время на этих восьмитысячниках.

К сожалению, задержка на Эвересте не дала возможности показать лучший результат на Эвересте и Лхоцзе. Но я по-прежнему был в игре – на первый этап Project Possible ушел всего тридцать один день, и это не могло не вызывать восторг.

Неужели и теперь кто-то будет сомневаться в том, что я могу реализовать задуманное?

15

Горы и политика

Между тем увиденное на ступени Хиллари не отпускало меня. То, что творилось на горе в сезон, по сути, являлось началом катастрофы. Люди вообще имеют представление, что значит восходить на Эверест в такой ситуации? Я вновь просмотрел фотографии очереди, сделанные недалеко от вершины, потом опубликовал их в Facebook и Instagram. Я и представить не мог, к какой головной боли это приведет.

Довольно быстро снимок, на котором запечатлены около полутора сотен альпинистов ниже ступени Хиллари, облетел весь мир. Внимание в основном привлекало то, что изображено на фотографии, и я получал лайк за лайком, хотя были и те, кто обратил внимание на то, как и где она сделана.

Любой альпинист-высотник подтвердит, что сделать приличный снимок выше восьми километров очень не просто. Высота сильно влияет на тело и мозг, и даже выполнить последовательно несколько простых действий – снять перчатки, отыскать камеру в кармане, навести ее и правильно сфокусировать – порою невозможно. Даже обычное селфи не всегда дается. И попросить кого-то сфотографировать себя – тоже задача, многие шерпы, например, не особо умеют обращаться с фотоаппаратом. Поэтому кадры в «Зоне смерти», как правило, получаются некачественными и размытыми. Мне повезло.

В базовом лагере Макалу я посидел за ноутбуком, отправил несколько писем потенциальным спонсорам, отметив, что первая фаза проекта успешно завершена. Затем пришло сообщение от моего друга – профессионального фотографа, который советовал подумать, что, может, стоить продать снимок Эвереста? Очень много людей уже прокомментировали фото и поделились им в соцсетях, а несколько альпинистов даже попросили прислать изображение в хорошем качестве. Возможно, это неплохой способ подзаработать денег на проект?

И я написал в интернете, что готов продать ограниченное количество отпечатанных копий со своим автографом, и назначил цену в триста фунтов. Было непонятно, сколько удастся выручить от этой идеи, но мне по-прежнему нужны были деньги для финансирования второго этапа Project Possible, так что попробовать стоило.

Известно, что Эверест приносит деньги, причем большие. А где появляются большие деньги, там начинается политика. А там, где политика, жди неприятностей. По всей видимости, кто-то пожаловался правительственным чиновникам на то, что я опубликовал фото со ступени Хиллари с целью опорочить репутацию Непала. Разумеется, это полная чушь, а правда заключается в том, что сотни человек единовременно оказались на горе, штурмуя вершину, потому что надеялись воспользоваться «погодным окном», которое установилось всего на три дня. (Стоит отметить, что несколько жалоб поступило от руководителей компаний – конкурентов моей фирмы Elite Himalayan Adventures. Некоторые из этих людей прямо выступали за то, чтобы запретить мне восхождения, что поставило бы под угрозу Project Possible).

Чиновники, узнав, что я решил заработать на продаже снимка, предложили встретиться. Но джинна уже выпустили из бутылки: за несколько дней фото набрало более четырех тысяч комментариев в Instagram, его перепечатали многие СМИ, не говоря уже о репостах в соцсетях. Однако большинство людей неправильно поняли изображение, посчитав, что такие очереди на Эвересте собираются ежедневно. И довольно быстро стали раздаваться голоса в пользу того, чтобы ограничить допуск альпинистов на гору.

Ответная реакция не заставила себя ждать. Посыпались обвинения, что это фотомонтаж и что я специально выложил картинку в интернет, чтобы привлечь внимание к своему проекту. Кто-то считал, что таким образом привлекается внимание к политическим проблемам вокруг горы, кто-то – что к проблемам окружающей среды. При этом почти никто не слушал того, что я говорил. Бурно отреагировало и альпинистское сообщество.

Альпинист и мой хороший друг Карма Тенцинг, побывавший на вершине Эвереста неделей раньше меня, опубликовал в газете Nepali Times свое фото того же гребня. И на этом снимке людей нет вообще. Карма сопроводил публикацию комментарием, что то, что запечатлел я, бывает лишь раз в сезон (как будто этого одного раза недостаточно для трагедий, когда люди идут на такой риск).

В статье, озаглавленной «Большую часть времени на Эвересте не так многолюдно», Карма сетовал на то, что все подумали, что такие очереди на горе – ежедневное явление. Он переживал, что все больше людей требовало ограничить количество разрешений на восхождение.

Впоследствии Карма написал в соцсетях, что выступает против подобных ограничений, сопроводив запись хештегом «глупость»:

Странно видеть, как неальпинисты пытаются рассуждать о восхождении на Эверест. Не стоит ограничивать количество тех, кто стремится к вершине. Эти люди заплатили за разрешение, они достаточно квалифицированны и имеют право на восхождение. Случается, что «погодные окна» для штурма вершины оказываются небольшими – три-четыре дня, поэтому подобные ситуации с очередями будут повторяться время от времени. Давайте вы будете рассуждать об Эвересте, когда сами побываете в горах; пройдете страшный ледопад Кхумбу, пытаясь не угодить под обваливающийся серак; дойдете до третьего лагеря, часами напролет подтягивая себя на жумаре, а затем и до четвертого, где уже почти нечем дышать; затем подниметесь на вершину смертельно уставшие после двенадцати часов непрерывного подъема (не забудьте про трое суток почти без сна), питаясь только шоколадными батончиками; а потом за два дня спуститесь в базовый лагерь, стараясь не сорваться и не упасть… Вот тогда я готов буду выслушать ваше мнение.

P. S.: даже когда на горе совсем мало альпинистов, случаются несчастья и люди пропадают без вести и гибнут в высотных лагерях. Восхождение – не прогулка, оно выглядит простым только на фотографиях.

Тут не поспоришь. Едва добравшись до Катманду, я получил приглашение на встречу с чиновниками, в том числе с работниками Департамента туризма. Они хотели узнать мои впечатления от увиденного на ступени Хиллари, а также обсудить продажу снимка. Это не могло не раздражать. За день до встречи я специально просидел в Google в поисках похожих фотографий, сделанных другими альпинистами и в тот же день, что и я, и в предыдущие годы. И оказалось, что таких снимков в интернете десятки. Так какого черта решили придраться именно ко мне? Я приехал на встречу с заготовленной презентацией в PowerPoint, содержащей много аналогичных фотографий, и с подробным описанием очередей на Эвересте.

– Вы недовольны моими попытками сделать в горах нечто новое? – спросил я, когда началась встреча. – До сих пор мне удается восходить на восьмитысячники так, как планировал и как объявлял об этом во всеуслышание. Реализация проекта привлекает внимание к проблеме шерпов на Эвересте. Почему вы считаете меня врагом? Ведь я далеко не первый, кто сделал такой снимок, но получилось так, что именно мой привлек внимание.

Несколько чиновников кивнули, соглашаясь с доводами. Потом кто-то сказал, что поступило много жалоб относительно продажи снимка онлайн, и они посчитали своим долгом разобраться в случившемся на Эвересте.

– Отлично, – сказал я, – давайте перейдем к делу. Факт первый: очереди на Эвересте возникают. Если вы утверждаете, что ситуация плохая, то почему ничего не делается? Вы хотите замять историю? Или теперь, когда все об этом говорят, постараетесь решить проблему? То, что происходит на горе, может стоить людям жизни. Да, такое случалось и прошлые годы, но это не должно доходить до безумных масштабов. Может, пора что-то менять?

Я боялся, что для решения проблемы чиновники задействуют финансовый рычаг, то есть просто увеличат стоимость разрешений. Такие предложения уже звучали, утверждалось, что эта мера позволит сократить количество желающих. При этом доход от продажи разрешений не снизится, поскольку эквивалентные суммы продолжат поступать от тех, кто все равно желает попасть на гору. А людей, которые могут заплатить большие деньги, немало. Однако то, что кто-то собирался сделать Эверест роскошью, которая доступна только для очень состоятельных людей, не могло не раздражать.

– К какому бы заключению вы ни пришли, пожалуйста, не повышайте цены на разрешения, – сказал я. – Горы должны быть доступны для всех.

Я пояснил свою точку зрения, отметив, что в идее ввести ограничения есть рациональное зерно, однако они должны быть справедливыми. Проблему можно решить, просто введя квалификационный отбор. Как при наборе гуркхов на службу – кто выполняет норматив, тот подходит, кто не может – отсеивается.

Например, если альпинист имеет в активе восхождение на низкие восьмитысячники – Манаслу или Чо-Ойю, то он может подать заявку на Эверест. (Как вариант, в активе могут быть несколько непальских шести- и семитысячников, эти экспедиции, кстати, сразу обеспечат работой местных жителей.) Еще один вариант – более тщательное планирование дат восхождений.

Очередь в 2019 году возникла из-за того, что в этом сезоне маршрут для восхождения обработали с опозданием. Поэтому на горе скопилось много восходителей в ожидании штурма. После того как веревочные перила провесили, основная масса альпинистов вышла из базового лагеря одновременно, что и стало причиной пробки под ступенью Хиллари. Если решить логистическую проблему, заторов не будет.

– Что насчет того, чтобы провешивать перила на маршруте на месяц раньше, в апреле, когда сезон только начинается? Тогда у прибывающих в базовый лагерь будет целый лишний месяц, чтобы определиться с датой штурма.

Чиновники сказали, что рассмотрят мои предложения. Им некуда было деваться, потому что на них оказывали давление. К тому моменту с начала года на Эвересте уже погибли одиннадцать человек, поэтому к концу 2019-го планировалось ввести новые правила восхождений. В конце концов департамент туризма постановил запрашивать у желающих подняться на Эверест доказательство того, что они уже взошли хотя бы на один 6500-метровый пик в Непале. Это, конечно, было значительно проще, чем то, что предлагал я, но уже кое-что.

Кроме того, от шерпов, работавших гидами на Эвересте, стали требовать подтверждения их опыта. А от альпинистов – справки о надлежащем состоянии здоровья.

Разумеется, у всех этих нововведений имеются недостатки. Почти любой шерп в состоянии подстроиться под новые критерии, медицинские справки легко подделать, но, опять же, стали делаться шаги в правильном направлении.

После трагедий, которые довелось пережить на первом этапе проекта, точно могу сказать, что новые меры лучше, чем ничего.

* * *

Маме не становилось лучше, наоборот, проблемы с сердцем усугублялись. Пока она лежала в больнице, друг семьи Бинеш регулярно сообщал ей о ходе Project Possible. Мои родители подружились с Бинешем в 2003 году, когда я ушел в гуркхи. Тогда мама и папа остались совсем одни – все дети выросли и покинули отчий дом. Но никто из нас и понятия не имел, с какими проблемами нашим родителям пришлось столкнуться в Читване. Я узнал, что им приходится нелегко, только когда поехал в гости в отпуск.

Как-то мы с мамой собрались съездить на автобусе куда-то недалеко. Когда он подъехал, оказалось, что салон набит до отказа, эдакий транспорт из ада. Оказалось, что в час пик в автобус пускали только тех, кому далеко ехать, – так водители получали больше денег. Поэтому у нас шансов попасть на автобус было немного.

Водитель, разумеется, тут же сделал ручкой, когда узнал, что нам недалеко. «Я не могу взять вас», – просто сказал он. Мама все же попыталась пройти в салон, но кондуктор просто вытолкнул ее, и автобус уехал. Я не мог поверить своим глазам. В бешенстве я добежал до дома, завел свой мотоцикл и помчался вдогонку за этими сволочами. Догнав автобус и заставив водителя остановиться, я вскочил в салон.

– Никогда больше не смей так поступать, особенно с пожилыми женщинами! – заорал я на кондуктора. От испуга парень съежился на сиденье.

– Мама, – сказал я, вернувшись домой, – нельзя, чтобы ты каждый день терпела такое. Я куплю машину, и ты больше не будешь ездить на общественном транспорте.

У этой идеи были два недостатка. Иногда правительство требовало уплачивать налог на купленную машину в 288 %, поэтому пришлось взять ссуду в банке в Катманду. Во-вторых, ни папа, ни мама не умели водить, поэтому, когда появился автомобиль, я нанял Бинеша, чтобы он возил их за продуктами, когда требовалось. Кроме того, он также отвозил их в гости и к друзьям. Вскоре Бинеш фактически стал членом семьи и заботился о моих родителях, пока все мы, дети, работали далеко, в других городах.

Когда я был в Гималаях, Бинеш ухаживал за мамой в больнице, читал ей статьи в газетах о моих восхождениях и мировых рекордах, показывал видео в Facebook. Он также рассказал ей, как я спасал доктора Чина, и о трагедии на Канченджанге.

Из Департамента туризма я отправился к маме в больницу. Я сидел, держа ее за руку, и рассказывал о работе в горах. В какой-то момент она посмотрела на меня и улыбнулась:

– Похоже, моего сына невозможно остановить.

Мама поняла, насколько важен Project Possible, и почувствовала мою целеустремленность, хотя, конечно, ее беспокоил риск. Она также знала, что я сделаю все возможное, чтобы она и отец снова жили вместе, как только завершится проект. Мне было тяжело видеть маму на больничной койке с капельницей и прочими аппаратами. Пока мы разговаривали, по ее щекам текли слезы. Мама была для меня всем – она сделала меня тем, кто я есть, и оставлять ее было очень нелегко. Это была минута сомнений.

Оправдан ли Project Possible, притом что у мамы слабое здоровье? Если не удастся завершить проект, как мы будем жить дальше вместе с Сучи? И что будет с моей репутацией?

Мама чувствовала, что я колеблюсь.

– Нимс, ты начал свой проект, а начатое стоит завершить. Иди, я благословляю тебя.

Я сжал ее руку и пообещал, что вернусь домой, насколько возможно быстро. И тут я вспомнил… Бросать – не в моей привычке.

* * *

С началом второго этапа проекта, который стартовал в конце июня 2019 года и в рамках которого я планировал подняться на Нанга-Парбат, К2, Гашербрумы I и II и Броуд-пик, профессиональное альпинистское сообщество стало внимательнее следить за моими действиями, но всплеском интереса это назвать было нельзя. Кто-то восхищался скоростью восхождений, но много оказалось и скептиков.

Одни критики отмечали, что Непал – моя родина, что дает преимущество перед зарубежными альпинистами, – легче и в целом, и в непальских Гималаях я у себя дома. Безусловно, это сыграло определенную роль, однако стоит учитывать, что альпинизмом я занимаюсь всего семь лет. Другие заявляли, что успех первой фазы проекта зависел от того, что я перемещался между несколькими базовыми лагерями на вертолете, тогда как в Пакистане такой возможности не будет ввиду неразвитой инфраструктуры.

«Ладно, ребята, подождите, – думал я про себя с раздражением, – вы все еще не понимаете…»

Разумеется, очевидно, что в Пакистане все придется делать иначе – возникнет много не поддающихся учету, непредсказуемых обстоятельств. На К2 очень суровые погодные условия, на Гашербрумах словно из ниоткуда могут внезапно налетать сильные бури среди ясного дня. С логистикой – перемещением между базовыми лагерями и их обустройством на каракорумских восьмитысячниках тоже имелись сложности: расстояние от горы к горе придется преодолевать пешком, а не на вертолете.

Однако больше всего пугала возможность террористической атаки при восхождении на Нанга-Парбат. У меня никогда не возникало проблем в общении с пакистанцами – это прекрасные люди, но угроза каких-либо действий со стороны движения «Талибан» была более чем реальной.

Эти опасения не беспочвенны. 22 июня 2013 года шестнадцать боевиков с автоматами Калашникова и ножами, переодетых в форму пограничной полиции, под покровом ночи пришли в базовый лагерь Нанга-Парбат и захватили двенадцать альпинистов. Пленников связали, у них отобрали паспорта, телефоны и ноутбуки уничтожили. Затем нападавшие сфотографировали альпинистов – каждого в отдельности, вывели их за пределы лагеря и расстреляли. Спастись удалось лишь китайскому восходителю Чжан Цзинчуаню, который сумел освободиться от пут, когда началась стрельба, и убежать.

Побег не прошел незамеченным: вслед убегавшему открыли огонь, но каким-то чудом не попали, и он, босой и полураздетый, сумел спрятаться в скалах. Дождавшись, когда террористы ушли, Чжан вернулся к палаткам, нашел уцелевший телефон и одежду и вызвал помощь. Он сильно рисковал, потому что нападавшие по-прежнему могли быть недалеко. Полиция сумела прибыть на место только к утру.