За гранью возможного. Биография самого известного непальского альпиниста, который поднялся на все четырнадцать восьмитысячников Пурджа Нирмал
В процессе сбора средств на Project Possible я обращался к продюсерским компаниям, предлагая выкупить права на контент. Возникла идея, чтобы на всех восхождениях нас сопровождала съемочная группа. Однако это никого не заинтересовало, везде я слышал отказ. Почему так происходило? Потому что большинство потенциальных спонсоров рассуждали следующим образом. Этот человек не может собрать деньги на свой проект. Так зачем вкладываться и снимать фильм о нем? Продюсеры не верили, что мне удастся совершить невозможное.
«Если никто не заинтересовался, сделаю все сам», – подумал я.
Перед выходом из базового лагеря, я раздал всем экшен-камеры, которые можно было закрепить на голове. Также в наличии имелась и цифровая камера для съемки с рук. Однако наиболее классной вещью оказался беспилотник. Проверив еще дома, как он работает, я был поражен открывшимися возможностями. Было бы здорово снимать процесс восхождения – зритель сможет оценить масштаб, ведь на гигантском склоне мы выглядим словно муравьи. Кроме того, беспилотник давал возможность вести разведку с воздуха, и как раз эта идея и пришла мне в голову.
Точно так же, как британские военные изучают с помощью беспилотников зону боевых действий, так и мы сможем определить маршрут к лагерю III. Вместе с Сонамом и Мингмой мы несколько раз запустили дрон выше по склону, отсматривая снятый материал на смартфоне и пытаясь определить наиболее безопасный маршрут восхождения. И у нас получилось!
Мы разглядели на видео длинное вертикальное покрытое снегом ребро, тянувшееся на несколько сотен метров прямо над нами. С расстояния оно немного напоминало переносицу. Это было так называемое голландское ребро, впервые пройденное командой из Нидерландов в 1977 году при помощи девяти шерпов. С тех пор мало кто пытался восходить по нему, вероятно, потому, что выглядело оно устрашающе острым. Однако, судя по всему, «переносица» все же была достаточно широкой, чтобы можно было подняться.
Но это трудный и опасный маршрут: в случае срыва альпинист не сможет остановить падение – не за что будет зацепиться на голом льду и скальной поверхности – и разобьется насмерть.
Кроме того, до ребра еще нужно добраться, а, судя по видеозаписи, для этого придется преодолеть заснеженный участок склона, где велика вероятность схода еще одной лавины. Но оказавшись на ребре, мы будем вне досягаемости для любых лавин и падающих сераков. По ощущениям, голландское ребро было настолько тонким, а его уклон настолько большим, что, что бы ни падало по нему – обломки или снег, все это сразу будет уходить в сторону, не задевая нас. Единственная проблема – восхождение будет очень трудным.
Когда позже в тот день я спустился в базовый лагерь и рассказал о плане подъема членам других экспедиций, мне сообщили, что голландское ребро непроходимо. Один из гидов-шерпов, неоднократно побывавший на Аннапурне, сразу рекомендовал бросить эту затею:
– Никто не поднимался по ребру уже не один десяток лет, это слишком сложно.
Звучало не очень обнадеживающе. «Черт возьми, – подумал я, – может, риск действительно слишком велик? Но что тогда остается?»
Военная подготовка привила мне чувство внутреннего позитива, и на службе часто приходилось искать нестандартные решения серьезных проблем, потому что жаловаться некому, и никакие отговорки в таких ситуациях не помогают. Я еще раз внимательно просмотрел видео, снятое беспилотником. «В конце концов, какого черта…» – подумал я и решил действовать. Выбор был сделан, однако я никому его не навязывал. Будучи лидером команды, обрабатывавшей маршрут, я лишь подал пример остальным, а пойдут они следом или нет – это их дело и их выбор. Однако позже, через несколько дней, когда мы едва ползли по этому ребру вместе с Гелдженом, провешивая веревки и тщательно страхуясь, и я готов был свалиться от усталости, подумалось, что тот гид-шерп, пожалуй, был прав.
После дня тяжелой работы на ребре мы остановились где-то между лагерями II и III. Вечерело, и подниматься дальше по такому сложному рельефу было небезопасно, но спускаться на ночь во второй лагерь не хотелось, потому что на следующий день пришлось бы вновь подниматься здесь, тратя время и силы. Поэтому мы закрепили палатку на острие ребра примерно на тридцати крюках и устроились на ночлег прямо над пропастью. Стоило просто повернуться во сне, и нас бы ждало падение и верная смерть.
Однако это оказалась не самая большая проблема. Когда еще утром мы решили отправиться в лагерь III, я предполагал добраться до него и спуститься во второй лагерь за день. Поэтому не имело смысла брать с собой спальные мешки, продукты и горелку, налегке идти проще. Ситуацию усугубляло то, что продукты в лагерь III планировалось занести только днем позже. И теперь, заночевав на открытом ребре без спальников, еды и питья, мы стали замерзать. Кроме того, начиналось обезвоживание. Не сумев добраться до третьего лагеря в запланированные сроки, мы оказались в ситуации, когда стоило отказаться от восхождения. Project Possible оказался под угрозой.
Если мы сейчас не продвинемся дальше, то застрянем на отрезке между вторым и третьим лагерями как минимум на несколько дней, и тогда точно придется сдаться. Но сделать так не позволяла гордость за гуркхов и за британский спецназ – я не имел права портить их репутацию и не мог потерять лицо и отступить. И тогда я вышел в эфир на общей волне для всех экспедиций и спросил, не согласится ли кто помочь.
– Ребят, в настоящий момент мы не можем подняться выше. Если спустимся во второй лагерь, то на восхождении можно будет поставить крест. Поэтому я останусь здесь и попробую пройти дальше. Но… нам нужна горячая еда. Может кто-то добраться до нас и принести горелку и немного лапши?
Призывы остались без ответа. Это не поколебало моей решимости. Кроме того, в бою случалось так, что возможность поесть отсутствовала в принципе, да и с водой бывало туго, так что не привыкать.
– Будем пока сидеть здесь, – решительно сказал я Гелджену.
Но едва мы как-то устроились на ночлег, надеясь, что ночью не поднимется ветер и нас не сбросит с ребра, как рация ожила. Сквозь треск помех послышался голос:
– Нимсдай, если никто не пойдет из лагеря II, я могу принести немного воды и еды из базового лагеря.
– Кто это?
– Гесман.
– Гесман?
Гелджен улыбнулся. Гесман попал в команду по рекомендации Мингмы и считался наименее опытным из нас. И несмотря на это, он собирался отправиться в одиночку по голландскому ребру, в то время как более опытные альпинисты и гиды на Аннапурне проигнорировали мою просьбу. Это было очень круто.
– Нет, брат, – сказал я, – все в порядке, мы справимся.
Я чувствовал себя счастливым. Слова Гесмана вселяли уверенность и давали надежду. Если наименее опытный в Project Possible оказался таким же бесстрашным и целеустремленным, как профи, то можно сказать, я создал свой отряд спецназа. Мы уже лучшие из лучших. Отборочные испытания были пройдены.
* * *
Поднявшись по голландскому ребру и обработав маршрут до третьего лагеря, мы вернулись на базу, и началась подготовка команды и сопровождающих шерпов к штурму вершины. План выработали следующий: мы с Мингмой идем впереди, а коммерческие клиенты в сопровождении Сонама следуют по уже проложенному пути. Обрабатывавшая маршрут группа собиралась добраться до второго лагеря и заночевать там. Днем позже мы пойдем по голландскому ребру, отдохнем в третьем лагере, прежде чем начать обработку маршрута до лагеря IV. И уже оттуда планировалось в течение всего дня идти выше, торя путь в глубоком снегу и провешивая перила.
Если все пойдет по плану, мы встретимся с остальными участниками восхождения в четвертом лагере, когда спустимся туда, обработав маршрут до вершины. В этом случае мы сможем дойти до высшей точки все вместе. Это будет первый подъем на восьмитысячник в рамках проекта. Я был готов, однако провешивание перил означает подъем большого количества тяжелых веревок наверх на себе. Обычно мой рюкзак весил от двадцати до тридцати килограммов, и большую часть этого веса составляли как раз веревки.
Ввиду того, что приходилось тропить, нагрузка была очень большой, хотя по мере подъема рюкзак становился легче – обычно к концу очередного отрезка маршрута он весил не более десяти килограммов. Я также всегда брал совсем немного еды и воды. На восхождении я никогда не употреблял какие-либо энергетики и тому подобные вещи, а просто ел, что хотелось. Часто мог работать на «топливе» из риса с жареными яйцами и сушеной курице. Заранее приготовленными рационами я не пользовался – это слишком неудобно. Что касается жидкости, то пил я немного и часто даже приберегал воду, чтобы отдать ее на штурме вершины кому-нибудь из команды. Военная служба приучила довольствоваться малым. В горах я обычно всегда брал литр кипятка в термосе. Фокус в том, что кружку можно набить снегом, потом плеснуть немного кипятка и получить, таким образом, питье. Так что термоса обычно хватало на штурм вершины.
Весь этот груз на плечах хоть и не сильно, но тормозил. Однако после двух дней тяжелой работы выдалась возможность отдохнуть несколько часов в четвертом лагере, пока не подтянулись остальные члены экспедиции. Я устал, но сил оставалось достаточно, и, когда я вытянулся в палатке, в голову внезапно пришла мысль – а не подняться ли без кислорода? Бескислородное восхождение на восьмитысячник считается «чистым стилем» в высотном альпинизме.
Когда Райнхольд Месснер и Петер Хабелер в 1978 году стали первыми, кто поднялся на Эверест без кислорода, это справедливо назвали одним из величайших достижений в альпинизме. Это восхождение стало настолько большим шагом вперед, что многие вообще не поверили в его реальность. Чтобы заставить скептиков замолчать, Месснер вновь поднялся на высочайшую гору, но уже в одиночку и из Тибета. Восхождение далось очень тяжело, но он смог.
Еще в 2016-м я дал себе слово, что буду подниматься на восьмитысячники только с кислородом. То восхождение показало, сколь важно иметь при себе кислородный баллон, чтобы помочь пострадавшему на горе. Нельзя исключать, что и в ходе Project Possible возникнет подобная ситуация. А я никогда не прощу себе, если не смогу помочь. Кроме того, стоило принять во внимание, что в нынешней экспедиции я вел на Аннапурну коммерческих клиентов. Если с клиентом что-то случится, шансов спустить пострадавшего с горы гораздо больше с кислородом.
И все же, несмотря на все эти доводы, хотелось рискнуть. (У меня по-прежнему оставался баллон с собой на случай, если кому-то понадобится.) Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что высота все же повлияла на мою способность размышлять, недостаток кислорода в крови способствовал тому, что я решил поддаться этому соревновательному духу. Благодаря этому стремлению я, будучи подростком, отправлялся бегать по ночам в Читване, а затем искал дополнительную нагрузку при подготовке к отборочным состязаниям в британский спецназ. Теперь это стремление толкнуло на риск на Аннапурне, и все потому, что мне бросил вызов другой альпинист.
Все началось неделей ранее. Однажды, когда я отдыхал после очередного этапа обработки маршрута, альпинист из Европы по имени Стивен (он был участником другой экспедиции на горе) позволил себе замечание относительно моих восхождений с кислородом. Стивен был хорошим спортсменом, бегал сверхмарафонские дистанции и гордился этим.
– Мое тело позволяет восходить на большие горы без кислорода, – сказал он, когда мы познакомились.
– Круто, брат, – ответил я, – однако у каждого свои резоны идти так, как он хочет.
Я почти сразу же забыл об этом разговоре, однако довольно скоро выяснилось, что Стивен не командный игрок. Он ни разу не предложил помощь с обработкой маршрута, как это делали гиды-шерпы из его экспедиции, а предпочитал отдохнуть, почаевничать и поболтать. Несколько дней спустя мы с Мингмой, Сонамом, Гелдженом и Гесманом отмечали хорошую работу на маршруте, мимо палаток прошел Стивен. Мне хотелось, чтобы члены экспедиций, работавших на горе, относились друг к другу дружески. Я приветствовал Стивена и предложил ему бутылку пива.
– Извини, но я на восхождении, – ответил он сухо.
– Да мы все здесь на восхождении, – сказал я.
– Да, но вы идете с кислородом.
Это уже был вызов. Альпинистское сообщество уже не раз дискутировало на тему того, что члены команды Project Possible ходят с кислородом, и это, конечно, не могло не раздражать.
– Да, мы используем кислород, – сказал я, – но только выше четвертого лагеря. А тебе не пришлось прокладывать маршрут к третьему лагерю, это сделали мы, так что будь проще.
Больше никто ничего не сказал, но как только начался штурм вершины, соревновательная жилка во мне взяла верх. Возникла небольшая пауза, когда все, кто шел к вершине, собирались в третьем лагере. Моей команде предстояло на следующий день обрабатывать маршрут до лагеря IV. Остальные отдыхали, и, судя по всему, они действительно нуждались в отдыхе, особенно Стивен. Несколькими часами ранее я наблюдал, как его группа далеко внизу начала трудный подъем по голландскому ребру и, когда они наконец поднялись к нам, Стивена вырвало. И в рвоте была кровь. Мне стало его очень жалко.
Если бы он был моим клиентом, я бы отправил его вниз сейчас же с сопровождением. Имелись все возможности, используя кислород, увеличить шансы Стивена на быстрое восстановление. Но он не сдавался, наоборот, сказал, что по-прежнему в форме и готов идти наверх.
Когда сутки спустя я отдыхал в палатке четвертого лагеря, в голову и пришла эта мысль: пойти на вершину без кислорода. Это заставит критиков замолчать.
По логике, расчет был верен. Это первый восьмитысячник в рамках проекта. Я чувствовал себя отлично. Аннапурна лишь немного «залезает» вершиной в «зону смерти», поэтому мысль о бескислородном восхождении была очень заманчивой. Однако когда я поделился мыслями с Мингмой, он покачал головой. Он считал, что вся команда потеряет скорость, если я буду подниматься медленнее обычного.
– Нам нужна твоя напористость, Нимсдай, – сказал он.
Я попытался убедить его, изложив свои соображения:
– Я и так все время впереди, веду за собой экспедицию. Я знаю, что в состоянии подняться на любую гору без кислорода.
Было понятно, что переубедить Мингму вряд ли получится, но я пытался настоять на своем:
– Слушай, только чтобы эти чертовы критики замолчали, давай я схожу без баллонов?
– Нет, Нимсдай, – засмеялся Мингма.
Не принимать во внимание его слова было нельзя. Его дядю Дордже называли одним из лучших восходителей в непальском альпинизме, и он передал свои знания Мингме, который теперь считался одним из лучших гидов даже среди шерпов.
Я понимал, что Мингма прав, и вспомнил о своем убеждении, которого придерживался, когда еще только мечтал попасть в гуркхи, – ничего никому не надо доказывать. Кроме того, не стоило забывать и об обещании не восходить без кислорода. Такими темпами нарушение обещаний быстро войдет в привычку. А вредные привычки чреваты неудачами.
Поэтому я решил идти с кислородом. Да и времени на эксперименты не оставалось. Чтобы действовать эффективно в бою, желательно по возможности избегать любых отвлекающих факторов – жары, голода, обезвоживания, эмоций. Такой же подход я использовал и на восхождениях, и Аннапурна не была исключением. Я понимал, что штурм вершины дастся тяжело даже с кислородом. Оставалось набрать еще километр по вертикали, и на некоторых участках мне вновь пришлось прокладывать путь по пояс в снегу, хотя склон был не настолько отвесный, и мы обошлись без провешивания веревок. Затем следовал трудный отрезок по обледеневшей скале, а потом еще один скальный и весьма сложный участок перед самой вершиной. Команда вышла из четвертого лагеря в девять вечера, это означало, что большинство членов группы, которая обрабатывала маршрут, теперь ведут коммерческих клиентов из расчета один клиент – один гид. Из-за этого работа будет еще напряженнее, потому что теперь только мы с Мингмой могли прокладывать путь. У нас могло просто не хватить сил, поэтому я подозвал всех гидов.
– Ребят, каждый торит тропу по десять минут, – сказал я. – Кто может двадцать, давайте двадцать. Задействуйте все внутренние ресурсы. Когда ведущий устает – отходит в сторону и ждет, чтобы встать в конец очереди. Так мы не потеряем скорость.
Имея четкие инструкции, мы провесили веревочные перила, при этом каждый тропил по очереди. И так мы восходили, пока не показалась вершина Аннапурны. Мы знали, что по проложенным следам пойдут остальные экспедиции, что они надеются на обработанный нами маршрут, но я был уверен, что мы справимся с задачей.
После восхождения на Дхаулагири оказалось, что моя зона комфорта наступает примерно на высоте восьми километров – когда остальные начинали сдавать, я, наоборот, чувствовал себя лучше. Я твердо стоял на ногах, неуверенность и страх, замедлявшие других, у меня не возникали. Я редко задавался вопросом, удастся ли достичь поставленной цели. А если вдруг и появлялись сомнения, я тут же вспоминал о своем новом «боге»: доказать миру, что воображение – величайшая сила.
Во время предыдущих экспедиций эйфория от удачного восхождения наступала за несколько метров до вершины. В такие минуты альпинист понимает, что самая тяжелая работа позади и осталось сделать всего несколько шагов. Однако на вершине Аннапурны я не испытал ничего подобного – ни радости, ни ярких эмоций. Помимо простого осознания, что повезло, что я остался жив, не покидало воспоминание о лавине на склоне – слишком близко прошла смерть. Любому восходителю, идущему на столь рискованную гору, как Аннапурна, нужна удача. Это помимо стандартных требований, необходимых на восьми тысячах, – силы, упорства, сплоченности команды и позитивного мышления. Условия восхождения были тяжелые, но в 15.30 мы в прямом смысле слова оказались выше этого.
Я недолго любовался видами, открывавшимися внизу, зубцами окрестных вершин, видневшихся из облаков. Отсюда хорошо просматривалась Дхаулагири. Где-то внизу, под горой, находилась моя деревня – Дана. Что ж, я добился успеха на родине. Возможно, чувство эйфории нивелировалось вследствие большого количества проблем, которые предстояло решить. Я знал, что работы еще очень много.
И как, в конце концов, удастся собрать запланированную для проекта сумму?
Но теперь первая вершина за нами, и дальше я не колебался. Я записал короткое сообщение, в котором поблагодарил всех спонсоров и попросил их продолжать финансирование Project Possible. Момент был более чем подходящий – я отчаянно нуждался в спонсорской поддержке. Начиная с этого дня, 23 апреля 2019 года, отсчет пошел, и весь мир смотрел на меня. Гонка началась.
11
Спасай!
– Нимс. Нимсдай!
Я проснулся оттого, что кто-то кричал – звал меня. Вздрогнув в спальном мешке, я открыл глаза. Я лежал в палатке в четвертом лагере на склоне Аннапурны. Начинался новый день. За минувшие две недели едва удавалось поспать, и после штурма вершины сил почти не оставалось. Точнее говоря, сейчас было совсем плохо: ноги и спина болели. После вершины мы с Мингмой и Гесманом, добравшись до лагеря, сразу же залезли в палатки отдыхать и восстанавливаться. Но, как оказалось, кое-что случилось. Один из шерпов ходил от палатки к палатке в панике и просил о помощи.
– Нимс, мне пришлось оставить клиента наверху, – в голосе шерпа слышалось отчаяние. – У него кончился кислород, у меня оставалось совсем немного, и я отдал ему свой баллон, наказав, чтобы продолжал спускаться, а сам отправился за помощью. Но боюсь, уже слишком поздно. Я даже не знаю, где он сейчас…
Я понял, о ком шла речь, – о 48-летнем враче из Малайзии Кин Вуй Чине, довольно опытном восходителе. Доктор Чин принимал участие в пудже в базовом лагере вместе с нами. Мы с ним выпили немного, и я помню, как он с улыбкой наблюдал за церемонией пуджи. Потом мы даже немного потанцевали и сделали селфи.
Я также видел их обоих с шерпом на вершине. Они выглядели немного уставшими, но не обессилевшими и делали снимок за снимком. Я предупредил их тогда:
– Ребята, быстрее начинайте спуск, внизу отпразднуем.
Если бы я знал, что у Чина заканчивается кислород, то без вопросов отдал бы ему свой баллон. Возможно, гид не ожидал, что малайзиец сможет дойти до вершины, возможно, переоценил способности клиента. В любом случае очевидно, что в расчетах имела место ошибка.
– Думаю, что он умрет, – сказал шерп. – Нимс, можешь помочь?
Я кивнул. Не хотелось думать, что доктор Чин останется на горе навсегда. Поскольку уже доводилось оказаться в подобной ситуации на Эвересте, я, наверное, в тот момент был наиболее опытным из всех на Аннапурне, чтобы осуществить спасательную операцию. Вновь идти наверх – значило очень сильно рисковать, но я готов был взяться за дело при одном условии – если нас снабдят запасом кислорода. Мы сильно устали, а на поиск пострадавшего и его спуск потребуется много сил.
– Я готов провести спасработы, но потребуется помощь страховой компании – нужно доставить на гору кислородные баллоны, так мы сможем добраться до Чина.
Шерп тупо посмотрел на меня.
– Послушай, – сказал я, – во-первых, я не знаю, жив ли этот человек. Во-вторых, никто не будет лазить там, на высоте, и искать его без кислорода, это подвергает опасности всю мою команду, и я не могу идти на такой риск, тем более что он, скорее всего, уже мертв.
Мы связались с базовым лагерем, но к шести утра наши запросы относительно заброски кислорода на гору остались без ответа.
Пока не стоило даже и пытаться делать что-либо – без баллонов это бессмысленно. Но и сидеть сложа руки не хотелось. Что можно предпринять? И тут я вспомнил про беспилотник. Вытащив его на утреннее солнце, я попытался отогреть его и запустить – возможно, удалось бы узнать местонахождение доктора Чина или хотя бы определить район поисков. Но мотор не заводился. После нескольких попыток эту затею пришлось оставить.
Я вновь связался с базой, но новостей не было, поэтому я с грустью отправился в базовый лагерь с мыслью о том, что гора забрала еще одну жизнь. Мы спустились где-то к десяти вечера. Я был измотан и физически, и морально, но все же не настолько, чтобы не выпить виски. Попытка заглушить мысли о том, что наверху остался человек и каково теперь его семье, растянулась до трех ночи. Эта ситуация, кроме того, хороший урок – пример того, что однажды в таком же положении могу оказаться и я.
Я слышал, как подходили к палаткам другие альпинисты, спускавшиеся с горы, и не мог отвязаться от мыслей об умирающем. Но все же поздно ночью получилось заснуть. Однако спустя несколько часов пришлось пробудиться – меня звал Мингма. Переход ото сна к действительности был долгим и медленным, в конце концов стало понятно, что история получила продолжение.
Какого черта?
– Нимсдай, доктор Чин… Они его видели, он все еще жив!
Я услышал, как подлетает вертолет. Значит, они вызвали машину для поисково-спасательной операции.
– Ты уверен?
Он кивнул:
– Да, брат.
– Ладно, давай посмотрим, что получится. Мы полетим наверх на вертолете, я подготовлю спасательную команду.
Я быстро оделся, обдумывая дальнейшие шаги. Потом опубликовал запись в социальных сетях, надеясь, что кто-то из подписчиков сможет так или иначе помочь.
Требуется помощь. Кин Вуй Чин находится на горе, он по-прежнему жив.
Необходимые действия: убедить страховую компанию санкционировать спасательную операцию.
Просьба: кто контактирует со СМИ, можете помочь нам?
Ситуация на данный момент: моя команда ждет в базовом лагере доставки вертолетом шести кислородных баллонов. Это произойдет только в том случае, если страховая санкционирует такой вылет.
Давайте спасем жизнь человека.
Я собрал необходимые вещи, забрался в вертолет, и мы полетели наверх, в район, где в последний раз видели Чина. И вскоре мы увидели его! На льду лежал человек в ярко-красном костюме, его трепал ветер, и он махал нам рукой.
– Это Чин, – крикнул я пилоту, – надо спуститься туда!
Мы теперь обязаны были помочь. Я представил себя на месте пострадавшего: вот я вижу вертолет, машу пилоту, и мне машут в ответ… Это спасение! Чин видел, что помощь на подходе, и лишить его надежды было бы очень жестоко. Он мог бы просто не вынести психического напряжения.
Несмотря на то что восхождение отняло много сил, а вторая группа уже обработала маршрут на Дхаулагири до лагеря II, надо было провести спасработы. Больше всего угнетало то, что Project Possible повис на волоске – погодное окно на Дхаулагири заканчивалось, надвигалась буря, и если я не взойду на вершину в ближайшие пару-другую дней, собьется график всего проекта. А стоит исключить лишь одну гору из расписания, отложив ее на потом, и шансы завершить проект вовремя будут близки к нулю.
Мы вернулись в лагерь, я рассказал Гесману, Мингме и Гелджену об увиденном и изложил план. Нам сообщили, что супруга доктора Чина финансирует спасательную операцию самостоятельно (команда Project Possible за свою работу не взяла ни копейки), и кислородные баллоны уже отправлены.
– Мы не можем оставить его там, – сказал я. – Это очень трудная гора, но думаю, удастся спустить его. Я никогда никого не бросал в бою и в горах тоже не брошу.
Провести заброску на вертолете прямо к месту, где находился Чин, было очень рискованно. Поэтому мы надели обвязку, и каждый привязался к вертолету длинным тросом. Взлет дался тяжело, требовалась недюжинная выдержка, особенно в момент, когда трос натянулся и меня оторвало от земли. Вертолет поднимался все выше, и неприятных ощущений прибавлялось. Несмотря на защитные очки и надетую маску, ветер сек лицо, обжигая кожу. Поле зрения резко сузилось – из-за скорости полета и работающих над головой лопастей я видел искаженную картинку.
Нельзя было позволить страху взять верх, наоборот, важным было суметь получить удовольствие от полета. Примерно пять минут я болтался в воздухе на высоте ста – ста пятидесяти метров над снежно-каменным склоном горы, пока пилот пытался найти подходящее место для высадки.
Во время службы в спецназе мне приходилось спускаться по веревке с вертолета в быстро движущуюся лодку либо на крышу постройки, в которой находился противник. Можно сказать, я привык к таким операциям, однако высадка на склон одной из самых опасных гор в мире – это совершенно другое, хотя, по крайней мере, уже хорошо, что никто стрелять в меня не станет.
Высадившись на склоне, мы направились к месту, где лежал Чин. Путь был нелегким. Когда несколькими днями ранее мы обрабатывали маршрут к вершине, то расстояние от зоны высадки до места, где находился пострадавший, преодолели за восемнадцать часов. На этот раз мы прошли эту дистанцию гораздо быстрее – за четыре часа, потому что были на адреналине – эдакая команда Усейнов Болтов от альпинизма. Мы поднимались и поднимались и наконец увидели Чина. Больше всего я боялся, что все старания напрасны. Он был очень плох и не отреагировал на наше появление. Однако он видел нас, и я потряс его за плечи.
– Эй, доктор Чин, – сказал я ему, – все будет хорошо!
Я осмотрел пострадавшего, насколько позволяла обстановка. Судя по всему, ему осталось недолго. Чин провел на этой высоте около полутора суток. Одна рука полностью обморожена, лицо и ноги тоже в плохом состоянии. Стало понятно, что, даже если удастся спустить его живым, он останется инвалидом. Тем не менее что-то подсказывало, что малайзиец еще не сдался. Он пытался говорить. Нужно проверить, насколько ясно он мыслит.
– Доктор Чин, сколько людей видишь перед собой? – крикнул я и прижался ухом к его губам, чтобы расслышать ответ.
– Четыре.
Что ж, он был в сознании.
– Ты молодец, брат! Сможешь пить?
– Вода…
Я осторожно поднес флягу к его губам и держал, пока он пил. В это время остальные уложили его в спасательные сани. Нельзя было терять ни минуты. Солнце садилось, и вертолет уже не мог эвакуировать нас из-за темноты. Доктора Чина нужно было как можно быстрее доставить в укрытие, где мы могли бы ухаживать за ним и обогревать в ожидании утра, когда прилетит вертушка.
Мы спустили его до четвертого лагеря и забрались в нашу палатку. Мы старались, чтобы Чин не терял сознания, растирали его – улучшали циркуляцию крови в теле. Я попытался снять с него ботинки, чтобы согреть ноги, но этого сделать не удалось – ботинки примерзли, и отделить их от кожи не получилось даже с помощью ножа. Сначала надо было отогреть их так, чтобы оттаяли.
На протяжении ночи надежда сменялась отчаянием. Порою казалось, что мы спасем его. Когда я видел, что он начинает терять сознание, то пытался вернуть его в этот мир:
– Соберись с силами, ты сможешь, – говорил я ему.
Чин стонал в ответ. Но иногда было очевидно, что он уходит. И тогда я начинал сомневаться в целесообразности этой затеи.
– Черт, правильно ли мы поступили, взявшись за это? – спросил я Мингму. – Он может умереть, и получится, что мы зря рисковали нашими жизнями.
Чин испытывал сильную боль. Его легкие клокотали при каждом вдохе, и было понятно, что он держится из последних сил. Мне доводилось сталкиваться с такими ситуациями в бою, когда оказывал первую помощь раненым солдатам. У человека, который долго в одиночку боролся, чтобы выжить, наступает упадок сил в момент, когда приходит помощь. Потому что теперь он отдается на волю спасателей, можно сказать, снимая с себя ответственность. Его выживание теперь зависит от других.
Сейчас возникла такая же ситуация, доктор Чин расслабился, а для человека в его состоянии на такой высоте это очень опасная ситуация.
Мы тоже вымотались. Сутки назад мы взошли на вершину Аннапурны, на следующий день уже снова поднимались наверх в рамках спасательной операции, не жалея сил, а теперь надо было согревать Чина до утра, поддерживая его жизнь. Мы продолжали все возможные манипуляции, пока наконец ранним утром я не почувствовал, что моя голова тяжелеет и… БАХ! Мне обожгло ноги. Это Мингма шлепнул меня изо всех сил.
– Проснись, Нимсдай! – крикнул он. – Очнись!
Я вздрогнул и пришел в себя. Чтобы взбодриться, я стал энергично шлепать себя руками по щекам, Гесман и Гелджен таким же образом не давали заснуть себе. Это было все, что мы могли сделать, чтобы не отрубиться. Затем кому-то из нас пришла в голову идея кричать друг на друга. Возможно, со стороны это казалось безумием: четыре мужика в палатке орут друг на друга над тяжело обмороженным человеком в надежде, что смогут согреть его теплом своих тел. Но отчаянные ситуации требуют отчаянных действий. Засни мы, и Чин наверняка бы умер.
Я осмотрел пострадавшего, насколько позволяла обстановка. Судя по всему, ему осталось недолго.
Следовало еще правильно рассчитать время. Согласно плану, вертолет забирал нас из третьего лагеря, и спуститься туда необходимо точно вовремя. Если придем раньше, Чину придется ждать машину на ветру и на холоде. В случае опоздания не факт, что вертолет сможет вылететь вновь в тот же день. Любой промах означал, что пострадавший не попадет в больницу, а у него каждая минута на счету.
Я посмотрел на часы – до восхода солнца оставалось два часа. Мы вовремя спустили Чина в третий лагерь – вскоре подлетела вертушка. Мы пристегнули сани с пострадавшим к тросу, и его эвакуировали в госпиталь в Катманду.
Подобные эвакуации в Непале проводятся нередко, однако есть свои особенности. Из-за дороговизны полетов спасательная команда обычно спускается с горы самостоятельно. Потому что забирать со склона каждого в отдельности вертолетом – слишком дорого. Прочелночить туда-сюда четырежды – значит добавить к счету десятки тысяч долларов. Но в этот раз мне предложили спуститься с горы на вертушке.
– Сначала спустите мою команду, – ответил я. – Я пойду последним.
Было понятно, что, если сначала вертолет заберет меня, он вряд ли вернется за остальными членами команды – это слишком дорого. Однако одного меня вряд ли оставят, учитывая, сколько сил я приложил для спасения доктора Чина. Кроме того, я уже заработал определенную репутацию и известность, так что «забыть» меня на горе они просто не смогли бы. Чтобы быть уверенным, что вся команда в целости и сохранности спустится с Аннапурны и никто не станет играть с нами в игры, следом за доктором Чином в базовый лагерь вертолетом отправились Мингма, Гелджен и Гесман.
Я привык к таким операциям, однако высадка на склон одной из самых опасных гор в мире – это совершенно другое, хотя, по крайней мере, уже хорошо, что никто стрелять в меня не станет.
Когда я прибыл на вертолетную площадку госпиталя, куда ранее доставили доктора Чина, о его спасении стало известно общественности. В госпитале уже находилась его супруга, а меня, едва я сошел с вертолета, окружила толпа журналистов.
В отделении интенсивной терапии я встретился с миссис Чин. Она явно испытывала облегчение, но не могла сдержать эмоций.
– Большое спасибо вам, – сказала она, – я не знаю, что еще сказать. Врачи не уверены, выживет ли он.
– Он хочет жить, – ответил я. – Там, наверху, он сражался за жизнь тридцать шесть часов. Мы сделали все, что могли, чтобы помочь ему.
Я был рад, что мистер и миссис Чин теперь вместе, но случившееся заставило вновь задуматься об опасности высотного альпинизма и ценности человеческой жизни. Эта ситуация на Аннапурне стала еще одним напоминанием о том, что события на горе выше восьми километров могут развиваться по самому непредсказуемому сценарию и привести к катастрофическим последствиям, хотя любой, кто отправляется на восхождение, знает, на что подписывается. Горная болезнь или тяжелое увечье уже мало кого шокируют, подобные вещи на Аннапурне происходят слишком часто.
Если я встану перед выбором: умирать долго от старости либо погибнуть в бою или во время восхождения, то предпочту последнее. Лучше сгореть быстро и потухнуть, чем долго тлеть. Оставалось понять, как к этому относится доктор Чин.
* * *
Закончив все дела в Катманду, мы приготовились к вылету в базовый лагерь Дхаулагири. Я был расстроен. Во-первых, я негодовал из-за того, как долго доктор Чин оставался на горе без помощи, во-вторых, возникла угроза для Project Possible.
Из-за спасработ мы пропустили погодное окно на Дхаулагири. Вследствие мощной бури уже провешенные перила оказались под толщей снега и, судя по всему, найти их вряд ли получится. Кроме того, ураганный ветер снес и порвал наши палатки в верхних лагерях. Когда мы с Гесманом, Мингмойе и Гелдженом прибыли на вертолете в базовый лагерь, моральный дух ребят, дожидавшихся нас у подножия горы, был на самом низком уровне. Кроме того, припасы также подошли к концу. Мы сели в лужу.
Я понимал, что на гору надо подняться быстро, но сила духа и единство цели всей команды проекта не менее важны. Подготовка экспедиции ничем не отличалась от подготовки солдат к бою: нужны цель и мотивация. Но еда и хороший отдых тоже значат много. Если не отводить время на отдых и восстановление, то команда потерпит поражение на поле боя. Поэтому я сообщил ребятам, что мы уходим с горы, чтобы немного развеяться, выпить и потанцевать. Мы поехали в Покхару и веселились там целую неделю. Даже взяли напрокат несколько мотоциклов, чтобы погонять как следует по окрестным полям.
Настроение у ребят поднялось, и результат не заставил себя ждать. 12 мая, в половине шестого вечера, мы стояли на вершине Дхаулагири. На протяжении двадцати часов нам пришлось выстаивать на ветру, который дул со скоростью семьдесят километров в час, пробиваться через снежные заносы, и все это в плотной облачности. Мы потратили очень много сил. Большую часть пути прошли в альпийском стиле, то есть без предварительной обработки маршрута, за исключением сложных мест, в частности скальных стен. Это было опасно, но я знал, что могу вести за собой на гору высококвалифицированную альпинистскую команду в экстремальных погодных условиях. Едва ветер ненадолго стихал, мы все рвались вверх, пытаясь подняться как можно выше, пока позволяли условия. Затем налетал новый шквал, и приходилось ждать следующей паузы в буре.
Роптать на судьбу просто не оставалось времени. Я знал, что нельзя уступать чувству страха или усталости. Периоды отдыха длились не более пяти минут, после чего я вставал и шел первым, прокладывая путь в глубоком снегу. Лучше всего было подавать пример остальным. Но стараясь действовать быстро, я, тем не менее, не хотел подвергать риску жизни товарищей по команде. Когда у Рамеша началась горная болезнь, я приказал ему уходить вниз.
Тяжело приходилось и Кесангу. Несмотря на имевшийся опыт восхождения на восьмитысячники, у Кесанга не было такой выносливости, как у его старшего брата Мингмы, и, похоже, из-за сильной нагрузки он стал сдавать. Помимо этого, его здорово донимала зубная боль, и, чем ближе мы поднимались к «Зоне смерти», тем хуже ему становилось. Время от времени Мингма помогал ему, пока остальные лезли дальше. Я волновался.
Кесанг не настолько силен, как Мингма. Получится ли у него? И тут вдруг я подумал о том, что, если, не дай бог, оба брата попадут под лавину или провалятся в трещину, у их семьи не останется кормильца. Как ни странно, Кесанг, похоже, думал о том же. Когда мы наконец добрались до вершины, он хлопнул меня по плечу и сказал:
– Наверное, неправильно, что мы с братом идем на гору одновременно. Если что-то пойдет не так, кто будет заботиться о родных?
Я привлек его к себе и сказал:
– Брат, обещаю, мы вернемся домой вместе.
И я быстро повел команду вниз. Временами казалось, что гора злится на нас все больше. Буря усиливалась, и порою из-за ветра было невозможно держать глаза открытыми, они буквально горели, хотя я шел в защитных очках. Однако на пути к базовому лагерю я вдруг осознал, что в отношениях всех членов команды произошел некий сдвиг. Еще на Аннапурне Гесман показал, что мы – элитное альпинистское подразделение. Теперь же между всеми нами возникла уникальная связь, потому что ставки, по которым велась игра, были очень высоки.
Теперь я знал, что можно положиться на Мингму и Гелджена во время поисково-спасательной операции. Лакпа Денди также проявил себя с лучшей стороны в ходе экспедиции гуркхов на Эверест. А борьба за выживание в тяжелейших условиях на Дхаулагири сблизила нас всех. Отныне я мог рассчитывать на ребят так же, как и они на меня. Как и в Лодочной службе, мы работали на всю катушку, стремясь к совершенству.
И эти взаимное доверие и поддержка очень пригодились, чтобы выстоять на восхождении на Канченджангу.
12
Навстречу тьме
Канченджанга – третья по высоте вершина мира (8586 метров) – потенциально должна была стать самой трудной в рамках первой фазы Project Possible. Это может казаться странным после Аннапурны с ее самым большим количеством жертв, однако Канченджанга – трудный восьмитысячник. Мало кому улыбалась удача и хватало сил и стойкости, чтобы взойти на эту гору, потому что штурм вершины из лагеря IV, который находится на высоте 7750 метров, – крайне тяжелая работа. До вершины остается почти вертикальный километр, но альпинисту нужно преодолеть гораздо большее расстояние, а глубокий снег на склонах почти до самого вершинного гребня сильно затрудняет восхождение.
На гребне альпинист вынужден противостоять сильным ветрам и страшному холоду. Кислорода в воздухе на этой высоте всего 33 % от нормы, а рельеф – самое настоящее минное поле: разрушенный выветренный скальный массив, покрытый снегом и льдом. Ветер несет снег с такой скоростью, что из-за него почти ничего не видно, и путь кажется бесконечным, а вершина недосягаемой. И многие альпинисты сдавались и поворачивали назад, так и не дойдя до высшей точки. Если на Эверест за сезон в среднем восходит около трехсот человек, то на Канченджангу – всего двадцать пять.
Не могу сказать, что эта гора вызывала страх. Мы уже взошли на два восьмитысячника, сделав это вдвое быстрее, чем среднестатистические экспедиции, при этом подниматься пришлось в тяжелых условиях. Однако мы вымотались. На Дхаулагири команда пять суток напролет обрабатывала маршрут и выкапывала занесенные снегом веревки, каждый из нас нес тридцатикилограммовый рюкзак. Это не могло не сказаться.
Команда прибыла в базовый лагерь Канченджанги 14 мая, и оставалось немного времени, чтобы отдохнуть, набить животы мясом жареных цыплят, купленных в ближайшей деревне, и обсудить последовательность действий на ближайшие двадцать четыре часа.
Восходить планировалось в быстром темпе и в сжатые сроки, а не рассиживаться, теряя по целым суткам в каждом из высотных лагерей, как это делают в стандартных экспедициях. Впрочем, скорость обусловливалась необходимостью. Мы уже адаптировались к большой высоте на предыдущем восьмитысячнике, а ввиду угасающих сил любая задержка грозила дополнительной тратой энергии, что могло привести к неудаче. Я готов был заснуть в любое время в любом месте, Гесман и Мингма, которые также вышли на штурм вершины, устали не меньше моего.
Мы отправились на гору с боевым настроем и быстро добрались до первого лагеря, идя в хорошем темпе. Рельеф был полон скрытых трещин. Нижняя часть склона Канченджанги известна мощными лавинами и камнепадами, грозящими похоронить ничего не подозревающего альпиниста, погода тоже была против нас.
С утра камни все были замерзшими, но днем солнце растапливало лед, что провоцировало сход небольших обвалов. Приходилось по очереди выполнять функцию часового: пока один осматривал близлежащее пространство вверху на предмет возможных камнепадов, двое других быстро перемещались до ближайшей безопасной точки. В случае угрозы часовой кричал: «Камни!» – и все дружно прятались в укрытие. Поначалу эта тактика показала хорошие результаты, и мы быстро поднимались, не теряя понапрасну силы.
– Мы, черт возьми, заберемся на гору так быстро, как сможем, братья, – вскричал я. – Если тяжело дышишь из-за работы, заснуть не получится.
В пять вечера в первом лагере мы переоделись в высотные комбинезоны. Группы альпинистов из других экспедиций на горе в семь вечера начинали штурм вершины из четвертого лагеря. (На Эвересте, где самый большой перепад высот от лагеря IV до вершины, восходители обычно стартуют около девяти вечера.) В темноте высоко вверху я увидел свет их налобных фонарей и забеспокоился. Расстояние от верхнего лагеря до высшей точки выглядело большим.
Нужно было двигаться быстро, если хотим добраться до вершины вовремя, но мой оптимизм пошел на убыль, когда я увидел, что Гесман стал отставать. Он прикладывал много усилий, чтобы соблюдать заданный нами с Мингмой темп, в котором мы поднимались по веревочным перилам. Я чувствовал себя бодрым, идя с нужной скоростью, поэтому вынужденные остановки, чтобы дождаться Гесмана, несколько тревожили.
Задержки увеличивали риск. Шансы взойти на гору и спуститься с нее в целости и сохранности зависели от того, сумеем ли воспользоваться «погодным окном». В противном случае возрастает возможность застрять на спуске, если резко ухудшится погода. А ночевать на высоте мы не планировали.
Поэтому мы взяли с собой лишь самое необходимое снаряжение, кислород, запасную веревку и немного личных вещей. Цель была штурмовать гору без остановки и пытаться не заснуть во время коротких передышек, потому что стоит убрать ногу с педали, и смерть уже тут как тут.
– Ребят, когда веселимся в Катманду, можно без проблем танцевать до шести утра, – сказал я. – С этим никаких проблем, но подъем на Канченджангу – нечто особенное. Наша жизнь в случае успеха может здорово измениться. Поэтому отдыхать не придется.
Весь фокус состоял в том, чтобы психологически перестроиться и переосмыслить предстоящую работу на склоне. Эмоционально мы справлялись прекрасно, проходя метр за метром вверх, однако физически подъем давался очень тяжело.
Несмотря на мой относительно скромный опыт восхождений, я порою мог предчувствовать надвигающуюся катастрофу на горе, так же как в ходе боевых действий удавалось предугадывать неприятности. Профессиональный солдат может оставаться достаточно бдительным и действовать правильно, даже если не сосредоточен целиком на выполнении задания. Скажем, как человек, который ведет автомобиль и при этом беседует с пассажиром. Если по ходу движения возникает проблема, водитель успевает среагировать и, например, сбросит скорость. Точно так же спецназовец понимает, что что-то произойдет, просто наблюдая за поведением местных жителей. Если они внезапно исчезают с улицы, скрываясь в домах или переулках, значит, держи ухо востро и жди атаки.
Мы поднялись выше третьего лагеря, когда я вдруг испытал знакомое чувство беспокойства: назревали неприятности. Мы поднимались по крутому ледовому склону, постепенно догоняя шедшего выше альпиниста. Держать темп было непросто, но мы продолжали подъем, только Гесман вновь отстал. Парень, шедший выше нас, оказался чилийцем. Он поднимался очень медленно, и нужно было обогнать его, чтобы вовремя достичь вершины и безопасно спуститься. Я понял, что чилиец далеко не в том состоянии, чтобы совершить успешное восхождение, – он был совершенно измучен, это было заметно даже на расстоянии. Самое правильное в таком случае – развернуться и уходить вниз, но он упорно продолжал подъем.
Я понимал его. Кто решается на восхождение на восьмитысячник, ставит перед собою цель. Опытным альпинистам нравится самосовершенствоваться. Кто-то идет на гору, чтобы привлечь внимание и собрать средства на благотворительность. Многие люди так преодолевают психические проблемы, например посттравматическое стрессовое расстройство, или отмечают излечение от тяжелого недуга, например от рака. Кто-то жаждет установить личный рекорд или преследует более значительные цели.
Судя по тому, что я узнал об этом чилийце по имени Родриго Виванко в базовом лагере, он как раз подходил под последнюю категорию. До сих пор еще ни один чилиец не побывал на Канченджанге, и сразу два альпиниста из этой страны в тот день устремились к вершине. Родриго шел без кислорода и по понятным причинам оказался на склоне значительно ниже своего соперника, который восходил с кислородным баллоном. И мысль о том, что он будет не первым, сильно давила психологически.
Когда мы поравнялись с Родриго, я отметил, что он тяжело дышал, а движения его были замедленны. Он очень устал.
– Слушай, уже поздно, – сказал я чилийцу, – а до вершины далеко, поэтому будь очень-очень осторожен.
Он кивнул, но сдаваться не собирался:
– Нет, я пойду. Пойду дальше!
– Дело твое, – ответил я, – но до вершины еще очень далеко, а ты идешь медленно.
Я никак не мог воздействовать на него. Если бы он был членом моей команды, я бы просто приказал ему спускаться, если бы платным клиентом – отправил вниз в сопровождении гида. Сейчас же я мог только советовать, но Родриго не послушался совета. А я чувствовал, что добром его затея не кончится. Стоило еще раз внимательно проанализировать ситуацию.
Родриго уже был в плохом физическом состоянии. Но когда именно его силы иссякнут – на пути к вершине или на спуске? Достаточно ли у нас сил, чтобы помочь ему, если что-то случится? Возможно, да. Гесман, правда, тоже ослабел, но втроем мы как-то справимся в экстренной ситуации.
Получится ли взойти, а на спуске прихватить с собой Родриго, если ему понадобится помощь? Я чувствую себя вполне сносно, вершина – в зоне досягаемости, так что да.
Занявшись альпинизмом, я довольно быстро понял, что самое главное – уметь не обманывать себя. На горе от себя не убежишь, не спрячешься. Главной мыслью в тот момент было убедить Родриго повернуть, но когда он отказался, я вновь переключился на свою волну и сосредоточился на восхождении в рамках проекта.
Мне нужно взойти на четырнадцать гор за семь месяцев. Канченджанга – следующая в списке. Поэтому я иду вверх.
К счастью, я не занимался самообманом и реально оценивал себя и как человека, и как альпиниста. Ждать, что Родриго соберется и пойдет быстрее, не имело смысла. Идти за ним в ожидании, что он отстегнется от веревки и пропустит нас вперед, значило терять время. Родриго выработал свой ресурс. Поэтому мы с Мингмой выстегнулись, обогнали чилийца и пошли дальше вверх по веревке в первых лучах солнца. Но это был лишь первый такой маневр в тот день. На маршруте было полно людей, которые перемещались и вверх, и вниз по веревке. Те, кто подходил к вершине, казались очень мотивированными и целеустремленными. Спускавшиеся альпинисты выглядели совсем иначе: кто-то был сильно измотан, кто-то нервничал. Некоторые вообще находились на грани выживания, потому что растратили все силы еще на восхождении. Одним из таких оказался индийский альпинист, который без сил лежал возле одной из скал и не мог идти ни вверх, ни вниз. С ним находился гид-шерп, и теперь оба они столкнулись с жуткой реальностью. Канченджанга раскрыла их самообман.
* * *
Мы поднялись на вершину около полудня 15 мая. Обняв Мингму, я испустил победный клич и полез в рюкзак – нужно было сделать фотографии и достать вымпелы, которые я планировал оставить на вершине. На одном был логотип Project Possible, на другом – эмблема Специальной лодочной службы.
– Вот так, – крикнул я и процитировал девиз службы, – силой и хитростью, одна-единственная СПС!
С вершины были видны Эверест, Макалу и Лхоцзе – три заключительных восьмитысячника в рамках первой фазы проекта. Где-то здесь, по горам, проходит граница, отделяющая Непал от Китая и Индии. День стоял прекрасный, держалась отличная погода, небо над головой было чистым. Однако времени оставалось мало – всего несколько часов светового дня. К счастью, измотанный Гесман скоро тоже добрался до вершины. Но кто знает, что ждет внизу? Пора отправляться в долгий путь домой. Я уже настроился на то, что будут неприятности, возможно, придется спускать с горы Родриго.
Однако драматические события начались почти сразу. Индийский альпинист, которого мы видели по пути наверх, и его шерп застряли пятьюдесятью метрами ниже. Гид оказался в патовой ситуации, которая часто возникает, когда физически еще крепкий товарищ по команде пытается помочь ослабевшему, уговаривает его подняться и продолжить спуск и сам теряет силы и быстро становится недееспособным. В результате оба умирают. Примерно то же сейчас грозило индийцу и шерпу.
Мы попытались поднять их обоих на ноги.
– Что случилось? – спросил я.
Похоже, что у индийца началась горная болезнь. Шерп покачал головой.
– У него кончился кислород. И у меня тоже. Он не может сдвинуться с места, а я не могу бросить его здесь и пытаюсь убедить пойти вниз. Но он не двигается, потому что уверен, что следующий шаг станет для него последним.
Я словно видел перед собой автомобильную катастрофу в замедленном воспроизведении.
– Мы видели вас, когда шли наверх, с тех пор вы так и сидите на одном месте?
– Да, – сказал шерп, – этот парень не может и шагу ступить.
Я склонился к альпинисту:
– Как тебя зовут, парень?
Но вместо него ответил шерп:
– Биплаб его имя. Он перестал разговаривать.
Я осмотрел индийца. Он был в сознании, но я не смог понять, что у него, отек легких или отек мозга. Шерп тоже был плох, хотя еще держался на ногах и мог медленно идти.
Бросать их здесь нельзя, они не спасутся, поэтому Мингме, Гесману и мне оставалось лишь попробовать помочь им спуститься, причем быстро. Судя по всему, кислород даст силы Биплабу, чтобы хоть как-то прийти в себя, но если его не спустить по крайней мере до четвертого лагеря, он, скорее всего, погибнет.
Плохо то, что основным препятствием было в большей степени не физическое, но психическое истощение. Биплаба буквально парализовало от страха.
– Мы отведем тебя домой, – сказал я, помогая ему встать на ноги.
Мингма отдал свой кислородный баллон Биплабу. Несмотря на то что воздух на такой высоте очень разрежен, Мингма мог несколько часов работать без серьезных последствий для организма, и он стал помогать шерпу.
– Давай воспользуемся самым большим нашим преимуществом – скоростью, – сказал я. – Единственный шанс выжить у этих двоих – спуститься. Самое хорошее средство для всех нас – это кислород.
Я связался по рации с базовым лагерем.
– Ребята, это Нимс. Мы встретили двух альпинистов, у них проблемы. Мы отдали им свой кислород. Мы сможем провести спасательную операцию, но нам нужно больше кислорода. Сможет кто-нибудь из четвертого лагеря добраться до нас с баллонами?
Читать бесплатно другие книги:
