Двойная звезда. Звездный десант (сборник) Хайнлайн Роберт

– Да неужели? – спросил мистер Дюбуа, холодно глядя на нее. – Уверен, властям Карфагена интересно было бы это услышать. Не желает ли твоя мама их просветить? Или, может, этим займешься ты?

Они и раньше цапались – раз нельзя провалить экзамен, нет нужды задабривать мистера Дюбуа.

– Да вы смеетесь надо мной! – взвилась на дыбы моя одноклассница. – Карфаген давным-давно разрушен!

– Такое впечатление, что для тебя это новость, – мрачно произнес учитель. – Ну а раз ты в курсе, ответь: что, если не насилие, решило судьбу Карфагена, причем раз и навсегда? И вовсе не над тобой персонально я смеюсь, а над непростительно глупыми идеями, которые втемяшивают в детские головы. Я всегда презирал тех, кто этим занимается, – и меняться не собираюсь. Тем, кто цепляется за развенчанную историей, а следовательно, безнравственную доктрину «насилие ничего не решает», советую вызвать духов Наполеона Бонапарта и герцога Веллингтона. Пусть они подискутируют на эту тему, а арбитром будет дух Гитлера. В жюри можно пригласить маврикийского дронта, бескрылую гагарку и странствующего голубя.

Насилием, грубой агрессией в истории человечества закрыто больше вопросов, чем любыми другими средствами, а кто считает иначе, тот предается самообману в наихудшем смысле этого слова. Любое племя, забывшее сию фундаментальную истину, непременно поплатится жизнью или свободой.

Учитель тяжело вздохнул:

– Еще один год, еще один класс – и еще один мой провал. Напичкать ребенка знаниями нетрудно, но как добиться, чтобы он думал? – И вдруг мистер Дюбуа наставил культю на меня. – Вот скажи, в чем состоит нравственное различие между военным и штатским?

– Это различие, – ответил я, тщательно выбирая слова, – лежит в сфере гражданского мужества. Военный несет личную ответственность за безопасность государства, членом которого является, и защищает его, при необходимости даже ценой собственной жизни. Штатский человек такой ответственности не несет.

– Все по учебнику, буква в букву, – брезгливо поморщился мистер Дюбуа. – Сам-то хоть понял, что сказал? А если понял, неужели поверил?

– Э-э-э… Не знаю, сэр.

– Конечно не знаешь! Сомневаюсь, что кто-нибудь из вас признает «гражданское мужество», даже если оно подойдет и залает вам в лицо! – Он глянул на часы. – Ладно, закончили. Совсем закончили. Может, и встретимся еще когда-нибудь, в более приятных обстоятельствах. Вольно, разойтись.

Потом был выпускной вечер, через три дня – мой день рожденья, а спустя почти неделю – день рожденья Карла. За этот срок я так и не сказал другу, что в армию не пойду. Вероятно, он догадывался, но не задавал вопросов – стеснялся, как и я.

На другой день после Карловых именин я с ним встретился, и мы вместе пошли в вербовочный пункт.

И столкнулись на ступеньках госучреждения с Карменситой Ибаньес, нашей одноклассницей. Благодаря существованию таких прелестниц радуешься своей принадлежности к двуполому биологическому виду. Кармен не была моей девушкой, да она вообще ничьей девушкой не была. Ни с одним парнем не встречалась дважды, хотя со всеми нами держалась любезно. Я с ней был неплохо знаком по той единственной причине, что она часто плавала в нашем бассейне, имевшем поистине олимпийскую длину, и обычно приходила в сопровождении нового мальчика. Иногда являлась одна, но это по настоянию моей мамы, считавшей, что Кармен «хорошо влияет» на меня. Тут, пожалуй, мама была права.

Заметив нас, Кармен задержалась у входа и улыбнулась:

– Привет, ребята.

– Привет, Ochee Chyornya, – откликнулся я. – Каким ветром тебя сюда занесло?

– А самому догадаться трудно? У меня сегодня день рожденья.

– Серьезно? Мои поздравления.

– И я иду в армию.

Я ахнул от изумления, и Карл, похоже, растерялся не меньше моего. Но Карменсита – это Карменсита. Она о себе слухов не распускает и свои проблемы решает сама.

– Кроме шуток? – Мне не пришло в голову ничего поумнее.

– Да какие тут шутки? Выучусь на пилота космического корабля. Ну, хотя бы попытаюсь.

– Наверняка получится, – поспешил вставить Карл. – У тебя для этого есть все данные.

Сколько раз я потом убеждался в его правоте!

Кармен невысока и отлично сложена, у нее отменное здоровье и превосходные рефлексы, скучные соревнования по прыжкам в воду она превращает в увлекательное шоу и как орешки щелкает любые задачи. Сам-то я выпустился с оценкой «С» по алгебре и «B» по деловой арифметике, а Кармен мало того что изучила все математические дисциплины в рамках школьной программы, так еще и прошла высший курс где-то на стороне. Зачем малютке Ибаньес понадобилась математика? Этим вопросом я никогда не задавался. Когда любуешься таким вот ходячим украшением планеты, тебя не интересует его практическое применение.

– Мы… – заговорил Карл, – то есть я тоже хочу завербоваться.

– Оба хотим, – сказал я.

Нет, это не разум принял решение, а рот вдруг зажил собственной жизнью.

– Правда?! Вот здорово!

И я твердо добавил:

– Я тоже стану космическим пилотом.

Это не вызвало смеха, Карменсита ответила со всей серьезностью:

– Замечательно! Надеюсь, будем видеться на тренировках.

– На встречных курсах? – хмыкнул Карл. – Не столкнитесь только.

– Карл, не говори ерунды! На Земле, конечно. А ты тоже хочешь в пилоты?

– Я? – переспросил мой друг. – Нет, грузовик водить – это не по мне. Да ты же мою натуру знаешь. Пойду в «Космические исследования и разработки», если возьмут. Электроника.

– Грузовик водить! Ну надо же! Надеюсь, тебя на Плутон загонят, намерзнешься там досыта. Хотя нет, конечно, я тебе желаю только удачи. Ну что, идем?

Мы поднялись по ступенькам в ротонду; там, огороженный барьерами, находился вербовочный пункт. За столом сидел флот-сержант в парадной форме, яркой, как цирк шапито; вся грудь – в планках незнакомых мне орденов. От правой руки осталось так мало, что китель ему сшили вовсе без рукава… А подойдя к барьеру, я увидел, что у военного и ног нет.

Но его это как будто нисколько не смущало.

– Доброе утро, – поздоровался Карл. – Я хочу вступить в армию.

– Я тоже, – добавил я.

Сержант не обратил на нас ни малейшего внимания. Но, даже сидя, ухитрился отвесить поклон нашей спутнице:

– Доброе утро, юная леди. Чем могу быть вам полезен?

– Я намерена вступить в ряды вооруженных сил.

– Славная девочка! – улыбнулся военный. – Беги в двести первую кабинку, обратись к майору Рохас, она займется тобой. – Потом оглядел Кармен с головы до ног. – В пилоты?

– Если можно.

– Наверное, годишься. Иди к мисс Рохас.

Кармен вышла, поблагодарив сержанта и бросив нам:

– Увидимся.

Военный наконец уделил внимание нам с Карлом. Но наша внешность, в отличие от внешности Кармен, не доставила ему ни малейшего удовольствия.

– Итак? – спросил он. – Куда? В трудовой батальон?

– Что вы! – запротестовал я. – Конечно нет! Я хочу стать пилотом.

Он присмотрелся ко мне и равнодушно перевел взгляд:

– А ты?

– Меня интересует Научно-исследовательский корпус, – важно проговорил Карл. – Особенно область электроники. Полагаю, у меня хорошие шансы.

– Хорошие, если ты годишься для этого дела, – проворчал сержант, – но плохие, если ты пустышка без ума и таланта. Парни, вы хоть догадываетесь, почему я сижу тут перед вами?

Я не понял вопроса.

– Почему? – буркнул Карл.

– Да потому, что государству совершенно наплевать, вступите вы в армию или нет! Нынче мода такая, многие, даже слишком многие желают отслужить солдатский срок, получить право голоса, нашить ветеранскую ленточку на лацкан… даже не побывав ни в одном бою. Но если вы рветесь служить и я не в силах вас отговорить, то армия вынуждена вас принять, по той единственной причине, что это вам гарантировано Конституцией. Там сказано: любой мужчина и любая женщина по праву рождения может отслужить в вооруженных силах и получить полноценное гражданство. Но это не отменяет того печального факта, что нам не обеспечить достойной службой всех желающих, а славный кухонный патруль отчего-то не пользуется популярностью. Не каждый способен стать настоящим солдатом, а ненастоящие на войне без надобности, поэтому отбирается только наиболее пригодный материал. Вы хоть представляете себе, чего стоит воспитать бойца?

– Нет, – честно ответил я.

– Две руки, две ноги и тупая башка – по мнению обывателя, этого вполне достаточно. Допускаю, раньше, в эпоху пушечного мяса, обыватель был прав. Наверное, Юлию Цезарю ничего другого и не требовалось. А в наше время все иначе, сегодняшний рядовой – специалист такой высокой квалификации, что и в любой иной области деятельности легко станет мастером. Мы дураков не держим, это непозволительная роскошь. Поэтому тем, кто желает отслужить, но не обладает нужными нам качествами, предлагается длинный список грязных, вредных, противных работ. С такой службы многие убегают, поджав хвост, раньше срока, а кто не убегает, тот всю жизнь помнит, чего стоит право голоса, и дорожит им. Возьмем, к примеру, девчушку, которая с вами пришла. Она хочет выучиться на пилота, и надеюсь, у нее получится – хорошие пилоты нам нужны, их всегда не хватает. А если не получится, дослуживать придется в Антарктике, и эти прелестные глазки покраснеют, не видя другого света, кроме искусственного, а ручки загрубеют от изнурительной черной работы.

Хотелось возразить, что Карменсита в крайнем случае займется компьютерным программированием космических рейсов, ведь она в математике дока, но сержант не дал мне и рта раскрыть.

– Так что, детки, моя работа – охлаждать ваш пыл. Вот, взгляните. – Он крутанулся вместе с креслом, на тот случай, если мы еще не заметили отсутствие ног. – Предположим, вы не отправитесь на Луну копать туннели, не попадете в биолабораторию, где на самых никчемных солдатиках испытывают новые хвори. Предположим, мы все-таки сделаем из вас бойцов. Но полюбуйтесь на меня: итог вашей службы может быть и таким. А то и похуже: вы получите земельный участок метр на два, а ваша родня – телеграмму с глубокими соболезнованиями. Именно это, скорее всего, и случится – в нынешние времена на ученьях и в бою раненых бывает мало. Если все-таки попадете туда, то, скорее всего, вернетесь домой в гробу. Я – редкое исключение, мне повезло… Хотя вряд ли вы это считаете везеньем. – Выдержав паузу, он добавил: – Так что не пойти ли вам, мальчики, обратно к мамкам, а? Отучитесь в колледже, станете аптекарями или там страховыми агентами… Армия – не детский летний лагерь. Служба трудна и опасна даже в мирное время, ее последствия иногда крайне печальны. Ни отпусков, ни романтических приключений. Ну так как?

– Я пришел, чтобы записаться, – ответил Карл.

– Я тоже.

– А вы в курсе, что не от вас зависит, где вы будете служить?

– Полагаю, мы все-таки можем высказать свои предпочтения?

– Безусловно, можете – в первый и последний раз за весь срок службы. И эти ваши предпочтения даже будут учтены уполномоченным по распределению рекрутов. Первым делом он справится, поступала ли на этой неделе заявка на леворуких стеклодувов – ежели именно это занятие вам по душе. С превеликим разочарованием узнав, что таковые требуются где-нибудь на дне Тихого океана, он протестирует вас на умственную и физическую работоспособность. Примерно в одном случае из двадцати он вынужден признать годность кандидата… но тут какой-нибудь шутник-кадровик присылает на вас совершенно неожиданную разнарядку. В девятнадцати же случаях рекруты проваливают тестирование и отправляются на Титан испытывать в полевых условиях снаряжение для выживания. – Сержант перешел на задумчивый тон: – А на Титане лютая стужа. Вы не поверите, как часто там ломается экспериментальное оборудование. Но испытывать его в реальных условиях необходимо, в лабораториях всех проблем не выявишь.

– Я могу работать с электроникой, – стоял на своем Карл. – Лишь бы работа была.

– С тобой все понятно. А как насчет твоего дружка?

Я колебался. Но вдруг осознал: если сейчас же не кинусь в омут головой, так и проживу всю жизнь сынком хозяина фирмы.

– Хочу попытать счастья.

– Ладно, будь по-вашему. Только не говорите потом, что я не предупреждал. Свидетельства о рождении с собой? И дайте-ка взглянуть на ваши удостоверения личности.

Через десять минут мы были уже на верхнем этаже; там нас ощупали, прослушали, просветили рентгеном. Я решил, что это и есть проверка физической пригодности: если ты здоров, врачи изо всех сил постараются сделать тебя больным. Не сумеют – значит, годен.

Я поинтересовался у доктора, какой процент отбраковывается по здоровью. Вопрос его удивил.

– Никого мы не отбраковываем, это законом запрещено.

– Чего-чего?! Ой, простите, доктор. Я хотел спросить, зачем тогда нужен этот стриптиз с гусиной кожей?

– Как это зачем? – Он размахнулся и стукнул молотком по моему колену; я дрыгнул ногой и задел его, но не сильно. – Надо же определить, на что годится рекрут по физическим данным. Даже если бы ты прикатил сюда в инвалидном кресле, слепой на оба глаза и потребовал, чтобы тебя взяли в армию, мы бы подыскали занятие, достойное такого идиота. Например, считать на пальцах волоски у гусениц. Единственная причина для отказа – засвидетельствованное психиатрами непонимание текста присяги.

– Ого! Э-э-э… Доктор, а вы уже были врачом, когда в армию завербовались? Или вас сочли подходящим для медицинской службы и отправили учиться?

– Меня? Учиться? – Вопрос возмутил его. – Юноша, неужели я похож на идиота? Я гражданский персонал!

– Ой!.. Простите, сэр.

– Да ладно, я не обиделся. Но армия – это для муравьев. Поверь, я знаю, о чем говорю. Я вижу, как парни уходят отсюда, и вижу, как они возвращаются – если возвращаются. То, что делает с ними служба, – чудовищно! Спрашивается, ради чего? Ради абсолютно номинальной политической привилегии, не дающей ни сентаво приварка? Большинству отслуживших даже не хватает ума и знаний, чтобы с толком распорядиться правом голоса. Знаешь, если бы решали мы, врачи… Впрочем, не будем об этом. А то еще подумаешь, что я веду изменнические речи, хотя у нас, вообще-то, свобода слова. Я только одно скажу: если умеешь считать до десяти, значит ты достаточно умен, чтобы вернуться домой, пока еще есть такая возможность. Все, юноша, бери эти бумаги и ступай к сержанту-вербовщику. И поразмысли над моими словами.

Я вернулся в ротонду. Карл уже был там. Просмотрев мои бумаги, флот-сержант мрачно изрек:

– Похоже, здоровьем вас бог не обидел, чего не скажешь об уме. Минутку подождите, я позову свидетелей.

Он нажал на кнопку, и появились два официальных лица женского пола. Одна – старая бой-баба, а другая ничего, симпатичная.

Сержант ткнул пальцем в бланки медицинского освидетельствования, в метрики, в удостоверения личности и с пафосом изрек:

– Я пригласил вас, дабы вы, каждая самостоятельно, ознакомились с наличествующими документами, подтвердили их принадлежность присутствующим здесь молодым людям и удостоверили их юридическую силу, если таковая не вызывает сомнений.

Женщины взялись за дело без пафоса – судя по всему, для них это была скучная рутина. Тем не менее они скрупулезно изучили все бумаги, сняли у нас отпечатки пальцев (опять!), а симпатичная вдобавок надела на глаз ювелирную лупу и сравнила отпечатки из свидетельства о рождении со свежими. Аналогичная кропотливая процедура была проделана и с подписями. Тут поневоле засомневаешься, что ты – это на самом деле ты.

– Выявлены ли признаки неспособности принять присягу? – спросил флот-сержант. – А если выявлены, каковы они?

– У обоих лиц, – ответила старшая, – к форме медицинского освидетельствования на общее состояние здоровья прилагается надлежащим образом заверенное заключение комиссии компетентных и полномочных психиатров, удостоверяющее полную вменяемость данных лиц, а следовательно, их способность принять присягу. Они не находятся под воздействием алкоголя, наркотиков или иных отупляющих веществ; также они не пребывают под гипнозом.

– Отлично. – Флот-сержант повернулся к нам. – Повторяйте за мной. «Я, достигший призывного возраста, по моей собственной воле…»

– «Я, – хором вторили мы с Карлом, – достигший призывного возраста, по моей собственной воле…»

– «…А не в силу принуждения, уговоров или каких-либо иных побудительных мотивов, будучи должным образом осведомлен о значении воинской присяги и предупрежден об ответственности за ее нарушение…»

– «…Вступаю в ряды Вооруженных сил Земной Федерации на срок не менее двух лет, с продлением, если того потребуют интересы службы».

На этом месте я слегка поперхнулся воздухом. Всегда почему-то считал, что в армию берут ровно на два года, хоть люди и рассказывали, как оно обстоит на самом деле. Это что же выходит, мы на всю жизнь впрягаемся в солдатскую лямку?

– «…Клянусь хранить и защищать Конституцию Федерации от всех внешних и внутренних врагов, хранить и защищать гарантированные Конституцией права и привилегии всех граждан и законопослушных резидентов Федерации, а также ассоциированных с нею государств и территорий. Клянусь неукоснительно исполнять и в пределах Земли, и за ее пределами носящие законный характер обязанности, поручаемые мне прямой и делегированной легальной властью…

…Клянусь неукоснительно исполнять носящие законный характер приказы и распоряжения главнокомандующего Вооруженными силами Земной Федерации и всех моих прямых воинских начальников, а также полномочных представителей государственной власти…

…И требовать такового исполнения от всех военнослужащих и иных лиц, принадлежащих как к человеческому, так и к иным разумным видам и находящихся у меня в законном подчинении…

…Будучи же с почетом демобилизован по истечении полного срока службы либо переведен в запас по истечении означенного срока, я стану выполнять все обязанности и обязательства, равно как и пользоваться всеми привилегиями гражданина Федерации, каковые обязанности, обязательства и привилегии включает в себя, не ограничиваясь ими, суверенное избирательное право. Этим правом я буду пользоваться до завершения естественного срока моей жизни, если не лишусь его в силу окончательного приговора, вынесенного судом суверенных избирателей…»

Ух ты! Мистер Дюбуа на уроке истории и нравственной философии разобрал присягу по косточкам и заставил нас вызубрить ее слово в слово. Но невозможно оценить по достоинству все величие этой клятвы, пока она не наедет на тебя в один прекрасный день стремительной и неудержимой джаггернаутовой колесницей.

Ну, по крайней мере эта процедура заставила меня почувствовать, что я больше не цивильный мальчишка с пустой головой и не заправленной в штаны рубахой. Еще непонятно, кем я буду, но уже ясно, кем перестал быть.

– «И да поможет мне в этом бог!» – дружно закончили мы, после чего Карл перекрестился, и симпатичная девушка тоже.

И снова мы – теперь уже все пятеро – оставили отпечатки пальцев и подписи. Нас с Карлом сфотографировали, вклеили в наши документы плоские цветные снимки. И вот наконец флот-сержант оторвал взгляд от бумаг:

– Эге, да я обеденный перерыв пропустил. Ребята, мне пора подкрепиться.

Я проглотил комок в горле:

– Гм… сержант…

– А? Я слушаю.

– Можно родителям звякнуть? Рассказать, как прошло?

– Можно даже кое-что получше.

– Сэр?

– Тебе предоставляется отпуск на сорок восемь часов. – И с ледяной улыбкой флот-сержант спросил: – А знаешь, что будет, если не вернешься?

– Э-э-э… Военный трибунал?

– Ну ты сказанул! Да ничего тебе не будет. Только в твоем личном деле появится запись «служба не пройдена», и о втором шансе даже не мечтай. Двое суток – «период охлаждения», за этот срок отсеиваются недоросли, которые на самом деле служить не хотят, а присягнули просто сдуру. Так мы экономим государственные денежки, а нежные детки и их родители экономят горькие слезы. Соседям ничего знать не нужно, и даже папе с мамой можешь не сообщать. – Он отодвинулся вместе со стулом от стола. – Так что увидимся послезавтра в полдень. Если увидимся. Не забудьте личные вещи.

Расставание вышло не из приятных. Папа сначала разбушевался, потом прекратил со мной разговаривать. Мама слегла в постель. Ушел я на час раньше, и никто со мной не попрощался, кроме утренней кухарки и прислуги.

Перед столом сержанта по вербовке я заколебался: надо ли отдавать честь? Решил не отдавать – все равно еще не умею.

Он поднял голову:

– А, это ты. Вот твои бумаги, неси их в двести первый кабинет, там начнутся твои мытарства. Не забудь постучаться.

Через два дня я узнал, что пилотом мне не быть. Спасибо врачам на медкомиссии, понаписавшим про меня всякие гадости: «слабое интуитивное восприятие пространственных форм», «низкая математическая одаренность», «недостаточная математическая подготовка»… И это притом, что «скорость реакции адекватная» и «зрение в норме». Впрочем, за последние два пункта я был благодарен врачам, а то уже подумывал, что счет на пальцах – это все мои достижения.

С позволения уполномоченного по распределению рекрутов я составил список моих предпочтений в приоритетном порядке, и меня четыре дня истязали непостижимо абсурдным тестированием на пригодность. Ну что они хотели выяснить, заставляя стенографистку срываться со стула и вопить: «Змеи!» Добро бы она при этом змеей в меня тыкала, а не безобидным куском пластмассового шланга.

Большинство устных и письменных тестов выглядели не менее дебильно, но экзаменаторам они почему-то безумно нравились, так что мне пришлось терпеть. Зато я охотно – и очень старательно – составлял список воинских ремесел, которым был не прочь себя посвятить. Естественно, верхними пунктами шли все космофлотские профессии (кроме пилота). Я бы согласился и на техника по обслуживанию энергоотсека, и даже на кока – лишь бы не в армию, лишь бы путешествовать.

Далее следовала разведка – у шпиона тоже есть шансы поглядеть на мир, да и не так уж скучна, по моим представлениям, эта служба. (Я заблуждался, но это не важно.) Потом шла психологическая война, химическая война, биологическая война, боевая экология (что за штука – непонятно, но звучит интересно), Логистический корпус (тут вышла ошибочка: логика, по которой я готовил выступление для школьного дискуссионного клуба, и логистика оказались совершенно разными понятиями) и еще с десяток профессий. В самом низу после некоторых колебаний я поставил кинологическую службу и пехоту.

Различные небоевые вспомогательные службы не вошли в этот список, меня привлекали только настоящие войска. И черт с ним, пусть меня даже используют в качестве лабораторного животного или спровадят террифицировать Венеру. Утешительный приз всяко лучше, чем никакой.

Мистер Вайсс, уполномоченный по распределению, вызвал меня через неделю после принятия присяги. Этот специалист по психологической войне успел выйти в отставку майором и вернуться на действительную службу, получив должность в войсках тылового обеспечения. Однако он носил штатское и требовал, чтобы к нему обращались просто «мистер». С ним можно было разговаривать по-свойски, не напрягаясь.

Список облюбованных мною профессий лег к нему стол вместе с результатами тестирования. Войдя в кабинет, я увидел у мистера Вайсса в руках мой табель успеваемости – и обрадовался, ведь в школе я учился неплохо. Конечно, зубрилой не слыл и в отличники не рвался, но зато прошел все предметы, кроме одного, и не срезался на экзаменах. Да и внеклассная деятельность выглядела солидно: секция плавания, дискуссионный клуб, команда легкоатлетов, казначей класса, серебряная медаль ежегодного литературного конкурса, председатель оргкомитета Бала выпускников и все такое прочее. Вполне приличная биография, к тому же записанная в табеле.

Когда я подошел к столу, уполномоченный поднял взгляд, сказал: «Присядь, Джонни» – и снова уткнулся в табель. Потом отложил его и спросил:

– Собак любишь?

– А?.. Да, сэр.

– И как сильно ты их любишь? Разрешаешь псине спать на твоей койке? Кстати, где сейчас твоя собака?

– Э-э-э… Вообще-то, сейчас у меня нет собаки, сэр. Раньше был пес, но на кровать не забирался. Мама не разрешала держать собак в доме.

– Но ты же пускал его тайком?

– Э-э-э…

Мама не злится, если что-то делается наперекор ее воле, но у нее есть привычка обижаться всерьез и надолго. Я хотел было объяснить это мистеру Вайссу – и передумал.

– Нет, сэр.

– Гм… А неопса ты когда-нибудь видел?

– Да, сэр, один раз. Два года назад на выставке в «Театре Макартура». Но из-за этих неопсов подняло шум Общество по предотвращению жестокого обращения с животными.

– Позволь, я расскажу, как обстоит с этим дело в Кинологическом корпусе. Неопсы – не просто говорящие собаки.

– Того, в «Театре Макартура», я не понял. Они что, правда говорить умеют?

– Умеют. Надо только собственное ухо приучить к их произношению. Пасть неопса не способна произнести «б», «м», «п» и «в», но есть эквиваленты, и к ним привыкнуть несложно. Такое бывает у людей с расщеплением твердого нёба, разве что звуки искажаются другие. Во всем же прочем неопесья речь такая же внятная, как у людей.

Тем не менее нео – не говорящая собака. Это даже вообще не собака, а плод искусственных мутаций, симбионт, выведенный из семейства псовых. Обученный нео в шесть раз умнее среднестатистического пса, то есть он практически ровня нашему человеческому дебилу. Хотя по отношению к нео такое сравнение несправедливо. Дебил – это отклонение от нормы, дефект, а нео своего рода гений, причем эта гениальность – норма. – Мистер Вайсс нахмурился. – При условии, что он живет в симбиозе. В этом-то и проблема. Мм… Ты еще слишком молод, чтобы жениться, но женатых, конечно, видел, по крайней мере твоих родителей. Можешь себе представить брак с неопсом?

– Чего? А-а-а… Конечно нет.

– В кинологической службе эмоциональные отношения человек – собака и собака – человек гораздо ближе и важнее, чем эмоциональные отношения в большинстве браков. Если погибает хозяин, мы немедленно усыпляем неопса! Из жалости. Больше мы ничего для бедной твари сделать не можем. А если погибает неопес… человека усыпить нельзя, хотя это было бы самым простым решением. Хозяина в смирительной рубашке мы отправляем в госпиталь, и там он постепенно приходит в себя. – Мистер Вайсс взял авторучку и сделал пометку. – Вряд ли мы рискнем взять в кинологи парня, не способного обхитрить маму, чтобы собака ночевала в его комнате. Давай рассмотрим другие варианты.

Только в этот момент стало ясно: все профессии, предшествовавшие в списке кинологической, для меня были недоступны. А теперь снят и этот пункт. Я до того опешил, что едва не пропустил мимо ушей следующие слова мистера Вайсса. Эти слова звучали задумчиво и отстраненно, как будто он вовсе не обращался ко мне, а вспоминал кого-то далекого, давно покинувшего сей мир.

– Я сам был половинкой кинологической пары. Когда мой нео перешел в разряд безвозвратных потерь, меня полтора месяца продержали на успокоительных, а после перевели в другую службу. Джонни, вот ты столько разных курсов закончил – почему не научился чему-нибудь полезному?

– Сэр?

– А теперь уже поздно… Ладно, забудь. Мм… Похоже, о тебе хорошего мнения учитель истории и нравственной философии. Пишет, ты не глуп, а всего лишь невежествен и предвзят, но в этом вина не твоя, а твоего окружения.

– Он правда так написал? – поразился я.

– Я хорошо его знаю. Поверь, это высшая похвала.

«Невежествен», «предвзят» – мне это похвалой вовсе не показалось. Вот же старый высокомерный сухарь!

– И парень, получивший «С» с минусом за сочинение на тему «О роли телевидения», не может быть совсем безнадежным. Думаю, нам стоит учесть рекомендацию мистера Дюбуа. Как насчет пехоты?

Я выходил из Федерального здания подавленным, но не сказать что несчастным. Все-таки я теперь военный; в кармане документ, подтверждающий этот факт. Меня не отправят на свалку для неизлечимых тупиц.

Несколько минут назад закончился рабочий день, в здании оставался только малочисленный ночной персонал да несколько захлопотавшихся клерков. В ротонде мне встретился человек, который уже шел к выходу. Вроде я где-то видел раньше это лицо…

А он встретил мой взгляд и кивнул как знакомому. И отрывисто проговорил:

– Добрый вечер. Тебя еще не отправили?

Ну да, это флот-сержант, который нас с Карлом привел к присяге. У меня аж челюсть отпала: он в цивильном, на двух ногах и при обеих руках.

– Добрый… вечер… сержант… – пролепетал я.

Он безошибочно прочитал выражение моего лица, окинул себя взглядом и улыбнулся:

– Успокойся, парень, мне не надо после работы выглядеть пугалом для добровольцев. Так ты получил назначение?

– Только что, сэр.

– Куда?

– В мобильную пехоту.

Он расплылся в счастливой улыбке и протянул руку:

– Мои войска! Дай пять, дружище! Мы из тебя сделаем солдата! Если не прикончим в ходе подготовки. Впрочем, может случиться и то и другое.

– А это хороший выбор? – с сомнением спросил я.

– «Хороший выбор»? Сынок, это единственный выбор. Мобильные войска – это и есть армия. Все остальные – кнопкодавы или профессора. Они только подают инструменты, а работу делаем мы. – Он снова пожал мне руку и добавил: – Как устроишься, пришли открытку. Флот-сержант Хо, Федеральное здание. Дойдет. Удачи, парень.

Он расправил плечи, вскинул голову и ушел чеканным шагом.

А я взглянул на свои пальцы. Только что они держали правую руку флот-сержанта, которой у него на самом деле нет. Надо же, а ведь совсем как настоящая – теплая, и пожатие крепкое. Управляемый протез давно не диковина, но одно дело – читать про него, и совсем другое – познавать в ощущениях.

Я вернулся в гостиницу, где жили в ожидании отправки к месту службы новобранцы. Нам даже мундиры еще не выдали, только безликие комбинезоны – мы их носили днем, а вечером переодевались в свое. У себя в номере я занялся укладкой вещей для отправки домой – утром предстояло тронуться в путь. Вайсс предупредил, чтобы я не брал ничего лишнего. Солдату разрешается иметь семейные фотографии и музыкальный инструмент, на котором он умеет играть (я не умел, так что ко мне эта поблажка не относилась). С Карлом мы попрощались три дня назад, он получил-таки назначение в Научно-исследовательский корпус. Я за него был настолько же рад, насколько он расстроен вытянутым мною лотерейным билетом. Улетела и малютка Кармен, получившая звание кадет-гардемарин и испытательный срок, – быть ей пилотом, если выдержит подготовку. Я не сомневался, что выдержит.

Появился мой сосед по комнате.

– Ну как, получил направление? – спросил он.

– Ага.

– И куда?

– В мобильную пехоту.

– В пехоту? Ну ты лопух! Вот уж влип так влип.

Я возмущенно выпрямился и произнес:

– Прекрати! Мобильная пехота – лучший род войск в армии! Мы и есть армия! Мы всю работу делаем, а вы, никчемы, инструменты нам подаете!

Сосед расхохотался:

– Тебя ждет разочарование.

– Захлопни пасть! Не то кулаком заткну!

3

И будет пасти их жезлом железным…

Откр. 2: 27

Курс молодого бойца я проходил в северной прерии, в лагере имени генерала Артура Карри, вместе с парой тысяч таких же юных горемык. Под словом «лагерь» я подразумеваю территорию с минимумом стационарных сооружений, которые служили ангарами и складами. Мы ели и спали в палатках, остальное время жили на открытом воздухе, хотя в ту пору я не назвал бы это жизнью. Мне, выросшему в теплом климате, казалось, что Северный полюс лежит в пяти милях от лагеря. И даже не лежит, а так и норовит подползти. Не иначе настал очередной ледниковый период.

Согревала нас только физподготовка, благо заботами начальства ее хватало с избытком.

В первый день нас разбудили еще до зари. Такое чувство, будто и часа не проспал, – сказалась резкая смена часовых поясов. Просто не верилось, что я мог кому-то понадобиться посреди ночи.

Но начальство не шутило. Где-то репродуктор разразился военным маршем, и этот рев разбудил бы даже мертвого. Какая-то вредина, шагая по проходу между койками, орала: «Подъем! Выходи строиться! Галопом!» Едва я натянул на голову одеяло, вредина подскочила и сбросила меня на холодную и твердую землю.

И тут не было ничего личного – опрокинув койку, злодей даже не полюбовался на мое падение.

Через десять минут, в брюках, нательной рубашке и ботинках, я встал в неровную шеренгу. Из-за горизонта показался краешек солнца, и мы приступили к разминочным упражнениям. Командовал нами суровый, здоровенный, очень широкоплечий мужчина в такой же форме, что и на нас. Разница состояла лишь в том, что я себя ощущал плохо забальзамированным покойником, а этот тип весь лучился жизнью: до синевы побрит, в брюках с отутюженными стрелками, ботинки – хоть смотрись как в зеркало, и вообще он выглядел бодрым, отдохнувшим, готовым к любым свершениям. Такое впечатление, будто сон ему без надобности, достаточно техосмотра через каждые десять тысяч миль и периодической мойки.

– Р-разговорчики! – громыхнул он. – Р’няйсь! Смирно! Я борт-сержант контрактной службы Зим, ваш ротный. Обращаясь ко мне, отдавайте честь и говорите «сэр». Так же обращаться ко всем, у кого инструкторская палка. – Для наглядности он закрутил мулине принесенной тростью.

Накануне вечером, когда нас привезли в лагерь, я видел людей с этими тросточками и решил сам такой обзавестись – неплохо ведь смотрится. А теперь передумал.

– …Здесь не хватает офицеров, поэтому тренировать вас будем мы. Кто чихнул?

Молчание.

– КТО ЧИХНУЛ?!

– Я, – отозвался чей-то голос.

– Что – «я»?

– Я чихнул.

– Я чихнул, СЭР!

– Я чихнул, сэр. Простудился, сэр.

– Да ну? – Зим подошел к чихнувшему, упер ему трость в верхнюю губу прямо под носом и резко спросил: – Фамилия?

– Дженкинс… сэр.

– Дженкинс, – повторил Зим так, будто это нехорошее, даже ругательное слово. – Надо полагать, ты и ночью в дозоре чихнешь, потому что в носу засвербит? Чихнешь?

– Надеюсь, что нет, сэр.